Зависимость

Тове Дитлевсен

Зависимость

Часть I

1

Всё в комнате зеленое: стены, ковры, гардины — и я в ней всегда, словно на картинке. Каждое утро я встаю к пяти и сразу принимаюсь писать, сидя на краю кровати с поджатыми от холода пальцами ног, — на дворе середина мая, и больше не топят. В этой комнате сплю только я, потому что Вигго Ф. так долго жил один, что ему сложно привыкнуть засыпать с кем-нибудь под боком. Я всё хорошо понимаю, это мне как раз подходит, и тихие утренние часы принадлежат мне одной. Я пишу свой первый роман, и Вигго Ф. ничего об этом не знает. Думаю, если бы знал, то пытался бы вносить изменения и давать мне дельные советы, как молодым авторам «Дикой пшеницы», но от этого остановился бы поток предложений, весь день проносящихся в моей голове. Я пишу от руки на желтых листах писчей бумаги, потому что Вигго Ф. обязательно проснется, если я буду стучать на его шумной печатной машинке, такой старой, что ей место в Национальном музее. Он спит в комнате с видом на сад, и я бужу его только к восьми. Проснувшись, он, недовольный, бредет в ванную в белой ночной рубашке с красной каемкой. Тем временем я готовлю для нас кофе и намазываю маслом четыре ломтя белого хлеба. Особенно толстый слой — на его два куска, потому что он любит жирное. Я делаю всё, чтобы угодить ему, ведь я по-прежнему испытываю благодарность за то, что он на мне женился. Хотя здесь что-то и не так, я стараюсь об этом особо не думать. По необъяснимым причинам Вигго Ф. никогда меня не обнимает, и это немного беспокоит, почти как маленький камушек в ботинке. Беспокоит несильно — я считаю, что со мной что-то не в порядке и я так или иначе не оправдала его ожиданий. За кофе мы сидим друг напротив друга, он читает газету, и отвлекать его разговорами нельзя. Тогда смелость иссякает во мне, как песок в колбе часов, — не знаю отчего. Я не отрываясь смотрю на его двойной подбородок, вечно слегка дрожащий, — он растекается по краям накрахмаленного воротничка рубашки. Я не отрываясь смотрю на маленькие щуплые руки, которые двигаются короткими нервными рывками, и на седую шевелюру, похожую на парик, — его румяному лицу без морщин больше подошла бы лысина. Когда мы наконец-то обмениваемся словами, это какие-нибудь незначительные мелочи: что ему хочется на ужин или как нам избавиться от просвета в затемняющих шторах. Я радуюсь, когда он находит в газете что-нибудь подбадривающее — вроде того, что запрет на покупку алкоголя, введенный оккупантами на неделю, наконец снят. Я радуюсь, когда он улыбается мне своим единственным зубом, треплет по руке и, попрощавшись, уходит. Он не хочет заказывать зубные протезы, потому что, как он утверждает, мужчины в его семье обычно умирают к пятидесяти шести годам, а значит, ему осталось всего три и лишние расходы ни к чему. Его жадности не спрятать, и содержание меня, которое так много значит для мамы, сведено к минимуму. Он ни разу не купил мне ни одной вещи, и, когда мы вечером идем в гости к какой-нибудь знаменитости, он едет в трамвае, а мне приходится мчать рядом на велосипеде на огромной скорости, чтобы помахать ему, когда он того пожелает. Обязанность вести домашние счета лежит на мне, и, когда Вигго Ф. в них заглядывает, всё кажется ему слишком дорогим. Если вдруг что-то не сходится, то я приписываю рядом «прочее», но у него это вызывает недовольство, поэтому я стараюсь не забыть ни одной траты. Негодует он и из-за утренних визитов домработницы — ведь я сижу дома и ничего не делаю. Но я не могу и не хочу убирать, поэтому ему ничего не остается, кроме как согласиться. Я радуюсь, видя, как он пересекает зеленую лужайку по пути к трамвайной остановке, что прямо перед полицейским участком. Я машу ему и, отвернувшись от окна, совершенно забываю о существовании Вигго Ф., пока он снова не объявится. Я принимаю душ и изучаю себя в зеркале — мне всего двадцать, но кажется, что мы женаты целую вечность. Мне всего двадцать, но кажется, что за стенами зеленых комнат жизнь других людей проносится в ритме дроби барабанов и литавр, на меня же дни падают беззвучно, как пыль, — один точь-в-точь как другой.

Одевшись, я обсуждаю с фру Йенсен ужин и составляю список покупок. Фру Йенсен немногословна, скрытна, и ее слегка оскорбляет факт, что она больше не может хозяйничать здесь по своему усмотрению, как привыкла. Какая глупость, бормочет она, мужчина в его возрасте женится на молоденькой. Произносит она это не очень громко, чтобы мне не пришлось отвечать, и я совсем не хочу слышать, что она там бубнит. Я всё время думаю о своем романе, у которого уже есть название, хотя не вполне уверена, о чем он будет. Я просто пишу, и, может, выйдет хорошо, а может, и нет. Самое важное — я счастлива, когда пишу. Я счастлива и забываю обо всем вокруг, пока не приходит время вешать на плечо коричневую сумку и отправляться по магазинам. И меня снова охватывает утренняя темная печаль, потому что на улицах сплошь и рядом попадаются влюбленные пары. Они держатся за руки и смотрят друг другу в глаза глубоким взглядом — я почти не в силах вынести такое зрелище. Я задумываюсь о том, что никогда не была влюблена, кроме того короткого мгновения два года назад, когда возвращалась домой из «Олимпии» с Куртом за день до его отправления в Испанию, на гражданскую войну. Может, он мертв, а может, вернулся домой и нашел другую. Может, и не было никакой необходимости выходить замуж за Вигго Ф., чтобы выбиться в люди. Может, я поступила так только потому, что этого ужасно хотелось моей маме. Я тычу пальцем в мясо — проверяю, нежное ли оно. Этому меня научила мама. Стоимость записываю на маленьком листке, иначе забуду, пока доберусь до дома. Когда все покупки сделаны и фру Йенсен уходит, я снова забываю обо всем и молочу по клавишам машинки, пока это никому не мешает.

Мама часто заходит ко мне в гости, и вместе мы можем подурачиться. Через несколько дней после моей свадьбы она открывает шкаф и изучает весь гардероб Вигго Ф. Она зовет его Виггомэн: как и у других, у нее язык не поворачивается называть его просто Вигго. У меня тоже, потому что в этом имени есть что-то дурацкое, если, конечно, оно не принадлежит ребенку. Мама рассматривает всю его зеленую одежду на просвет и находит костюм, настолько изъеденный молью, что для носки он уже не годится. Из него фру Брун может сшить для меня платье, решает мама. Если ей пришло что-то в голову, то перечить просто бессмысленно, поэтому я сдаюсь без всякого сопротивления — и в надежде, что Вигго Ф. не кинется искать костюм. Какое-то время спустя мы приходим к моей семье. Это случается редко, потому что я просто не выношу его манеры общения с моими родителями. Он говорит громко и медленно, словно с отсталыми детьми, и тщательно выбирает темы, которые, как ему кажется, могли бы их заинтересовать. Мы сидим в гостях, и вдруг он тихонько толкает меня локтем в бок. Забавно, произносит он, покручивая усы между большим и указательным пальцами, ты обратила внимание, что платья у твоей матери — из той же ткани, что и костюм в моем шкафу? Мы с мамой вылетаем в кухню, сотрясаясь от смеха.

В этот период мы с мамой близки, потому что я больше не питаю к ней никаких глубоких и болезненных чувств. Она на два года младше своего зятя, и они только и болтают о том, какой я была в детстве. Я совершенно не узнаю себя в маминых описаниях, словно всё это о другом ребенке. Когда она заходит к нам, я прячу роман под замок в тумбе письменного стола Вигго Ф., готовлю кофе и мы пьем его за приятными разговорами. Беседуем о том, как хорошо, что моему отцу удалось быстро найти работу в мастерской Эрстед, о кашле Эдвина, обо всех тревожных сигналах, посылаемых внутренними органами мамы, — они стали мучать ее сразу после смерти тети Розалии. Мама кажется мне всё еще красивой и молодой. Она небольшого роста и стройная, а на лице, как и у Вигго Ф., почти нет морщин. Ее завитые волосы густы, как у куклы, и она всегда устраивается на краю стула, выпрямив спину и сложив руки на сумке. Она сидит в точности как тетя Розалия, когда та забегала «на минутку», но уходила лишь несколько часов спустя. Мама спешит домой, пока Вигго Ф. не вернулся из общества страхования от пожаров, потому что он часто является в плохом настроении и не любит, когда у нас гости. Он ненавидит всю конторскую работу, которую ему приходится выполнять, — и людей, которые окружают его целыми днями. Мне кажется, он недолюбливает каждого человека, если тот не особо одарен творчески.

Пройдясь после ужина по домашним расходам, Вигго Ф. обычно спрашивает меня, сколько «Французской революции» я осилила. Эта книга — основа моего образования, поэтому я стараюсь прочесть хотя бы несколько страниц в день. Я отношу тарелки, а он ложится на диван вздремнуть. Мой взгляд ненадолго падает на голубой шар перед полицейским участком, озаряющий стеклянным светом пустынную площадь. Тогда, опустив шторы, я сажусь читать Карлейля, пока Вигго Ф. не проснется и не потребует кофе. Пока мы пьем — если не собираемся в гости к кому-нибудь из знаменитостей, — пространство между нами заполняется причудливой тишиной. Кажется, мы всё сказали друг другу еще до свадьбы и со скоростью света исчерпали слова на двадцать пять лет вперед — я не верю, что он умрет через три года. Единственное, что занимает меня, — это мой роман, и если мне нельзя говорить о нем, то я не знаю, о чем еще можно. Месяц назад, сразу после оккупации, Вигго Ф. охватил страх, что немцы арестуют его за материал о концлагерях для хроники в «Социалдемократен». Мы много это обсуждали, и по вечерам объявлялись его настолько же напуганные друзья, у которых тоже что-то лежало на совести. Сейчас, кажется, они все забыли об этой угрозе и продолжают жить как ни в чем не бывало. Каждый день я пребываю в страхе, что Вигго Ф. спросит, прочитала ли я рукопись нового романа, который он собирается отправить в издательство «Гюлендаль». Текст лежит на его письменном столе, и я даже пыталась начать, но он так скучен, утомителен, полон таких витиеватых, неправильных предложений, что мне никогда его не осилить. Мне не нравятся его книги, что добавляет напряжения в наши отношения. Я не признаю́сь ему в этом, но и не хвалю его работы — просто отвечаю, что не разбираюсь в литературе.

Хотя домашние вечера грустны и монотонны, я всё же предпочитаю их вечерам в компании известных личностей. В присутствии этих людей меня охватывает застенчивость и неловкость, и мой рот словно набивается опилками, потому что я не в состоянии быстро реагировать на веселые замечания окружающих. Они обсуждают свои картины, свои выставки или свои книги и зачитывают свои только что сочиненные стихотворения. Для меня же писательство, как и в детстве, — нечто потаенное и запретное, постыдное; нечто, что ты делаешь в укромном уголке и только когда никто не видит. Меня спрашивают, что я сейчас пишу. Ничего, отвечаю я. Вигго Ф. приходит на помощь. Она пока что читает, объясняет он. Нужно много прочесть, чтобы писать прозу, и это будет ее следующим шагом. Он говорит обо мне так, словно меня рядом нет, и я радуюсь, когда наконец-то приходит пора уходить. В кругу знаменитостей Вигго Ф. ведет себя совсем иначе: смелее, самоувереннее, остроумнее — так же, как в первое время со мной.

Однажды вечером в гостях у художника Арне Унгерманна возникает идея собрать всех неизвестных молодых авторов «Дикой пшеницы», ведь они наверняка разбросаны по всему городу и очень одиноки. Быть может, они будут рады познакомиться друг с другом. Тове могла бы стать председателем союза, предлагает Вигго Ф. и любезно улыбается мне. Эта мысль наполняет меня радостью: молодых людей я вижу, только когда они поодиночке осмеливаются прийти к нам со своими работами, но и тогда едва отваживаются поднять на меня глаза, ведь я замужем за этим важным человеком. От восторга мне едва хватает сил выдавить из себя: он может называться «Клуб молодых художников», и эта идея вызывает всеобщие аплодисменты.

