Снежная стая

— Ты как?

А про себя отметила, что и изба в порядке, а значит, и тут обошлось — не учинил эльф великого разору, пользуясь безнаказанностью своей, не бесчинствовал излиха.

А коли пару плошек-горшков смёл — так и за дело, в своем он праве, а от Яринки не убудет.

Травница сердито засопела, отвернулась, загремела мисками-кружками на столе:

— Нормально!

Она помолчала, собирая ложки, зачем-то ровняя черенки в кулаке, да и бросила их обратно, на стол, призналась:

— Орал, что твое лишенько беспутное. Не сразу, правда. Сначала ве-е-ежливый такой был, только глаза недобро сверкают. Злобился, но в узде себя держал — Яринка помолчала, успокаиваясь и припоминая. — Поздоровался, как положено, в избу прошел, вежество соблюдая — по одной половице, да сразу дому поклонился. А как взялся про волшбу выспрашивать, я возьми, да и взбрыкни — я, мол, добрый господин, вчера с тобой говорить хотела, да ты слушать не желал. А ныне — я не желаю рассказывать. Тут-то он взбесился!

Травница осела на лавку рядом со мной, и длань к щеке прижала, и головой покачала:

— Матушка моя родненькая, предки всевидящие, заступники мои перед людьми и богами — как он орал! Думала, прямо в избе по половицам и размажет. Я скажу тебе, Нежанушка — в жизни я такого страха не испытывала! Думала, все — смертушка моя пришла, не исполню я долга перед наставницей своей Маланьей, а уж она до того склочная старуха, что через то мне и на том свете, в божьих чертогах, не будет ни покою, ни продыху!

Подружка-то причитала, да только я верно видела — врет она. И сама во вранье свое верит. Но я точно ведала — не спужалась эльфьего гнева Яринка. Глаза могли бы ошибиться, слух мог обмануть — но чутье меня не подводило никогда. А значит, сколько бы эльф тут не ярился, лекарка все равно подспудным чувством ведала — не тронет.

— А потом он вдруг угомонился, и эдак спокойненько сообщил, что завтра же с обыском придет. И коли найдет что запретное — тут же отпишется в Костровец, дабы меня, согласно княжьему уряду с эльфами, дозволения на целительские дела лишили.

А вот в это Яринка ещё как поверила, охотно соглашусь! Да только не испугалась, озлилась лишь. Уж это великого ума не надо быть, чтобы догадаться — достаточно лесовиковскую лекарку хоть мало знать!

— Не найдет? — уточнила я про всяк случай, хоть и твердо была уверена, что не найдет, потому как сама прятать помогала.

— Да где ему? — надменно ответствовала травница.

Выговорившись, Яринка вздохнула:

— Не тревожься, Нежанушка. Все будет хорошо. Об том разе ничего не сыскали — и нынче также выйдет.

Присела на лавку рядом со мной, приобняла за плечи. Вопросила тихонечко:

— Ты-то как прознала? Али тебя иная какая беда середь ночи из дому выгнала?

И во мне словно плотину прорвало. Я говорила — и захлебывалась словами, и спешила-торопилась выговориться, высвободить их из неволи скорее — и про Колдуна, что крепенько на сердце лег, и про две ночи — нынешнюю да прошлую, и про то, как разругалась с ним. Речь лилась потоком, точно река по весне, ото льда вскрывшаяся. Гремели, сталкивались льдины, наползали одна на другую. Вроде, и молчуньей всегда слыла — гляди ж ты, время пришло, и привычная повадка в тягость сделалась. Умолкла я, лишь поведав, как чуть не сорвалась, как без малого в драку не бросилась.

Травница слушала молча, щекой к виску прижавшись, по плечам гладила. А когда закончила я сказывать, лишь вздохнула повторно:

— Дела…

— Кто ж знал! — ответно выдохнула я.

Так мы и сидели на лавке, обнявшись. Притихшие, нахохленные, ровно воробьи, непогодой в щель под стрехой загнанные.

— Что делать станешь? — прервала задумчивую тишину Яринка.

— Вот что ранее собиралась делать — то и стану. Зиму-то за-ради Колдуна никто не отменит!

Травница смешливо фыркнула, а я продолжила:

— Я еще намедни думала в Лес наведаться, вот и не стану откладывать.

Подружка посмотрела молча, понимающе. Потом деловито уточнила:

— Что Колдуну говорить прикажешь?

— Что задумывала, то и говори! — с досадой на ее непонятливость пояснила. — С мужем замирилась, да и воротилась в семью! Маги-то завтра спозаранку опять в лес уйдут, а воротятся, хорошо, если к ночи. Это если сначала к тебе не заявятся! Когда уж там Колдун меня хватится — все следы простынут.

