Снежная стая

— Мне, видишь ли, Аладариэль Сапсан, таить нечего! — и оком царственно повела, — Ищи, коль недоверчивый. Да только смотри, сам чего-нибудь не подсунь!

Дивный только углом рта на слова ее такие дернул. Чтобы он, мужчина, воин и маг, честь свою подлогом пятнал? Взглянул насмешливо — и шевельнул пальцами. А над полом, отзываясь на это движение, родились зеленые призрачные побеги и побежали по травнициным следам. Сначала один, тонкий вьюн плюща с резной листвой, потянулся от того места, где накануне Яринка стояла, с эльфом лаючись. Добегши до входной двери, истаял. А от того места, где верхний побег его пола коснулся, уже бежал-тянулся новый тонкий стебель.

Травница возмущенно фыркнула, отвернулась.

Не то ее задело, что остроухий поганец колдовством за ней шпионить взялся. А с того травница кошкой сердитой расфыркалась, что волшбы его и не почуяла. А ведь, вчера небось и прилепил на нее заклинание свое, паскудник!

Затем и приходил, затем и упредил о досмотре загодя — чтобы она заполошной курицей заметалась, схрон свой выдала, получше запасы упрятывая…

И Яринка сердито повернулась к гостю спиной, принялась толочь мазь в ступке, перетирая воедино сушеные травы и топленый жир, уговаривая себя, что ей, травнице, такое пропустить и не зазорно, другому она учена. Эльф, небось, тоже родовую горячку не уймет!

Пест с силой взбивал лекарство. Ладная ныне мазь выйдет, ох, и вымешанная!

А заклинание, меж тем, дальше по следам ходьбы лекаркиной скользило. К столу. От стола — к печи. И, не успел ещё осыпаться на доски пола зеленоватыми искрами этот побег, а от печи уже тянулся новый — к сундуку в углу. Яринка, хоть краем глаза и следила за всем, поворачиваться нарочно не стала, из упрямства чистого. Вот еще! Пусть даже не думает эльф, будто ей хоть сколько-то интересно иль тревожно.

Да оглядываться ей и нужды не было, лекарка и на слух разобрала — вот эльф подошел к добротному, тяжелому дубовому коробу, откинул крышку.

Яринка же не удержалась, переступила у стола так, чтобы хоть и не оборачиваться, а все едино видеть, что там, по — за спиной супостат творит.

Там, в сундуке, одежа разная хранилась. Бережно сложенная, для пущей сохранности пахучими травами перемеженная. Полынь, да тысячелистник, да шалфей — в полотняных мешочках. Пижма веточками… Сапсан мешочков и развязывать не стал. Небось, и так определил, что травы те — самого обычного толку, никак не в эльфийском лесу взятые. Вещи вынул, стопкой на крышку сундука пристроил. Ловко пальцами пробежался, края приподымая — не припрятано ли что промеж одежек? Не нашел ничего, как то и ждать след было, да так стопкой в сундук и воротил. Новую кипу достал. Сызнова перебрал тонкими пальцами немудрящие наряды деревенской лекарки.

Травница же, хоть и знала точно, что нет в ее дому ничего, что бы эльфа порадовало, все ж обеспокоилась мало — туда, на самое дно сундука, сунула она вещички, оставленные ночью подружкой Нежкой. И коли ныне баба в том сундуке бы рылась — ужо было бы Яринке беспокойства, не разглядит ли она, что не у той хозяйки в сундуке рухлядь сохранена. От мужика же разоблачения она не ждала, но…

Сколь не уговаривай себя, что не один муж не в жизнь таковских мелочей, исконно женских, не приметит — тревога все ж покусывала.

Милостью светлых богов, обошлось — эльф подозрительного не приметил. И даже одежу сам на место возворотил, крышкой сверху сундук накрыл. У Яринки от сердца отлегло — стороной беда прошла.

А от сундука лозы побежали далее. Ко входной двери, которую ночью для подружки отворяла. Пометались по избе мало, и снова к дверям утекли. Аладариэль Сапсан подобрался ажно весь, небось, решил, лекарка припас свой перепрятывать побежала. Волшебные вьюнки по следу ее вчерашнему через сени, завешенные пучками сушеных трав, на укрытый снегом двор выскользнули. В предрассветной темени змейками, мерцанием окутанными, дотекли до калиточки, покрутились на месте недолго, да и обратно, в избу воротились.