На следующий день я отыскиваю адреса в записной книжке Вигго Ф. и рассылаю очень официальное приглашение, где в нескольких словах предлагаю встретиться у нас дома в заранее выбранный вечер. Бросив письма в почтовый ящик рядом с полицейским участком, я уже представляю себе всеобщее ликование. Я убеждена, что молодые авторы сидят в промозглых съемных комнатушках по всему городу и так же несчастны и одиноки, как и я до недавних пор. Кажется, Вигго Ф. уже все-таки неплохо знает меня. Знает, что я устала от постоянного общения со стариками. Знает, что от жизни в его зеленых комнатах у меня щемит в груди и я не могу провести всю молодость, читая о Французской революции.

2

«Клуб молодых художников» стал явью, и жизнь снова наполнилась смыслом и обрела краски. Нас примерно десять-двенадцать молодых людей, и мы встречаемся вечером по четвергам в кафе в «Доме женщин»[1] — нам предоставляют помещение, если каждый выпьет чашку кофе. Без выпечки он стоит крону, у кого денег нет — занимают у тех, у кого есть. Встреча начинается с доклада важной птицы — знаменитости постарше, которая тем самым делает Вигго Ф. одолжение. Выступления я никогда не слушаю, потому что озабочена тем, что по окончании мне нужно подняться и выразить признательность. Я всегда произношу одно и то же. «Позвольте поблагодарить вас за этот великолепный доклад. С вашей стороны было очень любезно прийти». К нашему облегчению, важная птица обычно отказывается остаться и выпить с нами кофе. Тогда мы уютно и непринужденно болтаем обо всем на свете и редко вспоминаем, ради чего собрались. Лишь изредка кто-нибудь спросит меня: а ты знаешь, что думает Мёллер о двух стихах, которые я ему недавно отправил? Все в кружке называют его Мёллер и отзываются о нем с большим почтением. Благодаря ему они больше не безвестны, благодаря ему опубликовались и благодаря ему им повезло увидеть свои имена в рецензиях «Дикой пшеницы», вызывающих интерес у прессы. В клубе всего три девушки: Соня Хауберг, Эстер Нагель и я. Они — красивые и серьезные, с темными волосами, черноглазые и из зажиточных семей. Соня изучает литературу, Эстер работает в аптеке. Всем в клубе примерно по двадцать лет, за исключением Пита Хейна, который, кажется, не слишком жалует Вигго Ф. Пит Хейн досадует, что к одиннадцати мне надо быть дома: я никогда не могу пойти с ними в ресторан «Венгерский винный дом». Но я всегда держу слово: Вигго Ф. ждет меня — хочет узнать, как прошел вечер. Он сидит с кофе или бокалом вина, и я смотрю на него глазами своих приятелей и вот-вот решусь показать половину романа, но всё равно не могу себя заставить. У Пита Хейна круглое лицо и острый язык, которого я побаиваюсь. Вечером, провожая меня домой по темному, залитому лунным светом городу, он останавливается у канала или перед зданием Биржи с ее светящейся в темноте ярко-зеленой крышей, раскрывает мои ладони, словно книгу, и целует меня долго и страстно. Он спрашивает, почему я вышла за этого чудака, я — такая красивая, что могла бы заполучить любого. Я отвечаю уклончиво, потому что не люблю, когда кто-нибудь пытается сделать из Вигго Ф. посмешище. Уверена, что Пит Хейн не знает, каково быть бедным и продавать всё свое время, лишь бы выжить. Я испытываю всё нарастающую симпатию к Хальфдану Расмуссену — он невысокий, тощий, одет плохо и перебивается пособием. Мы с ним из одной и той же среды и понимаем друг друга. Но Хальфдан влюблен в Эстер, Мортен Нильсен — в Соню, а Пит Хейн — в меня. Это стало очевидным уже после нескольких встреч по четвергам. Я же не могу разобраться, влюблена ли в Пита Хейна. Меня переполняют эмоции от его поцелуев, но смущает, что он хочет всего и сразу: жениться, нарожать детей и представить меня одной своей очаровательной знакомой, поскольку считает, что я нуждаюсь в подруге. Зверушка, называет он меня, сжимая в объятиях.

Однажды вечером он приводит на встречу клуба девушку. Ее зовут Надя, и она определенно влюблена в него. Она выше меня, стройная, чуточку сутулая и с неровным и небрежным выражением лица, словно живет для других и ей никогда не хватает времени на саму себя. Мне она нравится безмерно. Работает Надя садовницей, ее отец — русский. Он разведен, и она живет у него. Надя зовет меня в гости, и однажды я принимаю приглашение, предварительно рассказав о ней Вигго Ф. Квартира у них большая и просторная. За чаем Надя забавляет меня историями о Пите Хейне. Она считает, что тот предпочел бы двух девушек сразу. Когда она с ним познакомилась, Пит был женат и сделал всё, чтобы Надя подружилась с его женой, прежде чем он ту бросил. Теперь они больше не общаются. Это своеобразная мания, спокойно говорит Надя. Она расспрашивает обо мне и советует развестись с Вигго Ф. Тогда эта идея приходит на ум и мне. Я рассказываю о нашей с ним неполноценной совместной жизни, она отвечает, что ей жаль, ведь таким образом он обрекает меня на бездетность. Посоветуйся с Питом, рекомендует она, пока он к тебе неравнодушен — всё для тебя сделает.

Так я и поступаю однажды вечером, когда мы в тишине стоим у канала, в котором вода плещется о камни набережной с нежным и ленивым звуком. Я спрашиваю Пита, что нужно для развода, и он обещает взять на себя все хлопоты, мне же нужно лишь открыться Вигго Ф. Пит обещает платить за меня, чтобы я могла жить в пансионе, и содержать лучше, чем с этим справляется Вигго Ф. Может, я и сама буду себя содержать, отвечаю я. Сейчас я работаю над романом. Говорю так непринужденно, как будто уже написала двадцать, а это двадцать первый. Пит просит дать почитать, но я объясняю, что никому не покажу, пока не завершу книгу. Тогда он спрашивает, приду ли к нему поужинать как-нибудь вечером. Он живет на улице Сторе Конгенсгаде в небольшой квартире, куда перебрался после развода. Приглашение я принимаю, а Вигго Ф. говорю, что мне нужно навестить родителей. Я вру ему впервые, и от этого стыдно, потому что он мне верит. Вигго Ф. сидит за письменным столом над «Дикой пшеницей»: вырезает из гранок иллюстрации, рассказы и стихи и наклеивает их на страницы старого номера. Он действует бережно, и его фигура с большой головой склоняется под зеленой лампой — он излучает что-то похожее на счастье: журнал он любит так, как другие любят свою семью. Я целую его в мягкие влажные губы, и неожиданно на мои глаза наворачиваются слезы. У нас было нечто общее, пусть и немногое — но всё же, и вот я начала это разрушать. Мне грустно, оттого что моя жизнь вот-вот станет такой сложной, как никогда прежде. Но я задумываюсь и о том, как странно, что я ни разу не шла наперекор чужой воле, по крайней мере всерьез. Возможно, задержусь, предупреждаю я, моей маме нездоровится. Не стоит меня дожидаться.

* * *

Ну что, спрашивает Пит весело, всё прошло нормально?

Да, отвечаю я и чувствую себя счастливой. После романа с Акселем я считала, что со мной что-то не так, но это оказалось неправдой. Мы поели и выпили, и я немного опьянела. Мы лежим в просторной кровати с балдахином, доставшейся Питу от его матери, врача-окулиста. В комнате много причудливых ламп, мебель современная, на полу — шкура белого медведя. В вазе у кровати стоит роза, которая уже начала терять лепестки. Она от Пита. Кроме того, он подарил мне платье из синего бархата, которому пока придется повисеть здесь. Забрать его домой я не могу. Я нюхаю розу. Она больше не верит в размножение почкованием, смеюсь я. Это мне пригодится, вскрикивает Пит и вскакивает с кровати совершенно голый. Он садится за письменный стол, хватается за ручку и бумагу и что-то записывает. Закончив, показывает мне. Это его грук[2] для «Политикен», куда он каждый день пишет по такому четверостишью — едкому или шутливому. На листе — строки:

Любимой розу я принес, оставил у постели. Всю ночь от жара лепестки так пламенно алели. Но лепесток за лепестком — и вот опал цветочек. Теперь не верит он, что мог размножиться из почек.

Я хвалю, и он отвечает, что мне полагается половина гонорара. Для Пита нет ничего запретного и постыдного в том, чтобы сочинять. Для него это как дышать.

Мёллера ждет сильный удар, злорадствует Пит. Когда вы поженились, все его друзья держали пари, сколько продержится брак — меньше или больше года. В срок больше года не верил никто. И Роберт Миккельсен позаботился, чтобы вы заключили брачный договор, — думал, что ты претендуешь на половину имущества мужа.

Какой же ты злобный, с удивлением бросаю я, какой же ты сложный.

Нет, отвечает Пит, просто я его недолюбливаю. Он паразитирует на художниках, сам таковым не являясь. Он совершенно не умеет писать.

Он тут ни при чем, замечаю я неловко. Мне не нравится, как ты отзываешься о нем. От этого у меня портится настроение. Я спрашиваю, который час, и мое короткое счастье медленно истекает. Комната наполняется прохладной серебристой тишиной, будто должно произойти что-то фатальное. Слов Пита я не слышу. Я думаю о Вигго Ф., который в свете настольной лампы склонился, работая над своим журналом. Я думаю о пари его друзей и о том, что сказать ему о разводе немыслимо. Иногда, произносит Пит нежно, ты так далеко и до тебя не достучаться. Ты такая очаровательная, и, кажется, я тебя люблю. Тебе можно писать, спрашивает он, почту приносят после его ухода на работу? Да, отвечаю я, можешь писать. На следующий день я получаю от него любовное признание. «Милая зверушка, — пишет он, — ты единственная, на ком я хотел бы жениться». Я в испуге звоню Вигго Ф. Что тебе надо? — спрашивает он раздраженно. Не знаю, говорю я, просто мне очень одиноко. Да брось ты, произносит он добродушно, я же приду вечером домой.

Я достаю роман и пишу, забыв обо всем на свете. Он почти готов. Я назову его «Обидели ребенка». Так или иначе речь идет обо мне, хотя со мной и не случалось того, что испытывают герои.

3

И ты, говорит Вигго Ф., покручивая усы — знак его хорошего настроения, — скрывала от меня всё это время?

Держа мой текст в руках, он смотрит на меня своими лучезарными голубыми глазами, настолько ясными, словно они только что из прачечной. Всё в нем чистое и аккуратное, и от него пахнет мылом и одеколоном. Он не курит — его дыхание свежее, как у ребенка.

Да, отвечаю я, хотела сделать сюрприз. Он действительно хорош?

Удивительно хорош, уверяет он, не придраться ни к одной запятой. Это несомненно большой успех.

Я чувствую, как от радости заливаюсь румянцем. В одно мгновение мне становятся безразличны Пит Хейн и планы развестись. Вигго Ф. — снова тот самый человек, о встрече с которым я мечтала всю жизнь. Он достает бутылку вина и разливает его по зеленым бокалам. Сколь[3], произносит он с улыбкой, поздравляю. Мы оба сначала хотим попробовать обратиться в «Гюлендаль», хотя там и не взяли мои стихи. Они только что приняли роман Вигго Ф., через который я никак не могла продраться. Он же считал, что я слишком молода, чтобы вникнуть в суть его книги, и здесь нечего поделать. В этот вечер нам вместе хорошо, точно до свадьбы, и мысли о словах, которые мне скоро предстоит ему сказать, кажутся такими же далекими и призрачными, как и мысли о том, что должно произойти через десять лет. В последний раз мы снова так по-настоящему близки. Мы наедине за плотными задернутыми шторами в зеленой гостиной, мы делим друг с другом то, чего еще не видел мир, разговариваем о моем романе, хотя и пора ложиться спать и мы оба зеваем между глотками вина. Вигго Ф. никогда не напивается и терпеть не может, когда это делают другие. Он много раз выставлял из дома Йоханнеса Вельцера, когда тот, пьяный, пылкий и потный, расхаживал туда-сюда и хвалился романом, над которым работает. Он убьет роман своей болтовней, говорит Вигго Ф. Он считает, что Йоханнес написал одну-единственную достойную строчку за всю жизнь: «мне дороги волнения и дальние путешествия». Впрочем, ясно как день, что пить нужно в меру и уходить вовремя. Собираются у нас часто. В такие моменты я иду в колбасную лавку на Амагерброгаде: как и моя мама, готовить совсем не умею, разве что самые простые блюда.