— Когда… — Яринка начала говорить, да и замялась, не желая вслух вопрошать то, о чем думалось.

Но я и без слов ее вопрос поняла, и ответствовала твердо, жестко даже, чтоб не заметила внимательная да чуткая лекарка, что у меня и у самой на сердце тяжело, а на душе неспокойно:

— Ныне. Сейчас, — и на ноги встала.

Она кивнула, и тоже поднялась:

— Провожу тебя, что ли…

Я кивнула, и к дверям шагнула. Сени, холодные и пропахшие травами. Порожек, низкий, вросший в землю за годы. Снег. Белый, искристый. И тропка в ем. Калитка. Все, здесь оканчивается Яринкино подворье. Обернулась к подружке, что за спиной неслышно шла:

— Все, далее не ходи.

Она кивнула.

— И… На вот, заберешь, — скинула я ей на руки шубейку.

Запрокинула голову, подставляя лицо мелкому снежку, жмурясь от удовольствия. Вдохнула глубоко морозный, чистый воздух.

…Да и рассыпалась чистым снегом, искристой поземкой.

Ветер, подхвативши ее, до земли не долетевшую, понес, погнал белую пелену вдаль. По-за селище, по полюшку, и дальше — к самому Седому Лесу…

***

Яринка, молча подобравшая упавшие в снег вещи надолго ушедшей подруги, ещё некоторое время смотрела ей вслед, а после печально шепнула:

— Береги себя, Нежана!

Уж кто-кто, а лесовиковская травница хорошо знала — это снежная стая приходит в мир с первой метелью, и уходит с последней, а нынешнему вожаку до того дела нет. Вожак — он на то и вожак, чтоб на всякое дело свое мнение у него было.

И пусть приезжие колдуны думают, что хотят, но она, Яринка, твердо знает, что уж лучше иметь под боком снежную стаю, чем добрую дюжину обычных, а в придачу — прорву разной нежити, что завсегда в зиму вокруг человечьего жилья крутится. Снежные-то волки соперников крепко не любят. А потому, она, Яринка, будет молчать пока ее пытать не начнут, а коли вдруг и начнут то и тогда до последней невозможности молчать о нынешних делах станет. А сейчас ей еще надобно припрятать одежу да обувку подружки промеж своих пожитков.

Яринка вернулась в натопленную, теплую после морозца избу. И дверь за собой тихохонько прикрыла.

***

Снежная поземка прошла через селище белой волной.

Дядька Ждан, выглянувший по ночному времени на брех дворового кобеля, только проводил ее сощуренным взглядом.

Ушла, значит. Раненько об этом годе.

Кто обретается у него в трактире в подавальщицах, он ведал распрекрасно. Супруга любезная врать мужу и утаивать от него важное, привычки не имела. А потому, когда лекарка, притащив к себе из лесу голую да растерянную девку, пришла к трактирщице, бабе разумной и уважаемой зело, за помощью, та сразу обо всем поведала мужу. И просила за чужую девку, как за свою родичку. Старая Твердислава добра не забывала, и как пришел ее черед — добром же и ответила. А дядьке Ждану что? Нежанка оказалась девкой рукастой, работящей, без дела сидеть не приученной, и прочих подавальщиц в узде держала надежно. А уж шугануть по ранней весне да поздней осени гусляра, ежели какой ненароком забредет, и не труд вовсе. Дурела от музыки снежная волчица, вызов слышала и отвечала сопернику не колеблясь. Ну, да не так чтоб очень часто гусляры да иные песельники в местной глуши случались…

Он хмыкнул, глядя в сторону Седого Леса.

Надо Твердиславе сказать, что бы завтра Нежкины вещички прибрала, да в дальний сундук попрятала. Глядишь, об будущей весне пригодится, хозяйственно подумал дядька Ждан, и вернулся в трактир.

И дверь за собой тихохонько прикрыл.

***

Затрещали в печи поленья, плеснулось в тесном нутре ее пламя. Может, кто другой и не приметил бы, а рыжий Неклюд-Коваль пламя сызмальства любил и голос его слышать умел. Оттого и сейчас не оплошал. Поднялся с теплых полатей, где уложили его с семейством хлебосольные хозяева, женины родственники из Лесовиков. Вышел на улицу, стараясь ступать впотьмах в незнакомом дому осторожно да не шумно.

Снег беззвучно звенел, перекликались снежинки нездешними голосами. Ему, Неклюду, их речи не ясны — он по другую сторону стоит, супротивной силой наделен, но нынешние знаки разобрал без ошибки.