Эльф с досады только глазищи прозрачные прищурил. Уж как он то определял, травница сказать бы не взялась, но, верно, эльф нюхом чуял — нечиста на руку лесовиковская лекарка! Она хмыкнула про себя, гоня непрошенную мысль — им бы с подружкой Нежанкой сойтись, то-то пара бы вышла! Оба те еще нюхачи, оба чутьем такое вычуять способны, что разумом не вдруг и поймешь.

А плети заклинания меж тем далее текли. Сызнова к сундуку, от сундука к полатям, по теплому печному боку. Лекарка лишь усмехнулась — а где же ей еще спать-то? Оттуда — к ведру со свежей колодезной водицей в сенцах, где травница утрами умывалась. В том ведре ещё на дне серебряное колечко лежало, чтоб дольше лицо свежесть да чистоту сохраняло. И в подпол побеги нырнули — ну, там-то уж дивный подзадержался, среди припасенной на зиму брюквы да кадушек с соленьями травы эльфийские выискивая. Яринка глумливо хихикнула — она-то, всего лишь, за простоквашей с утреца спускалась, завтракала с хлебушком.

А знала бы, чего остроухий удумал — так, небось, ещё и не так напетляла бы, чтоб магу дошлому жизнь хмельным медом не казалась!

Из подпола эльф вылез молча. Ни слова не сказал травнице. А она, хоть повернуться и не снизошла, но всей спиной являла своею глумливую насмешку. Молчала, надобно сказать, Яринка не оттого, что гордость эльфову щадила, а оттого, что боялась — пришибет он ее в сердцах, коли жалу волю дать.

Дивный еще поупрямился, наново все готовые снадобья перерыл, все сушеные травы перетряс — да только рано или поздно, а сдаться ему все едино пришлось. Он и сдался. Сел на лавку, ноги длинные вытянул. Взглядом спину побуровил. А потом вдруг молвил:

— Ладно, признаю. Твоя взяла.

А побег колдовской Яринкиного подола достиг, да и истаял.

Γорд Вепрь был сердит. Что-то шло не так. Да что там — все шло не так. Когда это началось? Когда поводья вывернулись из его рук, и события понеслись своим ходом?

С того времени, когда ласковая подруга вдруг зыркнула звериным взглядом из-под рассыпавшейся челки? Когда эльф, приданный к команде во Власте, сцепился с местной лекаркой? Когда полетела со стола тяжелая, но добротная и надежная местная посуда?

Или раньше, когда вдруг невесть откуда стало известно — Ростислава Куня и его людей, магов бывалых, опытных, загнали снежные волки? Пять лет никто ничего сказать не мог, а тут вдруг на тебе…

А может, позже? Когда Седой Лес, хмурый и неприветливый, взглянул на чужаков пристальными глазами лестных птиц, обнюхал их следы чуткими носами ждущего зимы зверья… Лес не принял чужих. Да он никогда и никого сходу не принимал. И теперь неодобрительно хмурился, скрипел снегом под ногами, трещал кустами. Напоминал — им, чужакам, здесь не рады…

Маги, вытянувшись редкой цепью, проверяли свои метки. Лес, размеченный под поле битвы со стаей зимней нежити, недовольно взирал.

Горду Вепрю доводилось бывать в таких местах. Вроде, ничего особого, хоть на брюхе все здесь исползай — отличий от других лесов не найдешь. А чуть глубже копни, разгреби верхний налет — такое нароешь, сам не рад будешь. Умники от магии этого объяснить не могли. Руками разводили. Теоретики, так их раз так…

Маг дотянулся до очередной метки, коснулся ее силой и отпустил эту силу вдоль незримой, уходящей вдаль струны — и через некоторое время получил отклик. Здесь порядок. Идем дальше.

А вот практики, те просто знали — есть места особые, непростые, со своим характером. Наделенные может, волей, а может — и разумом. И это нужно просто принять. Как смену времен года или дня и ночи.