Однажды я рассказываю маме о своем намерении развестись. Рассказываю о Пите Хейне, обо всех его подарках, о его желании заняться моим будущим. Она хмурится и надолго задумывается. На улице, где живет моя семья, еще ни разу никто не разводился. Будут ругаться и драться как кошка с собакой, но не разойдутся ни за что. Возможно, развод принят только в высших кругах общества, хотя и непонятно почему.

А он на тебе не хочет жениться? — интересуется мама напоследок и, как всегда, когда ее что-то озадачивает, потирает нос указательным пальцем. Я говорю, что Пит об этом не упоминал, но наверняка женится. Я признаюсь, что больше не могу терпеть отношений с Вигго Ф., и каждый раз, когда он возвращается домой, сердце у меня так и ноет. Я объясняю, что этот брак был ошибкой для обеих сторон. Да, отвечает она, отчасти я тебя понимаю. Когда вы вместе идете по улице, смотритесь очень глупо, ведь он намного ниже тебя. Мама начисто лишена способности поставить себя на место других людей, что не позволяет ей сблизиться со мной, и меня это полностью устраивает.

Теперь после встреч клуба по четвергам я хожу к Питу Хейну, а Вигго Ф. говорю, что дискуссии после доклада сильно затягиваются и я как председательница не могу уйти первой. Я прошу не дожидаться меня и ложиться спать. Когда он спит, его ничем не разбудить, и он не узнает, во сколько я возвращаюсь. Но почему же, нетерпеливо допытывается Пит, ты не признаешься ему во всем? Я обещаю сделать это на следующий день, но в конце концов сомневаюсь, что когда-либо смогу рассказать, — боюсь его реакции. Меня страшат ссоры и перепалки — каждый раз с ужасом вспоминаю, как брат и отец бранились по вечерам и в нашей крошечной гостиной никогда не бывало мира и спокойствия. Если ты не можешь признаться, говорит Пит как-то вечером, просто съезжай. Ни на что, кроме собственной одежды, ты всё равно не претендуешь. Но я не могу — это слишком гнусно, слишком жестоко, слишком неблагодарно. Пит просит меня немного присматривать за Надей, такой несчастной из-за того, что он ее бросил. Я часто к ней заглядываю. Она сидит в кресле с металлическим каркасом, вытянув длинные ноги, и нервно потирает лицо, будто пытаясь стереть с него черты. Надя считает, что Пит опасен и создан, чтобы приносить женщинам несчастье. Теперь, когда он ее оставил, она собирается изменить свою жизнь: хочет поступить в университет и изучать психологию, потому что другие люди всегда интересовали ее больше, чем она сама. Это должно стать ее избавлением. Она произносит удрученно: и тебя он бросит. Однажды придет и скажет: я нашел другую, уверен, ты стойко примешь этот жестокий удар. Стойко примешь — это его любимое выражение. Надя также считает, что мне всё равно нужно развестись, а Пит может послужить для этого отличным поводом. Я не воспринимаю ее слова всерьез, ведь, в конце концов, это речи брошенной девушки, переполняемой злостью.

Иногда я немного устаю от Пита Хейна: я лежу в его объятиях, а он строит для меня планы на будущее. Устаю от его стремления организовать и взять на себя мою жизнь, словно я совсем не способна с ней справляться. Мне хочется, чтобы он оставил меня в покое. Хочется, чтобы всё шло своим чередом. Хочется перемещаться между ним и Вигго Ф., не теряя ни одного из них — и без весомых изменений. Я всегда избегаю изменений и чувствую себя защищенной, когда всё остается на прежних местах. Но так больше продолжаться не может. Теперь я спокойно смотрю на влюбленные пары на улицах, но отворачиваюсь при виде матерей с маленькими детьми. Я стараюсь не заглядывать в коляски и не думать о девочках с нашего двора, которые гордились, что дождались восемнадцатилетия, чтобы родить ребенка. Все подобные мысли я похоронила: Пит следит за тем, чтобы я не забеременела. Он уверяет, что поэтессам рожать не следует — женщин, которые могут это делать, хватает. Напротив, тех, кто умеет писать книги, вовсе не так много.

Мои страдания усиливаются к пяти часам вечера. Пока я на кухне готовлю картошку, сердце начинает бешено колотиться и белая кафельная плитка за конфоркой мерцает перед глазами, будто вот-вот обвалится. Стоит Вигго Ф. показаться в дверях, как я начинаю лихорадочно тараторить, словно в попытке скрыть что-то ужасное, мне самой неизвестное. И за ужином я продолжаю болтать, несмотря на его односложные ответы. Я боюсь, что он скажет или сделает что-то неимоверное, необратимое, чего он раньше не говорил или не делал. Если мне удается привлечь его внимание, сердцебиение слегка приглушается, и я могу спокойно дышать, пока в нашем разговоре снова не возникает пауза. Я болтаю обо всем на свете — о фру Йенсен, которая, увидев мой портрет, сделанный Эрнстом Хансеном, спросила: нарисовано ли от руки? Я болтаю о моей маме, о ее давлении, которое стало чересчур высоким, хотя раньше всегда было слишком низким. Болтаю о моей книге, которую из «Гюлендаль» вернули со странным замечанием, что я начиталась Фрейда, а я даже не знаю, кто он такой. Тогда я отправляю книгу в издательство под названием «Атенеум» и каждый день с волнением жду ответа. Однажды вечером Вигго Ф. замечает мое возбуждение и говорит, что я превратилась в трещотку. Я отвечаю, что мне нездоровится. Кажется, что-то с сердцем. Глупости, смеется он, не в твоем же возрасте — наверное, это нервное. Он с тревогой вглядывается в меня: не беспокоит ли меня что-то? Я уверяю, что катаюсь как сыр в масле. Я всё же позвоню Геерту Йёргенсену, отвечает он, запишу тебя на прием. Он главный врач, заведует психиатрическим отделением. Я сам к нему обращался много лет назад. Невероятно здравомыслящий человек.

Итак, я сижу перед главным врачом, высоким костлявым мужчиной с огромными глазами, которые, кажется, вот-вот выскочат из орбит. Рассказываю ему обо всем. О Пите Хейне и о том, что не призналась Вигго Ф. в своем намерении развестись. Геерт Йёргенсен одобряюще улыбается мне, играя по столу ножиком для вскрытия писем.

Не интересно ли, вопреки всему, спрашивает он, быть между двумя мужчинами?

Да, соглашаюсь я с удивлением, потому что на самом деле интересно.

Вам следует порвать с Мёллером, констатирует он, в любом случае это безумный союз. Как вам, наверное, известно, я возглавляю психиатрическое отделение в санатории Харесков. Предложу редактору, чтобы вы провели там некоторое время. Я всё улажу. Как только вы исчезнете с его горизонта — ваш сердечный невроз пройдет.

Он тотчас звонит Вигго Ф., который против этой идеи ничего не имеет. Уже на следующий день я собираю чемодан и еду в Харесков, в одноместную комнату с видом на лес. Я снова беседую с главным врачом, и он сообщает, что Питу Хейну запретят меня навещать, пока всё не успокоится. Доктор сам позвонит ему и попросит держаться подальше. В санатории только женщины возраста моей мамы, но очень состоятельные и хорошо одетые. Моя изношенная одежда отягощает меня, и в мыслях — все подаренные Питом костюмы, так ни разу и не надетые. Дни проходят безмятежно, и сердце мое снова успокаивается. В пригороде Багсверд я беру напрокат печатную машинку и пишу стихотворение «Вечная тройка»:

Двумя мужчинами всегда Мой путь пересечен. Один — в него я влюблена. Другой — в меня влюблен.

В своей любви к Питу Хейну я не уверена, но и он мне никогда не признавался. От него приходят шоколад и письма, а однажды и орхидея в длинной картонной коробке. Я ставлю ее в стройную вазу на ночном столике без всякой задней мысли. В этот день Вигго Ф. должен поговорить с главным врачом, но сначала заглядывает ко мне. Едва успев поздороваться, он вдруг замечает цветок. Он бледнеет, опирается на край стула. С ужасом я вижу, как сильно дрожит его подбородок. Вот это, произносит он срывающимся голосом, показывая на орхидею, ты от кого получила? У тебя есть другой?

Нет-нет, выпаливаю я, анонимный подарок от какого-то тайного поклонника.

Произнося это, я вспоминаю о своей маме, чьи проворные увертки так поражали меня в детстве.

4

Наступает осень, и я гуляю по лесу в черном костюме с воротником из оцелота. Гуляю сама по себе: мой мир сильно отличается от мира женщин, с которыми я лишь перебрасываюсь парой слов за едой. Пит Хейн навещает каждый день. Он приносит шоколад или цветы, и мы бродим по бесконечному лесу, пока он рассказывает о поисках хорошего пансиона для меня и о моем бесподобном способе избавления от Вигго Ф. Я же считаю, что нельзя избавляться от человека только потому, что встречаться с ним больше невмоготу, но это невозможно объяснить Питу, практичному, приземленному и совершенно не сентиментальному. Он целует меня с видом счастливого владельца под окрасившимися в разные цвета деревьями, листва которых тихо опадает над нами. Ему кажется, что я выгляжу не такой счастливой, как следовало бы. Я уже показала ему письмо от Вигго Ф., но Пит лишь посмеялся и заметил, что не стоит и ожидать другого от разочарованного и озлобленного человека. Вот оно: «Дорогая Тове, пришло сообщение от издательства, что твою книгу приняли. Чек прилагаю». И подпись. Я крутила бумагу так и сяк, но больше ничего не нашла. Я расстроена этим письмом, хотя и рада, что мой роман взяли. Расстроена потому, что вспоминаю наш последний хороший вечер вдвоем и нечто общее между нами, ныне разрушенное. Главный врач сообщает, что Вигго Ф. не намерен разводиться, потому что считает, что я еще пожалею об отношениях с Питом Хейном. Вигго Ф. недолюбливал Пита из-за сарказма, хотя они и встречались всего несколько раз. Получаю я письмо и от Эстер: клубу меня не хватает. Она спрашивает, может ли взять на себя обязанности председательницы на время моего отсутствия. От Вигго Ф. ей не удалось узнать мой адрес, зато удалось вытащить его едва ли не клещами из скрытного Пита. Если бы я всё еще жила вместе с Вигго Ф., то устроила бы ужин в дорогом ресторане в честь такого события. Приглашать на ужин Пита мне не хочется, потому что совершенно очевидно, что это он должен меня пригласить. И я с тревогой думаю о своем будущем — чувство защищенности осталось в зеленой гостиной. Чувство защищенности было в мыслях о замужестве, ежедневном хождении по магазинам и приготовлении ужина, но теперь всё это испарилось. Пит ни разу не упоминает о браке, и ему безразлично, даст ли Вигго Ф. развод.

В конце концов Пит находит подходящий пансион, и я переезжаю, снова ощущая себя молодой девушкой, чье существование — хрупкое, недолговечное и сомнительное. Я живу в хорошей светлой комнате с красивой мебелью, и мне прислуживает горничная в чепчике. Из своего аванса я покупаю печатную машинку и набираю на ней стихи, потому что снова начала писать. Пит считает, что их стоит попробовать продать какому-нибудь журналу, издающему подобные вещи, но я боюсь отказа. Когда мы с Питом вечерами болтаем в тесной кровати, я задумываюсь, как странно, что о себе он не обронит и слова. Его глаза, как две изюмины, матово поблескивают, а когда он улыбается, обнажаются чистые белые зубы. Я до сих пор не знаю, влюблена ли в него. Меня тяготит мысль, что он всего лишь развлекается, а я, как и все молодые девушки, жажду иметь дом, мужа и ребенка. Пансион находится на Обульварден, и участники клуба часто заглядывают ко мне, если им по пути. Мы пьем кофе, который я заказываю, просто нажав на кнопку. Обсуждаем выступление в нашем клубе Отто Гельстеда о политической ангажированности художников. Дискуссия провалилась, потому что никто из нас политикой не интересуется. Мортен Нильсен сидит на краю моего дивана, поддерживая руками, словно люльку, большое угловатое лицо. Может быть, размышляет он вслух, стоит присоединиться к освободительному движению. Мне же это кажется глупым, потому что силы неравны, но я не возражаю в ответ. Возможно, я заразилась от отца отвращением к богу, королю и отечеству, но я не в состоянии ненавидеть немецких солдат, марширующих по улицам. Я слишком занята собственной жизнью, собственным зыбким будущим, чтобы быть еще и патриоткой. Я скучаю по Вигго Ф. и забываю, что заболела из-за него. Мне хочется показать ему стихи, и я завидую друзьям, которые носят ему свои работы. Но главный врач требовал оставить мужа в покое. Однажды ко мне заглядывает Эстер и рассказывает, что пообещала заняться его домашним хозяйством. За постоянные опоздания ее вышвырнули с прежней работы в аптеке, и его предложение пришлось очень кстати. У нее лежит половина романа, который она надеется теперь дописать. После моего ухода Вигго Ф. совсем не переносит одиночества.