Постоял, вдыхая свежий ночной воздух, морозный да вкусный против спертого избяного духа. Прикинул про себя, что в этом году надо бы оберегающие знаки вокруг хутора пораньше обновить, и воротился в избу. И жена его, сквозь сон услышавшая возвращение мужа, сонно вопросила с печи:

— Ну, что там?

— Ничего, — ответил кузнец, — Все ладно.

И дверь за собой тихохонько прикрыл.

ЧАСТЬ 2.ГЛАВА 8

Ловчая петля чужой воли, накинутая кем-то невмерно умным, соскользнул с шеи легко, хватило встряхнуться. Ровно не опытный да умелый колдун его плел, а самоучка деревенский.

Широкие лапы легко ступали по снегу, коего в Лесу все ж таки мало было, а тот что лег — был рыхлым, вязким. Не успел слежаться.

Ну да успеется еще…

Белый волк — здоровенная зверюга — легко трусил по снежной целине, и следов за ним не оставалось. Снег за спиной его взлетал легкими бурунчиками, и опускался уже не тронутым белым покровом. Можно было бы и так идти, что бы вовсе не одна снежиночка под лапами не примялась, но зверь не хотел. Он играл. Соскучился, за лето-то!

Путь его лежал, по-перву, до знакомого озера, от него — куда след поднятый выведет. Потом надо бы поискать, что тут гости дорогие наворотили. А после — можно и владения свои обойти, обозреть — не завелся ли где нахальный чужак? Не посмел ли оставить меток в здешних угодьях какой-нить пришлый зверь?

Снежный волк, вожак потусторонней зимней стаи, трусил сквозь свои охотничьи владения по своим делам, то рассыпаясь снежной поземкой, то собираясь вновь в матерого волчару. То становился бесплотным, что твой призрак и скользил сквозь Лес белой тенью, а то обретал плоть, вес и материальность — и позади него оставалась отчетливая цепочка когтистых следов размером мало не с ладонь. И сызнова снег позаду него взлетал в воздух, кружился маленькими вихрями, и оседал на потревоженные сугробы, укрывая, что в Лес снова возвратился хозяин снежной стаи…

Шагом, бегом, скоком. То поземкой, то зверем. То уносясь вперед, обгоняя ветер — а то принимаясь валяться в снегу, кувыркаться, гоняясь за хвостом…

Лесное озеро взялось льдом — тонким, ненадежным.

Вожак сделал махонький шаг вперед. Ледок отозвался потрескиванием. Волк отступил, сел, уложив вокруг лап пышный хвост. Посмотрел с любопытством — уши встали торчком, впритирку друг к другу, голова склонилась набок и белый язык свесился из белой пасти.

Занятно как.

Волк облизнулся. Посидев, встал, пробежался вдоль берега, то и дело останавливаясь, царапая ледок когтистой лапой, возбужденно топчась и обмахивая бока хвостом-поленом. Проверяя на прочность гладкую поверхность — все едино, ненадежную. Зверю, в общем-то, и вовсе не нужен был этот лед, и на середину озера ему тоже не нужно было, он сюда за иным пришел, но скользкий, слабый покров манил, звал поиграть да силами помериться — кто ловчее, а до метели еще оставалось сколько-то времени, и волк, весь бесснежный год скучавший без озорства да проказ, не устоял. Шагнул на озерный неверный лед. Тот упруго прогнулся, но удержал тяжесть. Снежный волк, что без труда мог бы перемахнуть это озерцо одним скачком, кабы как следует разогнался, а то и вовсе, прошелестеть над ним снежным порывом, шуршащей поземкой, шел осторожно, медленно переставляя длинные жилистые ноги и растопыривая вовсю пальцы широких лап. Лед угрожающе потрескивал, но держал. Волк трусливо прижимал уши, прятал хвост — но шагал.

Ущербная луна жадно глядела с небес, высовывая любопытные рога в прорехи снежных туч.

Лед раздался в стороны неожиданно. Просто в единый миг внутренний треск стал обычным, всем слышимым, волчьи лапы разъехались в стороны, и волк с негодующим визгом ушел в воду, а темная вода схлестнулась над ним со злорадным плеском. Луна нетерпеливо вынырнула из-за туч целиком, и Седой Лес притих, ожидая — что ж дальше?