Вот и Седой Лес был из таких. Ни плохой, ни хороший — а какой есть.

Новая метка. Маг потянулся силой, дождался отклика и отпустил. Магическая струна тихим, слышным лишь создателям звоном отчиталась, что добыча мимо не проходила, струны не касалась, иная нежить тоже мимо не хаживала, и в целом — на вверенной местности тишь и порядок.

И, несмотря на это, колдун был недоволен. Что-то шло не так.

А Лес напоминал, что пришлых здесь не жалуют. То цеплялся за одежду ежевичной лапами То щедро ссыпал снега с еловых ветвей — прямиком за шиворот. Подсовывал под ноги хрусткие сучья. Баловство, ерунда. Но кто понимает — скажет, что из таких мелочей и складываются знаки.

А было Колдуну довольно забот и без придирок своенравного Леса.

Три дня минуло, как невесть куда сгинула трактирная подавальщица Нежана. Вот с той самой ночной размолвки и исчезла.

И самое досадное — он ведь сразу знал, что норову та непростого, чай, за простыми-то такой хвост из недомолвок да непонятностей не волочится. Но все равно, такого уж не ожидал. Чтобы девка, теплая да податливая, в единый миг взъярилась, ровно зверь лесной. Тут и пожалеешь, что не догадался Аладариэля Сапсана, который ложь на слух различает, расспросить, сколько в слухах, что про подругу твою ходят, правды.

По всему может выйти, что и немало.

Горд досадливо сощурился, прикидывая, сколько ещё непроверенный меток осталось, и удастся ли сегодня их все пройти, или еще и завтра лес ногами мерить придется…

Да нет, вроде бы, сегодня должны закончить. Если никто из соратников сюрприза не поднесет, в виде потревоженной метки, можно будет пару дней сюда не наведываться. А потом опять придется заново проверять всю сеть. И так — до метели, с которой и начнется основная их работа.

Горд Вепрь вздохнул, прислушался, где отзывается на силу следующая метка, и проламывая ветви и приминая снег, пошел сквозь недовольный бесцеремонностью гостя лес в ту сторону.

Когда пропала Нежана-подавальщица, он и спохватился-то не сразу. Думал сперва, злится упрямая баба, даром что Ал с лекаркой миром разошлись. Оттого и не встревожился — ни когда в общем зале ее не увидел, из Леса возворотившись, ни когда она ночью не пришла. Только когда утром следующего дня им трапезу подала хозяйка самолично, заподозрил неладное. Да тогда же у трактирщицы и спросил напрямую, без затей — где, мол, помощница твоя, матушка Твердислава? Та же губы поджала, миски-плошки на столе переставляя, ровно не пригоже те стояли. А после за стол с гостями и присела. Помолчала, глядя блюда, да, верно, не видя их, и заговорила:

— Соколко-Лошадник по молодости в возчиках обретался, как и Ждан мой. Часто в обозах разом ходили, и не раз выручать друг дружку доводилось. Так что сдружились они. И оженились оба почти разом. Только мы-то с Жданом оба здешние, а Соколко женку издалека привез.

Говорила матушка Твердислава медленно, неохотно. Будто бы с трудом слова подбирая. Оттого и не стал Колдун спрашивать, что за дело ему до Соколко-Лошадника, да до его жены. Молча слушал.

— Она баба с разумением была — вежество блюла, но и себя понимала. Нраву была непростого, и соседушкам дорогим себя в обиду не давала. Хоть те поперву и взялись пришлую травить. Да только у Соколовой жены язык, что жало был, да и рука тяжела. У Нежки-то, поди, не легче.