Я уже месяц в пансионе — и однажды Пит заявляется в приподнятом настроении и немного нервничает. Он не целует меня, как это принято между нами, садится и постукивает по полу недавно купленной тростью с серебряной рукояткой. Мне нужно тебе кое-что рассказать, произносит он, искоса поглядывая на меня своими глазами-изюминами. Вешает трость на спинку стула и потирает руки, словно замерз или что-то предвкушает. Он произносит: я уверен, ты сможешь это стойко принять, не так ли? Я обещаю принять стойко, но его поведение меня пугает. В один миг он становится совершенным незнакомцем, ни разу меня не обнимавшим. Недавно, продолжает он быстро, я познакомился с молодой женщиной, очень красивой, очень богатой. Мы сразу же влюбились друг в друга, и она пригласила меня в свою усадьбу в Ютландии, принадлежащую ее семье. Я уезжаю завтра, ты ведь не расстроишься? У меня всё плывет перед глазами: что теперь с оплатой аренды и моим будущим? Только без слез, останавливает он меня повелительным движением руки. Ради бога, прими это стойко. Никто никому не обязан, верно? Я не в силах ответить, кажется, что стены неожиданно накреняются, и мне хочется их придержать. Сердце бешено колотится — в точности так же, когда мне нездоровилось из-за отношений с Вигго Ф. Не дождавшись от меня ни звука, ни движения, Пит исчезает за дверью быстро, словно проникает сквозь стену. Подступают слезы. Я бросаюсь на диван и рыдаю в подушку, думая о Наде: стоило прислушаться к ее советам. Слез не унять — значит, я все-таки была немного в него влюблена?

Вдруг раздается стук в дверь — входит Надя в помятом плаще поверх длинных брюк. Она спокойно усаживается на диван и гладит меня по голове. Пит попросил меня присмотреть за тобой, говорит она, прекращай эти слезы, он их не стоит. Я вытираю глаза и поднимаюсь. Ты была права, признаюсь я, случилось то же самое, что и с тобой. И это его «стойко»? — спрашивает она со смехом, тебе тоже нужно было всё «стойко принять»? Я тоже заливаюсь смехом, и мир вокруг становится чуточку светлее. Да, отвечаю я, «стойко», вот умора! В нем всё равно что-то есть, замечает Надя, на что попадаются девушки, только в конце невозможно понять, что в нем такого было. Остается лишь посмеяться над ним. Она сидит немного с задумчивым видом, лицо у нее добродушное с сильными славянскими чертами. Правда, он умеет писать хорошие письма, произносит она, и я их все сохранила. Тебе он тоже писал? О да, отвечаю я и достаю из ящика комода целую стопку писем, перевязанных красной лентой. Я посмотрю, просит Надя, ты не против? Я протягиваю ей письма, она берет верхнее, пробегается по первым строкам — и тут же закидывает голову и смеется так, что едва останавливается. Боже мой, произносит она и зачитывает: «Милая зверушка, ты — единственная, на ком я хотел бы жениться». Ну и безумие, произносит она, задыхаясь, мне он писал то же самое. Надя продолжает читать и утверждает, что письмо слово в слово повторяет то, что хранится у нее. Она подбирает под себя ноги, растрепанные волосы падают на лоб. Знаешь что, произносит она, его письма точно дублируются где-то еще. Только небесам известно, сколько еще зверушек он завел по всей стране. Когда он уйдет от женщины с усадьбой, пошлет тебя утешать ее. Я снова принимаю серьезный вид и объясняю Наде, что не могу остаться здесь: очень дорого и у меня нет ни кроны. Тогда она предлагает, как и Пит, попробовать продать стихи — печально, если мне снова придется работать в конторе. Обратись в то красное вечернее издание[4], советует она, Пит продал им кучу стихов, которые не взяли в «Политикен». Теперь тебя должно кормить твое перо. Наверное, все эти идеи о содержании тебе вбили в голову дома.

На следующий же день я отправляюсь в газету с тремя стихотворениями. Меня отводят к редактору, старому мужчине с большой седой бородой. Читая стихи, он похлопывает меня по заду, рассеянно и машинально. Они хороши, отвечает он, пойдите в кассу — вам полагаются тридцать крон. После этого я продаю стихи в журнал «Политикен» и «Йеммет», пишу колонку о «Клубе молодых художников» для «Экстрабладет». Это позволяет мне остаться в пансионе. От Эстер я узнаю, что Вигго Ф. тоскует по мне и ей приходится сидеть и разговаривать с ним по несколько часов, пока тот не отправится спать. Я прошу ее выяснить, не хочет ли он со мной повидаться, но он не хочет. Он и слышать обо мне не желает. Я скучаю по нему больше, чем по Питу Хейну, и, не считая случайных визитов друзей из клуба, совсем ни с кем не вижусь.

Однажды вечером приходит Надя, одетая как обычно, — словно в последнюю минуту спаслась из горящего дома. Тебе нужно общение, говорит она, ты кажешься такой ужасно одинокой в этом мире. Я знаю нескольких молодых людей из района Сюдхавнен, они очень хотят с тобой познакомиться. Все выпускники гимназии Хёнг[5]. В субботу у них бал-маскарад, пойдешь со мной? Самый очаровательный там — сын директора. Его зовут Эббе, просто копия Лесли Говарда. Ему двадцать пять лет, и в свободное от выпивки время он изучает национальную экономику. Когда-то я была влюблена в него до одержимости, но он об этом так и не узнал. Его привлекают поэтические натуры, девушки со светлыми длинными волосами вроде тебя. Послушай, отвечаю я оживленно, ты настоящая сводня. Обещаю прийти в субботу, потому что мне и в самом деле надо познакомиться с обычными молодыми людьми, не художниками. Радостная, я стелю себе на диване и ложусь, смутно тоскуя хоть по чьим-то объятиям. Прежде чем заснуть, я думаю об этом Эббе. Как же он выглядит? Нравятся ли ему на самом деле такие девушки, как я? Трамвай катится, скрежеща в ночи, словно проезжает через мою комнату. В нем едут развлечься люди, самые обычные люди, которым приходится умещать знаменательные события в промежуток между вечером и утром — чуть свет им придется отправиться на работу. За исключением моих стихов, я тоже самая обычная и мечтаю о самом обычном молодом человеке, которого привлекают девушки со светлыми длинными волосами.

5

По пути в Сюдхавнен Надя рассказывает мне немного о «Фонарном кружке», но почему он так называется — непонятно. В него входят бывшие студенты гимназии Хёнг, приехавшие в Копенгаген учиться в университете, но здесь они ничем не занимаются — только устраивают гулянки, напиваются и маются похмельем. Мы мчимся на велосипедах навстречу ветру. Идет дождь, холодно. Я в костюме маленькой девочки: короткое платье, бант в волосах, гольфы и туфли без каблука. На платье натянула шерстяной свитер, сверху плащ, точь-в-точь как у Нади, вокруг шеи — красный платок, его концы развеваются сзади. Сейчас это модно. Надя — индианка из племени апачей. Ее длинные черные шелковые брюки плещут на ветру, сильно хлопая о защиту велосипедной цепи. Она говорит, что в этом кружке нравы очень свободные. Они сидят без копейки, лишь получают небольшую помощь из дома. Гулянка будет дома у Оле и Лизе — семейной пары с младенцем. Оле учится на архитектора, Лизе работает в конторе, пока ее мать, вдова, живущая по соседству, присматривает за ребенком. Они питаются грибами со свалки, что недалеко от их дома, добавляет Надя. Она поясняет, что каждый должен что-нибудь принести к ужину, но девушки от этой повинности избавлены. Новых юношей не принимают, но девушкам всегда рады. К нашему приходу все сидят за столом в большой и светлой гостиной, обставленной изящной старой мебелью. Гости едят смёрребрёд, по большей части с рамоной — морковным паштетом ядовитого цвета. Пьют бормотуху — единственное, что удалось достать. Все уже навеселе: разговаривают громко и одновременно. Я здороваюсь с Лизе, красивой стройной девушкой с лицом Мадонны. Она приветствует меня, и тут же участники сборища запевают песню собственного сочинения с непонятными намеками. Оле поднимается с речью. У него плоское лицо, темное и огромное, и от носа до рта его разрезают две глубокие морщины, словно он намного старше, чем есть. Он то и дело подтягивает штаны, как будто те слишком велики, — одет он совсем иначе, чем все остальные. Он заявляет, что с гордостью принимает в своих стенах поэтессу и сожалеет, что Эббе с температурой тридцать девять лежит дома у матери — простыл в самый последний момент. После этого стол отодвигают в сторону, Надя и Лизе уносят тарелки. Заводят граммофон, и начинаются танцы. Я кружу с Оле, который склоняется надо мной, поддергивает штаны, неловко улыбается и предлагает сходить за Эббе. Он живет на другой стороне двора, говорит Оле, он с таким нетерпением ждал встречи с тобой. Ничего страшного в высокой температуре нет, добавляет он. Вместе с другим парнем он идет за Эббе, и оба скрываются в ночи. Вокруг совершенно непринужденная атмосфера, все немного пьяны. Лизе предлагает посмотреть на малыша, и мы заходим в детскую. Мальчику всего полгода, я чувствую укол зависти, глядя, как она кормит его грудью. Она не старше меня, и мне кажется, что я даром теряю время: ребенка у меня до сих пор нет. У мальчика на шее прямо под линией волос небольшая темная впадинка. Пока малыш сосет, она ритмично пульсирует. Неожиданно открывается дверь. На пороге — Оле, поправляет черные кудри. Эббе пришел, сообщает он, не хочешь поздороваться, Тове? Я следую за ним в оглушенную шумом гостиную. На люстре болтается конверт грампластинки, радужный серпантин вьется по мебели и свисает с плеч и волос танцующих. Посреди всего этого стоит молодой человек в синем махровом халате, накинутом поверх полосатой пижамы, с огромным шарфом, окутывающим шею. Это Эббе, с гордостью представляет его Оле, и я пожимаю тому руку, влажную от жара. У него тихое напряженное лицо с изящными чертами, и по всему видно: он тут главный. Добро пожаловать в «Фонарный кружок», произносит он, я надеюсь… Он оглядывается по сторонам с беспомощным выражением и сбивается с мысли. Оле хлопает его по плечу. Может, потанцуешь с Тове? — предлагает он. Мгновение Эббе рассматривает меня своими раскосыми глазами. Он взмахивает рукой и произносит: die Sternen begehrt mann nicht[6]. Браво, кричит Оле в восхищении, никто другой бы ни за что не додумался до такого ответа. Но Эббе уже подхватывает меня в танце. Неожиданно его горячая щека сближается с моей, и наш шаг замедляется. Его тут же обступают, протягивают бокал, тянут за халат и интересуются здоровьем. Меня приглашает другой юноша, и на миг я теряю Эббе из виду. Граммофон грохочет, в углу сидит Оле и, вперив взгляд в самодельный радиоприемник, слушает передачу «Би-би-си». Все пьяны, многим становится плохо. Надя хватает гостей, отводит их в туалет и придерживает за лоб, пока тех тошнит. Она это обожает, смеясь комментирует Лизе, наряженная Коломбиной: под многочисленными рюшами отчетливо проступают большие упругие груди. Я задумываюсь, на самом ли деле от кормления появляется красивый бюст, и вновь кружусь в танце с Эббе, который все-таки отыскал свою звезду, поэтому предлагает отдохнуть в другой комнате. Мы ложимся на кровать, и он охватывает меня руками, словно так принято в их кружке, — без каких-либо предварительных маневров. Впервые в жизни я чувствую себя счастливой и влюбленной. Я глажу его густые коричневые волосы с завитками на шее, смотрю в удивительно раскосые глаза — голубые в каштановых крапинках. Он считает, что унаследовал эти крапинки от матери — у той глаза карие, и это всегда хоть как-то да проявляется. Он спрашивает, можно ли зайти ко мне в гости в пансион, и я соглашаюсь. Подбирает с пола принесенную с собой бутылку, мы вместе пьем из нее и засыпаем. Проснувшись рано утром, я не понимаю, где нахожусь. Эббе еще спит, его короткие загнутые ресницы слегка касаются подушки. Неожиданно я замечаю другую пару, устроившуюся в детской кроватке у противоположной стены. Они спят в обнимку, но я не могу припомнить, чтобы видела их вечером. На полу — гора разноцветной карнавальной одежды. Я осторожно выхожу в гостиную, напоминающую поле боя. Надя уже убирается — вытирает рвоту по углам и бодро объясняет: это всё проклятая бормотуха — ее никто не переносит. Правда, он милый, этот Эббе? Не то что идиот Пит. В детской комнате Лизе кормит ребенка. Поаккуратней с Эббе, улыбается она мне, он тот еще сердцеед.

Я беру плащ, повязываю на шею красный платок и иду попрощаться с Эббе. О боже, моя башка, стонет он. Как только разделаюсь с простудой, приду к тебе в гости. Ты хоть немного без ума от меня? Да, признаюсь я, и он извиняется, что не может проводить. Я замечаю, что он пылает жаром, и говорю, что это неважно. В одиночестве еду домой на велосипеде. Рассвет только занимается. Птицы щебечут, словно весной. Я с радостью думаю о том, что в меня влюбился студент, и смутно предчувствую, что это может длиться всю жизнь.

Выздоровев, Эббе заглядывает ко мне каждый вечер, и я совсем забрасываю встречи клуба, потому что не хочу пропустить ни одного его визита. На ночь он не остается — побаивается своей матери. Она вдова директора гимназии и живет вместе со старшим братом Эббе — тот в свои двадцать восемь лет никак не может съехать из дома. Перед уходом Эббе много раз обматывает длинный шарф вокруг шеи, укутываясь почти до носа: на улице колючая холодная зима. Когда я целую его на прощание, шерсть от шарфа попадает в рот.

Я всё чаще захожу в гости к Лизе и Оле и проведываю мать Эббе. Она невысокая, в возрасте и всегда говорит с такой интонацией, будто сообщает о случившемся несчастье. После смерти мужа, говорит она, у меня остались только мои мальчики. И смотрит на меня своими юркими черными глазами, точно боится, что я похищу одного из них. Брата Эббе зовут Карстен. Он учится на инженера и всё время размышляет, как бы сказать матери о желании съехать из дома. Но всё не решается. Их мать из семьи священника-грундтвигианца[7] и интересуется у меня, верю ли я в Бога. Получив отрицательный ответ, она удрученно произносит: вот и Эббе тоже, да обратятся ваши души к Господу. От этих слов Эббе всегда смущается.

Когда мы ложимся в постель, он никогда не предохраняется. Я призналась ему, что очень хочу малыша и готова сама его содержать. Каждый месяц я ставлю в своем календаре красный крестик, время идет — и ничего не происходит. Публикуют мой роман. На следующее утро хозяйка врывается ко мне с «Политикен». О вас написали в газете, едва не задыхается она, что-то про книгу, почитайте. Открыв газету, я не верю собственным глазам. На самом лучшем месте, рядом с рубрикой «День за днем» — рецензия Фредерика Шюберга на две колонки под названием «Изящная невинность». Он хвалит мою книгу, и я пьянею от радости. Немного погодя приносят телеграмму от Мортена. В ней написано: «Благословен Шюберг и настоящий гений».

В тот же день он лично заходит ко мне и за кофе рассказывает о слухах в клубе. Поговаривают, что я лишь попользовалась Вигго Ф. какое-то время и бросила, когда нужда в нем отпала. Я признаюсь Мортену, что доля правды в этом есть, но от сплетни мне всё равно больно, ведь всей подноготной никто не знает. На следующий день в «Политикен» публикуют грук:

Не снимая шляпы поэта Перед Тове Той или Этой, Вместе с нею радуюсь я. Бесспорный дебют, и сколько Больших перспектив. Лишь бы только Невзначай не обидеть дитя.

Он, очевидно, всё еще иногда вспоминает о своей зверушке. Однако женился на владелице усадьбы и больше не появляется на встречах клуба.

Неожиданно я забываю обо всем на свете: у меня задержка на несколько дней. Я обсуждаю это с Лизе, которая советует обратиться к врачу и сдать анализ мочи. Тот обещает позвонить, как только появятся результаты, и следующие дни я почти не отхожу от телефона. Наконец-то звонок — и доктор сообщает совершенно обычным голосом: результат анализа положительный. Я беременна. Это не укладывается в голове. Маленький комочек слизи глубоко внутри меня будет увеличиваться и расти день ото дня до тех пор, пока я не стану толстой и бесформенной, как это случилось в моем детстве с Рапунцель. Эббе далеко не так счастлив, как я. Нам придется пожениться, говорит он, а мне — рассказать об этом матери. Я спрашиваю, не против ли он нашей свадьбы, и он отвечает, что нет. Правда, мы еще так молоды и у нас ни кола ни двора. При мысли о грядущих переменах в его глазах появляется выражение беспомощности, и я целую его мягкие красивые губы. Кажется, что теперь у меня сил на троих. Вдруг я вспоминаю, что не разведена, и пишу вежливое сообщение Вигго Ф. с просьбой о разводе, потому что я беременна. Он обиженно отвечает: «Мне нечего сказать, кроме: вот тебе и на! Иди к адвокату и разберись с этим как можно быстрее». Я показываю письмо Эббе, и тот говорит: до чего же он смешон, и что ты только в нем нашла?

После этого Эббе часто приходит ко мне пьяным. Он наматывает шарф резкими движениями, и, когда пытается что-то сказать, выходит сплошная бессмыслица. Я тебя не достоин, говорит он, ты заслужила лучшего мужчину. Матери я так и не сообщил. Наконец он берет себя в руки и обо всем ей рассказывает. Та плачет, словно случилось горе, и заявляет, что смысла в жизни у нее больше нет. Лизе считает, что Эббе не выносит слез и упреков. Она полагает, что человек он хороший, но слабый и заправлять делами в семье придется мне. И хотя меня это не заботит — слышать ничего подобного я тоже не желаю. Кроме того, по утрам меня мутит и рвет. Надя ходит ко мне и еще откровеннее называет вещи своими именами. Эббе — пьянчуга, утверждает она, он и пальцем лишний раз не пошевелит. Пусть он и милый, но, боюсь, тебе придется его содержать.

6

Мы поселяемся у матери Эббе, в одной из комнат в ее доме, пока не разберемся с разводом, потому что хотим проводить всё время вместе. До обеда Эббе — в Управлении ценообразования, куда многие студенты приходят убить время и подзаработать на карманные расходы. Он сидит рядом с другим студентом-экономистом по имени Виктор. У Эббе друзей как звезд на небе — мне никогда со всеми не перезнакомиться. Когда утром он и Виктор идут в управление, они поют псалмы из духовного песенника, который потом пускают на самокрутки. Табак найти очень сложно, и иногда они сворачивают сигареты из эрзац-чая. Я же тем временем пишу новый роман. Только что сдала рукопись поэтического сборника «Малый мир». Название придумал Эббе, который очень вовлечен в мою работу. Он и сам хотел заниматься литературой, но его отец, скончавшийся два года назад, убеждал, что этим увлечением на хлеб не заработаешь, поэтому Эббе изучает народное хозяйство, которое ему совершенно не интересно. Он обожает литературу и в свободное от наших бесед время постоянно читает романы. Благодаря ему я узнаю о книгах, о которых раньше и не слышала. И каждый день после работы он просит посмотреть, что я написала, и если он и высказывает критику, в ней всегда есть доля истины — я к его словам прислушиваюсь. Собственную семью я в последнее время почти не вижу. Брат живет с разведенной женщиной, у которой есть трехлетний ребенок. Вместе с Эббе я навещаю их, но мужчинам не о чем поговорить. Эббе — мальчик из провинциального высшего класса, Эдвин — ученик маляра из Копенгагена, который от безысходности каждый день травит целлюлозным лаком ослабленные легкие. Точно так же и мир моих родителей очень далек от мира семьи Эббе. Он беседует с моим отцом о книгах так же, как Вигго Ф. когда-то беседовал с моей мамой обо мне. Только вот Эббе не проявляет ни капли снисходительности к моим родителям. После ужина с его семьей мы с Эббе лежим и говорим о будущем, о нашем ребенке, о жизни, о времени до знакомства. Эббе нравятся темы, на которые можно рассуждать бесконечно. Например, у него есть теории, почему у черных людей темная кожа и почему у евреев нос с горбинкой. Однажды он приподнимается, опершись на локоть, и всматривается в мое лицо — его близко посаженные глаза наполняются глубоко нравственным выражением. Может быть, произносит он серьезно, стоит присоединиться к освободительному движению. Франция пала — дела теперь плохи. Я отвечаю, что лучше оставить это людям, у которых нет жены и детей, и он обо всем забывает. В этот период у меня всё хорошо: скоро выйду замуж, жду ребенка, рядом человек, которого я люблю, и скоро у нас появится свой собственный дом. Я обещаю Эббе никогда с ним не расставаться и объясняю, что не переношу, когда жизнь становится такой сложной, как было недавно. Он берет меня за подбородок и целует. Может быть, произносит он, ты и сама сложная, поэтому и жизнь твоя такая же.

Наконец развод получен, и мы снимаем квартиру на улице Тартинисвай, рядом с Лизе и Оле и матерью Эббе. Сюдхавнен сидит в конце длинной Энгхавевай словно ноготь на пальце. Этот район еще называют «музыкальным городком», потому что там все улицы названы в честь композиторов. Дома невысокие, перед большинством из них — маленький сад с травой и деревьями. Между последним переулком и пустырем — свалка, при определенном направлении ветра квартиры наполняются такой вонью, что невозможно открыть окна. Напротив здания, где живут Лизе и Оле, на Вагнерсвай стоят летние домики с садовым участками, многие заняты круглый год. Одна из жительниц такого домика убирается у Лизе, в обмен та по субботам берет ее пятерых детей к себе и трет и скребет их так, что весь дом наполняется затяжным детским воем. Это Лизе делает как само собой разумеющееся, чем сильно напоминает Надю. Надя съехалась с каким-то моряком, коммунистом, и теперь от нее можно услышать только коммунистические высказывания, хотя во времена Пита она придерживалась очень даже правых взглядов. О подобных вещах я узнаю от Эббе, потому что сама перестала гулять по вечерам из-за беременности — к восьми часам вечера просто валюсь с ног.

У нас квартира-полуторка, и полкомнаты занимает двуспальная кровать — она досталась нам от матери Эббе. В другой комнате стоит письменный стол его отца, подержанный обеденный стол, четыре стула с прямой спинкой, полученные от Лизе, и у одной из стен — диван. Он застелен коричневым покрывалом, и в момент вдохновения Эббе вешает другое коричневое покрывало на стену над ним. Лизе отдает ему кусок красного фетра, из которого он вырезает сердечко. Эббе приклеивает его на покрывало на стене и отходит в сторону, чтобы полюбоваться своим произведением. В нашем доме, произносит он с гордостью, не будет ни одной пьянки. Из уважения к его матери сюда мы не переедем до свадьбы. Иначе наши грехи покажутся ей слишком явными.

Мы женимся в начале августа. В ратушу отправляемся на велосипедах, держась за руки. Приезжаем слишком рано и заходим в ресторан «Фраскати» выпить кофе. Я рассматриваю лицо Эббе и нахожу в нем нечто нежное и невинное, нечто беззащитное — настолько, что хочется его оберегать. Неожиданно я произношу: какая же у тебя длинная верхняя губа. Ничего плохого я в виду не имею, но он задиристо смотрит на меня и отвечает: не длиннее твоей. Моя — вовсе не длинная, говорю я обиженно, а вот твоя растянулась почти во всё лицо. Он краснеет от злости. Не придирайся к моей внешности, в гимназии девушки сходили по мне с ума. Лизе взяла Оле только потому, что я не захотел ее брать. Ну ты и заносчивый, произношу я раздраженно, и в голове мелькает мысль: мы ссоримся, раньше этого никогда с нами не случалось. Эббе молча расплачивается с официантом. Пиджак длинноват в рукавах: костюм он одолжил у брата. На встречи «Фонарного кружка» одеваются плохо не только из бедности, но и потому, что франтовство воспринимается как смехотворная нелепость. Эббе проводит указательным пальцем по накрахмаленному воротничку, тоже великоватому, и размашисто шагает вперед. До ратуши мы идем в полном безмолвии, и вдруг он останавливается и движением головы отбрасывает волосы назад. Если ты не возьмешь, угрожающе произносит он, свои слова о верхней губе обратно, я на тебе не женюсь. Я хохочу. Нет, отвечаю я, это так по-ребячески. Мы серьезно станем врагами из-за спора, чья губа длиннее? Пусть будет моя. Я натягиваю верхнюю губу на нижнюю и таращу глаза, чтобы ее увидеть. Длиной в километр, говорю я, ну прекращай уже. Мы всё равно поженимся.