Помолчала трактирщица, глядя на стол, блюдами уставленный, спохватилась:

— Да вы ешьте, ешьте! Хлеб вот берите — я хлеб сама пекла, ох, и удался нынче. С пустой-то утробой много не наработаешь, — с этими словами она подвинула ближе к Колдуну, широкую мису с хлебом, да меньшую — с грибами, а сама продолжила, — Словом, дочерь в мать пошла. И статью, и повадкой. Да только умом невесть кого. Матушка-то ее умела так дело обернуть, чтоб и интерес свой соблюсти, и людям по душе прийтись. А эта…

Твердислава махнула рукой:

— Не ужилась со свекровью. Правду сказать, в том вины ее мало. Свекровь-то другую невестку в дом приглядела, да только сын уперся, против воли родительницы пошел, да сам жену привел — вот и взялась склочная баба молодуху поедом есть. Та сколько могла терпела, да взыграло ретивое — не выдержала попреков да затрещин, осадила матушку-свекровушку, лаской на ласку ответила. Старая с того и вовсе взбеленилась. Тут-то бы и вмешаться ее мужу, пристрожить обеих, вразумить по-мужски — так нет же, не захотел он в бабьи дрязги лезть. А дело меж тем, совсем худо стало. До того дошло, что одна на другую щи, из печи вынутые, вывернула… Сцепились бабы за мужика насмерть, и поучить дур уму-разуму батогом некому было. Отрада-то их ненаглядная, чуму ему на голову, об ту пору уже с обозом к Бездневым горам ушел, — и пояснила на недоуменный взгляд Колдуна, — Самоцветы добывать. У нас этим промышляют иные. Не так, чтоб многие — но с каждого селища один-два мужа будет.

Слав не утерпел, встрял с вопросом:

— Так у вас же такое не принято?

— Отчего же? — спокойно пожала плечами добрая хозяйка, — Коли дару да удачи охотничьей светлые боги не дали, а семью кормить все едино надо? Тут уж за любое ремесло возьмешься. Да только тяжкий это промысел, от снега до снега мужей бабы не видят. Они-то весной как уедут — так и возвращаются уже только по первопутку.

Вздохнула матушка Твердислава, да и закончила рассказ:

— Вот тогда Нежка к нам с мужем и притекла. А мы и приняли. Об прошлом годе, как воротились наши мужики с самоцветного промысла, Нежана в семью воротилась. Замирились, стало быть. А по весне… — трактирщица вздохнула сызнова, — Что там у нее стряслось — я не ведаю, Нежана об том рассказывать не желает. Она не великая охотница сор из избы выметать, но, я так мыслю — останься она на месте, и одной из них живу бы не быть. В другой раз она к нам пришла. И в другой раз мы не прогнали. Не чужая, чай, у нас добро забывать не принято. А ныне, выходит, снова она счастья попытать решила. И верно, не дело это — когда женщина без семьи да без детей обретается, ей бы уж давно мальцов нянчить бы…

Матушка Твердислава покрутила в руках ложку, разглядывая ее, деревянную:

— Я так мню, любит она его, коли все едино возвращается. Уж Нежка, кабы сама не хотела — нипочем бы не воротилась.

Горд же на ее речи никак не ответил, молча смотрел — да не на хозяйку трактирную, на Ала. Тот как в самом начале речи впился взглядом в рассказчицу, так и не отпускал. И теперь на Колдунов немой вопрос лишь углом рта дернул. После, мол.

Матушка Твердислава только головой на их переглядки покачала. Встала — статная, сильная женщина, еще не старая, но уже пожитая, многого на своем веку повидавшая, и, глядя на взрослого мужчину, ровно на несмышленыша малолетнего, промолвила:

— Не ищи ее. Не рушь семью. Ты-то уедешь, а ей жить…

Сейчас, в заснеженном неприветливом лесу, вспомнив неприятный тот разговор, Горд поморщился. Неожиданно сильно царапнул он его. И следом вспомнилось, что сказал ему про ту беседу Сапсан:

— Матушка Твердислава не соврала, Вепрь, но… То ли умолчала о чем-то, то ли изрядно передернула… В общем, все сказанное трактирщицей — правда. Но верить этому всему следует с оглядкой.

Горд Вепрь, маг не из последних и воин изрядный, своим умом жить привык, и на чужие советы оглядываться приучен не был. А потому твердое намерение имел, как только выдастся час, поспрошать честной люд. Потому как, расстались они с Нежаной нехорошо, не по — людски. Надо бы исправить. Да и на семью ее взглянуть не худо бы — что за люди? Глядишь, и в разум кого воротить вышло бы…

Но то — дела грядущие, а сейчас у него другое занятие было.

Потянуться силой к оставленной еще осенью метке. Получить отклик. Прислушаться. Чисто, можно далее идти.