Так и происходит. Мы переезжаем в отдельную квартиру и берем домработницу, потому что я начала много зарабатывать. Ее зовут фру Хансен, и когда она приходит наниматься, Эббе сразу же спрашивает: а натирать морковь вы умеете? Та отвечает, что умеет и возьмет это на себя. Морковь — очень полезна, объясняет он, особенно сейчас, когда многое другое в дефиците. С тех пор она всё время потешается, вспоминая об этом случае: в нашем доме она ни разу не видела ни одной морковки. Дни проносятся, словно барабанная дробь перед соло. Я читаю книги о беременности, материнстве и уходе за младенцем и не осознаю, что Эббе не испытывает к этому такого же интереса, как я. Он признаётся: до сих пор поверить не может, что станет отцом. Точно так же он не верит своим глазам, когда видит мое имя в газете. Он не понимает, что женат на известной личности, и не знает, рад ли этому. По вечерам он решает уравнения, наматывая волосы на пальцы. Он радуется, когда ответ сходится, и твердит, что на самом деле стоило бы стать математиком. Я говорю ему, как Геерт Йёргенсен однажды сказал, что я вряд ли привлеку хоть одного нормального мужчину. А кто нормален? — спрашивает Эббе и хлопает по карманам, пытаясь найти то ли записную книжку, то ли кисет, то ли ключи. Он ужасно рассеянный и постоянно забывает свои вещи. Он всегда ходит, слегка запрокинув голову и задрав нос, словно хочет усмирить свой взгляд, отчего нередко спотыкается на улице. После частых гулянок у Лизе и Оле он возвращается домой пьяный и будит меня среди ночи. Раздраженная, я гоню его прочь, потому что сейчас нуждаюсь в крепком сне. На следующий день он всегда просит прощения. Иногда я навещаю мою маму или она заходит ко мне. Я обсуждаю с ней роды, и она рассказывает, что мы с Эдвином рождались в облаке мыльных пузырей: пытаясь поторопить нас, она ела коричневое мыло. Мне никогда не нравились дети, признается она.

Проходят дни, недели, месяцы. Рожать предстоит в частной клинике доктора Огорда на площади Хаусер, где я и наблюдаюсь. Врач пожилой и приятный, он успокаивает меня в моих несметных тревогах перед родами. Мне велено прийти, когда между схватками будет всего пять минут. Назначенный срок родов позади — ничего не происходит. Я купила шубу из нерпы — пуговицы приходится перешивать всё дальше и дальше, пока они наконец не выступают за края пол. Эббе приходится зашнуровывать мне ботинки — дотянуться до них я уже не могу. Кажется, мне еще ни разу не встречалась такая толстая беременная женщина, как я. Я стала бояться, что ребенок родится огромным и с жидкостью в голове. Где-то я об этом читала. Часто я беру у Лизе ребенка и хожу с ним на прогулки. Он ласковый и всегда улыбается, и мне на ум приходит стихотворение Ниса Петерсена «Я собираю улыбки маленьких детей». Помимо всего прочего, Карл Бьярнхоф берет у меня интервью для «Социалдемократен». Заголовок приводит меня в ужас. Большими буквами написано: «Я мечтаю о деньгах, власти и славе». Я действительно так сказала? К чему мне власть? Интервью создает обо мне неприятное впечатление. Я представлена тщеславной, честолюбивой, мелочной — и себе на уме. Обычно журналисты относятся ко мне хорошо, и я размышляю, чем не угодила Карлу Бьярнхофу. И тут меня осеняет: он приятельствует с Вигго Ф. и, возможно, оскорблен тем, что я его бросила.

Зима холодная, на улицах гололед. Я с нетерпением жду схваток и, чтобы вызвать их, запыхаясь бегаю за руку с Эббе вокруг нашего дома после наступления темноты. От шубы отскакивают пуговицы, но и только. Наконец-то однажды утром я чувствую боль в животе и спрашиваю фру Хансен, могут ли это быть схватки. Она считает, что вполне вероятно. К концу дня боль усиливается. Во время схваток Эббе держит меня за руку. Вечером мы едем в клинику, и он прощается со мной длинным беспомощным взглядом.

* * *

Какая же она уродливая, разочарованно произношу я, уставившись на маленький сверток с ребенком, который кто-то вложил мне в руки. Лицо — в форме груши, на висках — две глубокие темные отметины от щипцов. Волос на голове нет. Главный врач смеется: вам так кажется только оттого, что вы никогда не видели новорожденного ребенка. Они никогда не появляются на свет красивыми, но матерям всё равно кажется иначе. Сейчас я позову вашего мужа. Эббе входит с букетом роз. Он несет их неловко, и я неожиданно осознаю: он никогда не делал мне подарков. Он садится рядом со мной и заглядывает в люльку, куда снова положили младенца. Довольно пухленькая, произносит он, и я сильно обижаюсь. Это всё, что ты хочешь сказать? — спрашиваю я. Роды длились целые сутки, и, клянусь, детей я больше не захочу. Я выла и вопила от боли, а ты только и можешь сказать, что она толстощекая? Вид у Эббе виноватый, но он находит новый способ ухудшить ситуацию и добавляет: может, со временем еще похорошеет. Он спрашивает, когда я вернусь домой, потому что скучает по мне. Я склоняюсь над кроваткой и прикасаюсь к крошечным пальчикам. Теперь мы — отец, мать и ребенок, говорю я, совершенно обычная и нормальная семья. Почему, спрашивает Эббе, тебе непременно надо быть обычной и нормальной? Ты не такая, и это ни для кого не секрет. Я не нахожусь с ответом, потому что мечтала об этом столько, сколько себя помню.

7

Случилось страшное. После рождения Хэлле у меня пропало какое-либо желание спать с Эббе, и даже если я это и делаю, совершенно ничего не испытываю. Я консультируюсь у доктора Огорда, и он утверждает, что ничего необычного в этом нет. Я истощена из-за кормления грудью и ухода за ребенком, к тому же работаю как сумасшедшая — на Эббе просто не остается сил. Но тот огорчен: видит в этом свою вину. Он обсуждает ситуацию с Оле, который советует купить книгу ван де Вельде «Идеальный брак». Так Эббе и делает, и, пока он читает, уши у него пламенеют — это своего рода современная библия порнографии. Он изучает разные позиции, и каждый вечер мы пробуем новую. Наутро после акробатических игр оба чувствуем себя разбитыми, и ничего более. Я обсуждаю проблему с Лизе, которая признается, что с ней всё было совсем иначе. Испытывать хоть что-нибудь от секса она начала только после рождения Кима. Она задумчиво глядит на меня своими ласковыми глазами Мадонны и предлагает: может, найти любовника? Иногда паре помогает сблизиться, если у одного из них появляется кто-то еще. У нее самой есть любовник, юрист. Он работает в полицейском управлении, и каждый день они часами петляют между колоннами здания. Мужа Лизе убеждает, что ей приходится задерживаться на работе. Оле и знает об этом, и одновременно как бы и нет. У него есть ребенок от другой женщины, и еще до его рождения Лизе всерьез размышляла об усыновлении. Позже оказалось, что малыш глухой, и Лизе рада, что не взяла его. Я отвечаю, что не собираюсь заводить любовника — просто не смогу работать, если моя жизнь снова станет беспорядочной и сложной. И я всё больше и больше осознаю, что единственное, к чему я действительно пригодна, единственное, что полностью меня занимает, — это составлять предложения, создавать словосочетания или писать простые четверостишия. Для этого мне приходится наблюдать за людьми весьма необычным способом, словно я собираюсь хранить их в архиве для дальнейшего использования. И читать мне приходится особенным образом: впитывать всеми порами всё, что мне может пригодиться, — если не сейчас, то потом. Чтобы всем этим заниматься, мне нельзя иметь слишком много знакомых, часто развлекаться по вечерам и пить алкоголь, иначе на следующий день я не могу работать. Из-за строк, что постоянно складываются в моей голове, я часто где-то витаю и во время разговоров с Эббе рассеянна. Его это расстраивает и в придачу к моему сюсюканью с Хэлле заставляет чувствовать себя непричастным к моему миру, к которому он раньше принадлежал. Возвращаясь после обеда домой, он всегда хочет почитать, что я написала, но сейчас его критика стала бессмысленной и необоснованной, словно он хочет нанести мне удар по самому уязвимому месту. Однажды мы ссоримся из-за херре Мульвада в «Улице моего детства». Мульвад решает уравнения — и Эббе приходит в бешенство. Это же я, надрывается он, все мои друзья узнают меня и поднимут на смех. Он требует вымарать херре Мульвада. Определенно, этот персонаж получился странным, потому что у меня еще не вполне получается изображать мужчин, но и избавляться от него я не хочу. Не понимаю, сердится Эббе, почему ты не можешь создавать своих героев так же, как это, например, делал Диккенс. Ты же просто описываешь реальность. Тут нет ничего общего с искусством. Я прошу его в будущем держаться подальше от моих текстов, раз он всё равно в этом ничего не смыслит. Он отвечает, что ему до смерти надоел брак с поэтессой, кроме прочего еще и фригидной. Я судорожно хватаю воздух ртом и неожиданно разражаюсь слезами. Последний раз я ссорилась еще с братом, и то в детстве, и разногласий с Эббе я не выношу. Вдруг просыпается Хэлле и начинает плакать, я беру ее на руки. Почему это ему нельзя решать уравнения? — спрашиваю жалобно. Понятия не имею, чем еще этот парень может заниматься в свободное время. Эббе разом обнимает меня и Хэлле: прости, Тове, не плачь больше. Конечно, он может решать уравнения, я другое имел в виду. Просто меня это задело, пойми же ты.

Вскоре после этой ссоры он не возвращается домой в привычное время — и я осознаю, насколько от него завишу. Я нервно мечусь по комнате, не в состоянии чем-либо заняться. Эббе часто гуляет по вечерам, но перед этим всегда сначала заходит домой. Вечером, покормив грудью Хэлле, я одеваю ее и направляюсь к Лизе, которая только что вернулась с работы. Она говорит, что и Оле пока нет дома — наверняка пошли вместе. А там встретили других ребят и как сквозь землю провалились. Для нее это не впервые. Ты такая реакционерка, произносит она с улыбкой. Может быть, тебе все-таки нужен муж, который после работы помчится домой с недельной зарплатой и совсем не будет пить. Тогда я рассказываю ей о ссоре: в нашем браке всё уже не безоблачно. Мне страшно, доверяюсь я Лизе, что он найдет себе другую — такую, что не пишет и не фригидна. Кто знает, вдруг однажды он это и сделает, говорит она, но не в его планах уйти от тебя и Хэлле. Он гордится тобой — заметно по его рассказам о тебе. Пойми, зачастую ему кажется, что он хуже тебя. Ты известна, ты зарабатываешь, ты занимаешься тем, что тебе нравится. А Эббе — всего лишь нищий студент, которого отчасти содержит собственная жена. Он выбрал неправильное образование и часто напивается, чтобы выносить свою жизнь. Всё наладится, когда вы снова будете спать вместе. И кроме того, ты изнурена кормлением. Она берет Кима к себе на колени и играет с ним. Когда Оле закончит обучение, говорит она, я хочу стать детским психологом. На этой конторской работе я долго не выдержу. Лизе любит детей — и своего, и других. Она и людей в целом любит: друзья идут к ней с тайнами, которые никогда не доверили бы даже самым близким. Как думаешь, когда он вернется домой? — спрашиваю я. Не знаю, отвечает Лизе, однажды Оле не было целых восемь дней, тогда я тоже волновалась. Уложив Кима спать, она усаживается, подтянув к груди ноги и положив подбородок на колени. Всем своим существом она излучает спокойствие и доброту, и мне становится немного лучше. Иногда, признаюсь я, кажется, что я совершенно не способна хоть кого-то любить. Словно во всем мире для меня нет никого, кроме себя самой. Глупости, отвечает Лизе, ты по-настоящему любишь Эббе. Да, говорю я, но не так, как положено. Если он забывает свой шарф, я не напоминаю ему об этом. Я не пытаюсь приготовить ему нормальную еду и прочее в этом духе. Такое ощущение, что я могу любить только людей, которые интересуются мной. От неразделенной любви я никогда не страдаю. Понимаю, говорит она, но Эббе ведь тобой интересуется. Я рассказываю ей о херре Мульваде и уравнениях — Лизе заливается смехом. Понятия не имела, что Эббе решает уравнения, произносит она, это и правда смешно. Нет, замечаю я серьезно, когда я пишу, для меня никого не существует. По-другому я не умею. Лизе считает, что художники должны быть эгоистами. Мне не о чем волноваться. Я иду домой по совершенно черным улицам, которые даже звездам не удается осветить. Я рада, что для опоры у меня есть коляска. Еще нет восьми, и я поторапливаюсь: скоро комендантский час. К восьми вечера все должны сидеть по домам. Значит, Эббе не сможет вернуться ночью, где бы он сейчас ни находился. Я меняю Хэлле подгузник, переодеваю ее в пижаму и укладываю в кроватку. Ей четыре месяца, и она улыбается мне своим беззубым ртом, всей ручонкой уцепившись за мой палец. Хорошо, что ей пока нет никакого дела до того, дома ли ее отец.

На следующее утро Эббе возвращается в жалком виде. Пальто застегнуто наискось, шарф натянут почти до самых глаз, хотя за окном весна и тепло. Его глаза покраснели от алкоголя и нехватки сна. Я так рада, что он жив, и у меня нет совсем никакого желания отчитывать его. Он стоит пошатываясь и делает несколько неуклюжих па танца павиана, с которым он обычно выступает в одной из фаз опьянения, пока вокруг него собирается хлопающая толпа. Он стоит на одной ноге и пытается повернуться, но теряет равновесие и хватается за стул. Я тебе изменил, хрипло произносит он. С кем? — спрашиваю я, поникнув. С красивой девушкой, отвечает он, небеременной и, нет, нефригидной. Девушкой, которую Оле знает по пивной «Токантен». Ты собираешься снова с ней встретиться? — продолжаю я расспросы. Ну, он плюхается на стул, это зависит от многих вещей. Если ты позволишь этому Мульваду взамен раскладывать пасьянс, то, может, я больше и не увижу ее, в противном случае — не могу ничего обещать. Я подхожу к нему вплотную, убираю шарф с его рта и целую. Не ходи к ней больше, прошу я настойчиво, пусть Мульвад раскладывает пасьянс. Он обнимает меня за талию и приникает головой к моему лону. Я — чудовище, бормочет он, зачем я тебе сдался? Я — пьяница, нищий, ни к чему не пригоден. А ты — красивая и известная, можешь заполучить любого. Но у нас есть ребенок, поспешно объясняю я, мне не нужен никто, кроме тебя. Он поднимается и притягивает меня к себе. Я так устал, говорит он, спиртным нашу проблему не решить. К чертям этого ван де Вельде — я уже потянул себе спину. Мы смеемся, я помогаю ему раздеться и укладываю в постель. Сама же усаживаюсь за печатную машинку и, пока пишу, совершенно забываю, что мой муж переспал с другой, — забываю обо всем, пока Хэлле не заливается плачем: ее пора кормить.

На следующий день я сочиняю стихотворение, которое начинается так: «Что в ливень уходит милый без шляпы и без пальто? Зачем он уходит ночью — не может понять никто»[8]. Показываю Эббе, и тот отвечает, что стихи хорошие, только дождя не было и уходил он в пальто. Я смеюсь и рассказываю ему, как Эдвин, прочитав мои детские стихи, назвал их сплошной ложью. Эббе обещает больше никогда не проваливаться сквозь землю, если меня это так расстраивает. Всё из-за проклятой бормотухи, признается он. Чтобы тебе принесли пиво в пивнушке, сначала нужно заказать бормотухи, вот так и становятся алкоголиками. Я ревниво допытываюсь, как выглядела девушка, и он отвечает: она и близко не стояла рядом с твоей красотой. Из тех, что крутятся возле художников и студентов, объясняет он, их так много, хоть пруд пруди. И добавляет: если бы не родилась Хэлле, всё между нами было бы хорошо. Будет хорошо, торопливо говорю я, уверена, что всё наладится. Но это неправда. Что-то важное, бесконечно хорошее и ценное между нами разрушилось, и это хуже всего для Эббе, потому что он не может, как я, вылить на бумагу все свои проблемы и переживания. Прежде чем заснуть, я долго смотрю в его раскосые глаза, каштановые крапинки которых в свете лампы становятся золотыми. Чтобы ни случилось, говорю я, пообещай, что ты никогда не бросишь меня и Хэлле. Он обещает. Мы вместе встретим старость, говорит он, у тебя появятся морщины и кожа под подбородком обвиснет, как у моей матери. Но глаза — они никогда не состарятся. Они всегда останутся прежними — с черной каемкой вокруг голубого. Именно в них я и влюбился. Мы целуемся в объятиях друг друга так целомудренно, словно брат с сестрой. Когда период ван де Вельде остается позади, Эббе больше не пытается переспать со мной, хотя я не имею ничего против и редко ему отказывала.

8

В конце мая ко мне приезжает Эстер. Она рассказывает, что клуб на грани роспуска из-за комендантского часа и неприязни со стороны кафе, которое на нас всё равно не наживалось, а также из-за личных сложностей некоторых участников. Соня никак не может закончить свой роман: Мортен Нильсен правит и правит его; несколько глав она дала почитать профессору Рубову. Сборник стихов Хальфдана приняли в «Атенеум» — он выйдет осенью, там же похвалили и роман Эстер. Я закончила рукопись «Улицы моего детства» и, перестав писать, почувствовала пустоту внутри — заполнить ее нечем. Кажется, что я всё впитываю в себя, не выпуская ничего наружу. Лизе убеждает, что мне стоит пожить немного в свое удовольствие: я заслужила это после такого тяжелого труда. Но наслаждаться жизнью я могу, только когда пишу. От скуки я часами просиживаю у Арне и Синне на Шубертсвай. Это та пара, что лежала в детской кроватке в нашу первую ночь с Эббе. Арне, как и Эббе, изучает экономику и получает от родных столько денег, что ему совсем не приходится работать. Синне — дочь фермера из региона Лим-фьорда, пышная, рыжая и полная энергии. Она поступила на Академические курсы[9] — не выносит своего невежества. Я рассказываю ей, что со своим невежеством мне пришлось свыкнуться — я совсем не поддаюсь обучению. Да и с Вигго Ф. я развелась прежде, чем успела осилить «Французскую революцию».

Эстер больше не живет у Вигго Ф. Она признаётся, что устала выслушивать, как ему не хватает меня и как он зол, что я его бросила. Теперь Эстер живет с родителями, но это тоже не лучший вариант. Ее отец — обанкротившийся торговец и таскает домой по очереди всех своих любовниц. Мать с этим смирилась. Знаешь, говорит Эстер, я смертельно устала от всего этого вынужденного свободомыслия. И я устала, отвечаю я, но чем еще кроме писательства могут заниматься такие чудачки, как мы. Тогда она доверяет мне свой замысел. Еще со времен работы в аптеке она знакома с художницей по имени Элизабет Некельманн. Элизабет живет с дамой, которая носит костюм с крахмальным воротником и курит сигареты в янтарном мундштуке — ей нравятся только женщины. Она на меня немного запала, спокойно объясняет Эстер, и предложила на какое-то время свой летний домик. Мне эта идея нравится, но я не могу поселиться там с Хальфданом — нам просто не на что будет жить. Может, ты хочешь поехать со мной? Загородный воздух пойдет Хэлле на пользу. Я немного мешкаю с ответом, и Эббе подхватывает: я считаю, тебе стоит съездить, недолгая разлука зачастую оживляет брак. И добавляет, что сможет заниматься в тишине и Хэлле не будет ему мешать. У него экзамены на носу, и нужно многое нагнать. Я соглашаюсь на предложение Эстер. Она мне нравится: спокойная, дружелюбная, благоразумная, и призвание у нас с ней одно и то же. Эббе обещает навещать нас так часто, как только получится, хотя домик и находится где-то в Южной Зеландии, от Копенгагена — далеко. Мы договариваемся отправиться туда на велосипедах на следующий день, и вечером Эббе спит со мной впервые за долгое время. Он делает это со злостью и без малейших проявлений нежности, будто раздражен тем, что всё еще желает меня. Всё будет по-другому, произношу я виновато, как только я перестану кормить грудью. Он обнаруживает на себе мое молоко и смеется. Совсем не просто, говорит он, спать с целой молочной фермой.

* * *

Дом стоит в низине, позади него — пшеничное поле, у обочины дороги — взъерошенная трава и кусты дикой малины, а рядом спуск к нему скрывают косо проросшие сосны. С одного конца дома — большая гостиная со старой печью, с другого — комнатушка с двумя кроватями, где мы лежим так близко друг к другу, что я различаю размеренное дыхание Эстер, на мгновение просыпаясь в ночи. Я сплю с Хэлле и ощущаю себя спокойной и счастливой от прикосновения ее маленького теплого тельца. Днем она греется в коляске на солнце, но, как и я, загорает плохо. У нас обеих светлая кожа. К Эстер же загар прилипает уже через несколько дней. Даже зубы ее кажутся белее, и на смуглой коже белки глаз напоминают влажный фарфор. Утром я просыпаюсь первой, потому что Эстер нужно спать подольше. С большим трудом растапливаю печь дровами, купленными у фермера, что живет неподалеку. У него же мы берем молоко и яйца. Печь дает больше дыма, чем огня. Разжигать приходится несколько раз, прежде чем что-то получается. Я готовлю чай и намазываю масло на хлеб, иногда подаю Эстер завтрак в постель. Ты меня так совсем избалуешь, радостно заявляет она, потирая со сна карие, цвета лежалой листвы глаза. Длинные черные волосы падают на ровный лоб. Дни проходят за длинными прогулками, болтовней и играми с Хэлле, у которой вылез первый зуб. В деревне я раньше никогда не бывала — меня поражает это безмолвие, непохожее ни на что знакомое мне прежде. Я ощущаю что-то напоминающее счастье и размышляю: наверное, это и есть наслаждение жизнью. По вечерам я часто гуляю одна, пока Эстер присматривает за Хэлле. Я замечаю, что запахи с поля и из соснового бора усиливаются. Окна желтыми квадратами светятся в темноте, и я представляю, чем занимаются люди в конце дня. Муж сидит и слушает радио, жена штопает носки, вынимая их из большой плетеной корзины. Чуть погодя они зевают и потягиваются, выглядывают в окно — какая там погода? — обмениваются парой слов о завтрашней работе, а потом идут в постель на цыпочках, чтобы не разбудить детей. Желтые квадраты гаснут. Во всем мире закрываются глаза — засыпают города, засыпают дома, засыпают поля. К моему возвращению Эстер готовит ужин — жарит яйца или что-нибудь в этом роде, готовкой мы себя не утруждаем. Зажигаем керосиновую лампу и говорим часами, иногда делая долгие паузы, в которых нет напряжения и пыла, как в молчании между мной и Эббе. Эстер рассказывает о детстве, о непорядочном отце и нежной, терпеливой маме. Я тоже делюсь детскими воспоминаниями, и наше прошлое стоит меж нами светящейся стеной, наводненной жизнью. Череду спокойных дней перебивают только приезды Хальфдана или Эббе. Иногда они появляются вместе на велосипедах — запыхавшиеся и вспотевшие. Когда они рядом, нам очень хорошо, но еще больше мне нравится быть наедине с Эстер. Своими застиранными рубашками и длинными штанами, ртом с опущенными уголками и вздернутой верхней губой она напоминает мальчишку.

В теплые дни мы моемся на краю поля. Тело у Эстер смуглое и сильное, груди большие и крепкие. Она немного выше меня и шире в плечах. Я захожусь визгом, когда она льет на меня холодную воду, — кожа синеет и покрывается мурашками. Когда наступает ее черед, Эстер спокойно подставляет тело под струи и позволяет солнцу обсушить ее гладкие блестящие руки и ноги, растянувшись в траве, словно распятая. Кажется, я смогла бы так жить до конца дней. Думать об Эббе и о наших вечных проблемах всё сложнее.

Нива налилась золотом и колышется на ветру под тяжестью зрелых зерен. Обычно по утрам мы просыпаемся под зов кукушки рядом с домом — он то приближается, то удаляется, будто ей нравится нас дразнить. В конце концов одна из нас выползает из постели, еще опьяненная сном, открывает верхнюю створку двери и хлопает в ладоши, чтобы прогнать птицу. Через час далеко в поле начинает грохотать жатка, и солнце поднимает свой желтый лоб над сосновым бором. Я рассматриваю Эстер, пока лежа кормлю Хэлле. Думаю о том, что скоро нам предстоит разъехаться и вернуться к своим мужьям. Думаю о Рут, подруге детства, и теплое чувство овладевает мной и бесцельно водит по пространству. Может быть, спрашиваю я только проснувшуюся Эстер, пора заканчивать с кормлением? Ну да, произносит она с улыбкой, не похоже, чтобы девочка нуждалась еще в чем-нибудь, но немного твердой пищи не помешает. Правда, тогда ты потеряешь свою красивую грудь.