И вновь пробираться лесной чащей, промеж елей-великанов и необхватных дубов, неодобрительно качающих головами вослед беспокойному гостю.

ГЛАВА 9

Метель приближалась по — хозяйски, не таясь.

Раньше прочих ее поступь почуяло зверье.

Взлетели над деревьями вороны, закружили, и сели, укрылись в нижних ветвях, попрятались в теплое кошки, а собаки, напротив принялись валяться в снегу, крикуны-воробьи забились в хворост.

Выставился вокруг красна солнышка туманный круг, а после и вовсе заволокло облаками низкое зимнее небо.

Шла из горних высей уверенной поступью Госпожа Метелица, давала людям приметные знаки — умные поймут, а дурней не жалко.

И люди благодарно принимали подсказку ее — укрывали в хлевах скот хозяева, торопливо возвращались кто из леса, а кто с реки, рыбаки да охотники, забирали матери с улицы неугомонную ребятню, бранили неслухов, коли те не быстро поспешали.

Перебирала травы да снадобья лесовиковская травница, тревожно поглядывая в ту сторону, где за крепкими избяными стенами на много дней пути раскинулся Седой Лес — истинный хозяин и владыка этих мест.

Честной люд готовился встречать первую зимнюю бурю. Дурных здесь не водилось — не выживали.

Маги непогоду встретили в Боровищах. Намеренно так подгадали — чтобы приход снежной стаи встретить близ каменных лбов, что могли быть, а могли и не быть местом зарождения проклятья. Вот и прибыли заранее, встали постоем в доме старосты — трактира в Боровищах не имелось.

В лес загодя собираться стали. Старостиха Лугана, заприметив, что гости уходить намерились, запричитала, заметалась:

— Куда ж вы, гости дорогие! В такое непогодье добрые люди дома сидят, на улицу носу не кажут, пропадете, сгинете!

Тихон, метнув взгляд на старшого, уже приготовился одернуть заполошную бабу¸ как вдруг та сама унялась, в дверях встала:

— Голодными не пущу!

И прикрикнула на старшую невестку:

— Собирай на стол, клуша!

И пока молодка споро метала харч на стол, все шпыняла ее — то не так она повернулась, то не так за ухват взялась. И полотенца-то не те подала, и посуду не ту выставила. У молодой женщины от ласки такой свекровиной все из рук мало не сыпалось. На глазах уверенная, ловкая молодица в безрукую нескладеху превращалась.

Пока не озлился от задержки такой нелепой Колдун, и, зыркнув на склочную тетку, к дверям не развернулся. Ему и так-то не больно хотелось перед походом в метельный Лес пищей утяжеляться. Тут старостиха мигом умолкла, за стол звать стала, и невестка ее ласково просила отведать, улещивала не побрезговать, не обидеть добрых хозяев. Да только Горду уже все эти деревенские порядки поперек горла встали — кивнул Славу, тот и сгреб с вышитой скатерти, до чего рука дотянулась. Сунул в суму, да и выскочил во двор — сотоварищей своих догонять.

Благо, те недалече ушли.

Вьюга разгонялась не спеша, ровно красуясь.

Вот полетела по — над землей поземка, и опала. Раз, другой, третий взвилась белая пелена, а на четвертый закрутилась над сугробами в тугое веретено, зло стегнул ветер — и понеслась в мир белая мгла, завизжали во вьюжной круговерти снежные пряхи, и снежные хвосты захлестали во все стороны, мешая небо с землею, путая день с ночью.

Горд Вепрь тряхнул головой, отплевываясь от набившегося в рот снега. Огляделся. Соратники встали вкруг, замкнув в кольцо взгорок, на котором сбились в кучу, ровно бараны в загоне у боровищенского старосты, валуны.

Непогода трепала наглых людишек, дерзнувших бросить ей вызов. Цепляла когтистой лапой ветра за одежду, норовила содрать что шапку, что тулуп. Пробирающим до костей холодом пробовала на зуб. Залепляла рот да глаза, забивала воздух внутрь, в самое подвздошье. Да только, добыча ей ныне досталась не по зубам — стоят люди, не шелохнутся, что влитые стоят. Не пошатнуть их ветру, не отвести от цели снегу да холоду.

Маги, равнодушные и отрешенные, окутанные белесыми прядями метели, ждали — не здесь ли пробудится стародавнее проклятье, не отсюда ли умчит в снежную круговерть по незримому следу неосторожной добычи снежная стая.

В глубине Седого Леса ныне было не тише. Вьюга справляла праздник по зиме, и от свирепой радости ее было ни спрятаться, ни скрыться ныне в самой глухой чаще, в самом непролазном буреломе — а уж на просторной полянке, от иных таких же ничем не отличимой, и вовсе не укрыться от ярящегосф ненастья. Взлетал снег, собравшийся было в сугробы, мешался с новым, тем что только-только высыпался из прорехи небес, собирался в клубы, сворачивался в тугие вихри. Выла метель, гнула дерева, бесновался на неприметной поляне, собираясь да рассыпаясь, снег. Вот взвился над снежным покровом белесый смерч, закрутился-завертелся, да и не опал, а вытянулся волчьей мордой, долгим туловищем, худыми лапами. За ним другой, третий, десятый… Встряхнулся огромный зверь роскошной белой шубой. Шевельнул носом, причуиваясь, вожак.

И сорвалась в лихой бег снежная стая, проминая мощными телами вьюгу-метелицу, и вожак, утративший в эту ночь человечью короткую память, но бессмертное сохранивший знание, повел стаю, минуя тонкие, звенящие от метельных плясок нити-струны сторожевого заклинания.

Снежная стая, вытянувшись, ступая след в след, летела по прочному льду Быстринки, обгоняя собственную песню.

Далеко-далеко, за два дневных санных перехода, зло ругнулся маг, промахнувшийся с точкой прихода стаи в мир, и дал отмашку вдруг враз прочувствовавшим лютую стужу соратникам. Всё, на сегодня их работа закончилась — оставалось лишь забиться в загодя спроворенные шалаши под надежными еловыми лапами, да пережидать метель, согреваясь магией и ягодным вином.

Снежный покров на землю прочно улегся, надежно — уж ясно видно, что до весны. А метели, с той, самой первой, боле пока люд честной не тревожили. Стали короткие зимние дни снежными да безветренными.

Маги, что твои гончаки, по лесу рыскали, искали не стаю, сгинувшую в безвремении до следующей метели, но хоть следы ее, да по эху место зарождения проклятия вычислить пытались. Заодно и с вожаком познакомились. Нет, не лично — лично хозяин здешних снегов до пришлых охотничков не снизошел, но вот отпечатки его лап лицезреть довелось. Притом не раз.

Были они здоровенные, поболе, чем с мужскую ладонь, и слишком уж мелкие, что бы принадлежать столь крупному зверю. Исходя из размеров отпечатков, следам следовало бы быть куда как глубже.

Тихон, разбиравшийся в таких вещах, клялся, что следы оставлены нарочно, именно для них. Снежный зверь отирался поблизости, не показываясь на глаза, но и не скрывая самого присутствия. То ли любопытствовал, то ли момент удобный выцеливал, чтобы напасть…

За две седьмицы, истекшие с первой вьюги, снежный волк успел отметится во всех пяти селищах. Сильно не шалил, так по мелочи. То в одной деревне в курятник залез, загнал перепуганных несушек на крышу, задавил петуха-хозяина, да выбрал все яйца из гнезд, брезгливо обходя вниманием подкладыши, то в другой когтищами дверь дубовую подрал старому своему знакомцу не хуже иного медведя, всю как есть испоганил. Мало показалось, еще и о стены избяные боками обтерся. В тех местах, где снежная нежить шкуру обминала, добрые бревна теперь изморозью, искристым серебром, в первый черед берутся. А третьем селище и вовсе дурную забаву удумал — взял, да и пробежался через всю деревеньку, с одного краю в другой. Псы дворовые, как его учуяли, поперву со страху кто куда забились, а как волк на дальнюю сторону села перебежал, такой гвалт подняли, такой перебрех, всех хозяев перебудили. А волчара возьми, да и вернись! Тут уж на этом краю лай сам собой захлебнулся, зато на дальнем…