Я возвращаюсь домой к обгоревшему на солнце Эббе. Первые экзамены он сдал на самые что ни на есть плохие оценки, но все-таки сдал. Он искренне рад встрече со мной, и в его объятиях я осознаю, что моей фригидности как не бывало. Рассказываю ему об этом, и в ответ он обещает, что больше ничто на свете не разлучит нас снова. Я тоже так считаю. В последнее время я часто думаю о маленьком загорелом мальчишеском лице Эстер с угрюмыми уголками рта и о том, как непостижимо она стала причиной нашего с Эббе сближения.

9

Осенью в свет выходит моя книга — она повсюду получает хорошие отзывы, за исключением газеты «Социалдемократен», где Юлиус Бомхольт разносит ее в статье на две колонки под названием «Побег из рабочего квартала». Помимо прочего, он пишет, что в книге нет «и проблеска благодарности». И дальше: «Не хватает описания наших молодых и крепких парней из союза Социал-демократической молодежи Дании». Но мне никогда не встречался хоть кто-нибудь из них, плачу я в кружку с эрзац-чаем, как же мне их описывать? Эббе делает всё, чтобы утешить меня, но я совсем не привыкла к несчастьям такого рода и вою, словно скончался кто-то из близких родственников. Когда мы с Вигго Ф. приходили к нему в гости, он так со мной любезничал, причитаю я. Эббе думает, что Бомхольт, как и Бьярнхоф, оскорблен моим уходом от Вигго Ф., поэтому рецензия наполнена злобой, будто за ней кроются личные мотивы. Грэм Грин как-то писал, говорит Эббе и упирается взглядом в потолок, как и всегда, когда он о чем-нибудь задумывается, что с человеком, ни разу не потерпевшим провала, — точно что-то не так. Я поддаюсь его утешениям, вырезаю все рецензии за исключением плохой, ведь она мне всё равно безразлична, и отправляюсь к отцу. Он вклеивает их в уже наполовину заполненный альбом для вырезок обо мне. Могла бы, с укоризной произносит он, и умолчать, что я сплю на диване, повернувшись к гостиной лоснящимся от потертостей задом. Я ведь не всё время сплю, и штаны мои не изношены. Но ведь никто не знает, что это ты, говорит мама, в любом случае мать в книге совсем не похожа на меня. Я одолжила книгу женщине в молочном магазине, рассказывает мама, а та поинтересовалась, каково это — иметь дочь-знаменитость. Прежде продавщица всегда держалась со мной надменно.

Наступает счастливый короткий период: Эббе перестает уходить по вечерам и пить сверх меры. У Оле и Лизе, напротив, дела не ладятся. У них серьезные денежные затруднения: на Оле висит кредит за образование, а Лизе мало зарабатывает в своем министерстве. Они бы умерли с голоду, если бы не грибы со свалки — их Лизе собирает с наступлением темноты. Она делится со мной, что хочет развестись с Оле и выйти замуж за своего юриста. Он женат, и у него двое детей. Арне хочет развестись с Синне, потому что у нее есть любовник, который торгует на черном рынке и зарабатывает пятьдесят крон в день — совершенно невероятную сумму. Вечером, когда я лежу в объятиях Эббе, мы обещаем никогда не разводиться и не изменять друг другу.

Я рассказываю Эббе, что всегда ненавидела изменения. Рассказываю о своих переживаниях, когда мы переехали на Хедебюгаде в Вестенде — там я никогда не чувствовала себя как дома. Рассказываю, что в этом похожа на отца. Если мама и Эдвин передвигали мебель, тот всегда возвращал всё обратно. Эббе смеется и гладит мои волосы. Да ты же реакционерка, произносит он, в сущности — я тоже, хотя и радикал. Его нежный низкий голос, словно разматываясь с какой-то катушки, вьется у меня в ухе и оплетает спокойствием и постоянством. Эббе развивает свои теории о том, почему у черных людей темная кожа, а у евреев нос с горбинкой или сколько всего звезд на небе, — бесконечные темы, под которые я часто засыпаю, как ребенок — под монотонную колыбельную. За окном — злой и сложный мир: его нам не пересилить, он хочет смести нас прочь. Полицию немцы расформировали, и Эббе вступил в гражданскую оборону[10]. Она должна стать своеобразной заменой полиции. Там носят синюю униформу с покатыми плечами, фуражка Эббе велика — он напоминает солдата Швейка, и его разговоры об участии в освободительном движении я не воспринимаю всерьез.

В девять месяцев Хэлле впервые поднимается в детском манеже, тяжело дыша и покрякивая от напряжения. Она стоит покачиваясь, крепко схватившись за прутья, и издает пронзительный возглас радости. Я наклоняюсь, чтобы похвалить и погладить ее, как вдруг неожиданно мой рот наполняется жидкостью — нужно скорее бежать, чтобы меня стошнило. Я убеждаю себя, что наверняка что-нибудь не то съела, и от страха перед беременностью у меня подкашиваются ноги… Если я беременна, отношения между мной и Эббе будут полностью разрушены.

* * *

Вы на втором месяце, сообщает доктор Херборг, мой лечащий врач от фонда медицинского страхования, и снова садится — вечный занавес между мной и реальностью неожиданно темнеет и становится серым, как паутина. На халате врача не хватает одной пуговицы, из ноздри торчит длинный черный волос. Но я не хочу этого ребенка, с горячностью заявляю я, это произошло по ошибке. Должно быть, я неправильно вставила диафрагму. Врач улыбается и смотрит на меня без всякого сочувствия. Боже мой, произносит он, вы себе представляете, сколько детей было рождено по ошибке? Но матери всё равно всегда им рады. Его нельзя удалить? — спрашиваю я осторожно, и улыбка сразу же исчезает с его лица, словно отпустили туго натянутую резинку. Я таким не занимаюсь, холодно отвечает он, как вам известно, это нелегально. Тогда я иду к маме, которая, уверена, меня поймет. Она на кухне раскладывает пасьянс. Ох, произносит она, узнав о моем деле, от него же можно легко избавиться. Купи в аптеке касторовое масло, выпей разом — ребенок и выйдет. Я так проделывала дважды, поэтому знаю, о чем говорю. Купив касторку, я усаживаюсь за кухонный стул напротив мамы. Стоит открыть пробку пузырька, как вокруг распространяется тошнотворный запах, и я мчусь в ванную, где меня рвет. Других советов у мамы нет, и я направляюсь в министерство на работу к Лизе и поджидаю ее у стены здания. Зеленая крыша Биржи слабо светится в сумерках, и я думаю о Пите и наших прогулках по темному городу после встреч клуба. Тогда я еще не была беременна, и если бы осталась с Вигго Ф., то и не забеременела бы никогда. Люди идут себе, не обращая на меня внимания. Женщины проходят мимо — кто с коляской, кто без, кто держит за руку маленького ребенка, кто нет. Лица у них замкнутые и спокойные, и внутри них не растет что-то, о чем они и знать не желают. Лизе, кричу я, когда та направляется ко мне. Он отказался, что же мне теперь, ради всего святого, делать? По пути к трамваю я рассказываю ей об отвратительном касторовом масле моей мамы — о таком средстве Лизе раньше никогда не слышала. Вместе с ней я иду забрать Кима у ее матери — уважаемой женщины в платье до самого пола и чепце, под которым она скрывает проплешину. Кажется, она родила десятерых, потому что отец Лизе не желал, чтобы люлька пустовала, и мнение женщины на этот счет никого не интересовало. Дома Лизе призывает меня не впадать в панику: еще есть время, чтобы найти выход. Она обещает спросить одну девушку в офисе, которая год назад нелегально избавилась от беременности. К сожалению, сейчас коллега болеет, но как только выйдет на работу — Лизе достанет адрес. Доктор Леунбах, Лизе знает наверняка, этим сейчас не занимается, так как недавно сидел из-за подобных операций в тюрьме. Может быть, у Нади есть чей-нибудь адресок, спрашивает она, но я забыла, где та живет со своим моряком. Точно, откладывать нельзя, отвечаю я отчаянно, нужно что-то предпринять: если буду подряд набирать номера из телефонной книги, то на кого-нибудь наткнусь. А тем временем и девушка, у которой есть адрес, выздоровеет — не стоит терять надежду. Лизе задумчиво смотрит на меня: ты серьезно считаешь, спрашивает она, что еще один ребенок — это для вас настолько ужасно? Лизе совсем меня не понимает. Я не хочу, пылко объясняю я, чтобы со мной произошло что-либо против моей воли. Всё равно что угодить в ловушку. И наш брак просто-напросто не выдержит новой фригидности из-за кормления грудью. Я снова не выношу прикосновений Эббе. Когда я возвращаюсь домой, он рассказывает, что связался с движением сопротивления и будет готовиться к борьбе за свободу, пока немцы не капитулируют и не уберутся из страны. Никто не верит, что они так просто сдадутся. Но и в победу Германии уже никто не верит, особенно после разгрома под Сталинградом. Я раздражаюсь: мне наплевать, что ты собираешься играть в солдат и разбойников[11], я занята другими вещами. Эббе признаётся, что не в восторге от идеи удалить ребенка. Это может быть опасным для жизни, говорит он, и найти адрес врача он мне ни в коем случае не поможет. Отвечать мне не хочется: он совершенно в этом не разбирается, и я не знаю, что в нем нашла.

На следующий день начинается моя врачебная одиссея. За день я успеваю попасть лишь к двум: они принимают в одно и то же время. Я сижу перед белыми халатами в своем истрепанном плаще и с красным платком на шее. Все они смотрят на меня равнодушно и недоуменно: откуда у вас вообще мой адрес? Милая фру, на свете есть много женщин в худшей ситуации. Вы замужем, и у вас уже есть один ребенок. Вы ведь не хотите, спрашивает один из них, чтобы я делал что-то криминальное? Дверь вон там. Я опять плетусь к себе, униженная и несчастная, захожу к матери Эббе за Хэлле, дома безучастно ее кормлю, укладываю в кроватку и снова беру на руки. Звонит телефон, и чей-то голос произносит: это Яльмар, а Эббе дома? Я передаю трубку Эббе, тот отвечает односложно. Затем надевает доставшееся ему от отца пальто с дурацким хлястиком на спине, высокие резиновые сапоги — на улице дождь — и низко надвигает на лоб шляпу, которую обычно не носит. Под мышкой — папка, выражение лица у Эббе такое, словно в ней динамит. Побледнев, он спрашивает: у меня подозрительный вид? Нет, отвечаю я безразлично, хотя он и выглядит так, что даже ребенок издалека поймет: что-то сомнительное в нем есть. Он уходит, и я продолжаю листать телефонную книжку — страница за страницей. Но найти таким способом врача для аборта — всё равно что отыскать иголку в стоге сена, и через несколько дней я сдаюсь. Я понимаю, что вступаю в гонку со временем, потому что после трех месяцев беременности делать аборт никто не согласится. По вечерам Лизе сложно поймать: после работы она проводит время со своим юристом. Оле вмешивать не хочется, ведь он разделяет мнение Эббе. Мужчины так далеки от моего мира — за пределами его границ. Они кажутся чужеземными созданиями, словно прибывшими с другой планеты. Им никогда не доводилось ощущать что-то в собственном теле. У них нет хрупких, уязвимых органов, где комочек слизи мог бы поселиться, словно опухоль, и жить своей собственной жизнью независимо от их воли. Как-то вечером я собираюсь к отцу Нади узнать, где та поселилась со своим моряком. Оказывается, они занимают подвальную квартиру на Остербро, и я сразу еду туда. Они ужинают, и Надя гостеприимно предлагает присоединиться. Но от запаха еды меня тошнит, и я практически ничего не ем. Надя остригла волосы, у нее появилась покачивающаяся походка, словно она идет по палубе. Моряка зовут Айнар, и он всё время использует одни и те же выражения: «совершенно верно», «вот такие дела» и так далее. И Надя стала так говорить. Когда она слышит, с чем я пришла, то обещает раздобыть таблетки хинина. С их помощью она как-то сама прервала беременность. Но вполне может быть, что понадобится несколько дней, это совсем непросто. Я тебя отлично понимаю, добавляет она, возвращаясь мыслями в свое прошлое. Не переносишь и мысли, что у него есть глаза и пальцы на руках и ногах и ты ничего не можешь с этим поделать. Пялишься на других детей — но и это не спасает. И сложно думать о чем-либо, кроме как снова остаться наедине со своим телом.