Снег на берегу взвился в воздух и осыпался, оставив стоять на пустом до того месте здоровенного, с полугодовалого телка ростом, белого волка. Он возмущенно встряхнулся — с роскошной шубы во все стороны сыпанули легкие искристые снежинки — оскорблено повернулся к воде хвостом, и независимо потрусил к тому месту где поздней осенью, в последние бесснежные деньки, две девки рдест пронзеннолистый промышляли. Ну его, этот лед. Все равно, ничего интересного там отродясь не бывало…

Вот оно, старое кострище. Зверь носом разворошил снег над стылой золой, холодные уголья да пепел еще хранили слабый запах костра. Волк в охотку обнюхал кострище, поваленное толстенное бревно, сочащийся ключевой водой рубеж у кромки льда, и, вздохнув, встряхнулся, стряхивая игривый настрой и берясь за ум.

Так, во-о-он там он-человек был, когда недоброе учуял. А ветер тогда дул… Волк повертелся, оглядываясь да припоминая, об какую сторону света тогда глядел, да что видал. Ага, вон — старый дуб тогда на глаза попал, да крутой бережок обзор заслонял.

Разобравшись, волк тщательно, дотошно обнюхал берег, ничего не нанюхал, как того и следовало ожидать, и потрусил рысью, снуя челноком поперек того направления, откуда на него-человека волшбу принесло. Отдаляясь от озера и все расширяя дугу, бережливой, ходкой рысью, что сохраняет силы, но пожирает версты. Рано аль поздно, но вожак нежной таи ожидал набрести на того, кто вздумал на него петлю сплести. А уж как набредет — тут и померятся, у кого клыки острее, да шкура прочнее…

Луна, узревшая, что любопытного более не дождется — что она, снежного волка на охоте не видала, что ли, — снова нырнула за полог тяжелых, рыхлых туч, а вскоре и вовсе на рассвет повернула.

Волк мерно трусил в одному ему ведомом направлении.

Тот, кто затеял поохотится на его стаю был осторожен да умел¸ ловко пряча что свои следы, что собственную силу, но и волк, ещё не утративший человечьей части своей натуры, не печалился. Уж всяко не разминуться стае с супостатом, коль по их душу он в Седой Лес явился. Ну а коль не разминутся…

Приживалка четы лесовиковских трактирщиков, Нежана, человек, незамужняя девица двадцати пяти лет от роду, не сомневалась — она и беспамятная глотку вырвет всякому, кто на нее, волка ли, человека ли, привязь вздевать вздумает.

Занимавшийся над Седым Лесом рассвет застал снежного зверя далеконько от Лесовиков, как бы и не в цельном дне пешего пути. Не сумев взять след, тот неспешно и вдумчиво рысил по снежной целине, обходя свои владения вкруг. Человек — не снежная нежить, он в зимнем лесу, без движения затаившись, не выживет…

Яринка привыкло вставать рано. Хоть ей, лекарке, хозяйство проведывать, скот обихаживать, нужды и не было, содержали ее сельчане вскладчину, дел у ней всякий день было невпроворот. А нынче она и вовсе до свету поднялась, гостя дорогого дожидаясь.

Чисто вымела избу. Придирчиво оглядела углы — не притаилось ли где злокозненной паутины? Не попадется ли на глаза пыль, порочащая ее, хозяйки, доброе имя? До светлого дерева выскоблила столешницу.

Убедившись, что дом ее чист да опрятен, и самое себя привела в порядок. А приготовившись, разложила на столе жир гусиный, да травы нужные, да пест дубовый, ступку — взялась мазь от обморожений делать. Вот-вот грянут холода, встанет льдом Быстринка. Побегут на речку детишки-неслухи, потянутся подростки да старики на подледные ловы. Зачастят в Седой Лес охотники — пушного зверя бить. И пускай здесь почитай в каждом доме умеют приготовить доброе снадобье, что поможет отогреть руки-ноги, возвратить в них ток крови, но и ей запас иметь потребно. Мало ли что.

Яринка ждала. Дивный пообещался явиться с самого утра — и ей очень уж хотелось увидеть досаду на тонкой породистой роже, когда тот поймет, сельская ведунья, знахарка темная, его, эльфа вельми мудрого, и в этот раз провести сподобилась.

Остроухий явился не с рассветом, а даже чуть поранее — с предчувствием рассвета. Постучал в дверь, дождался лекаркиного окрика «Не заперто» и вошел. Блюдя вежество, в дому первым делом поклонился хозяйке, а затем и красному углу с божницею, уважив хозяйских богов и чтимых предков. Яринка же, хоть и поднялась со скамьи, приветствуя гостя, и даже поклонилась в ответ, но приветливости являть не стала. Решила — излишне. Это Дивный, коль охота, пусть притворяется, а ей, честной лекарке, лицемерить не пристало.

И эльф то понял. Впился в хмурое лицо хищным взглядом. Не высмотрел ничего, и проговорил:

— Лекарка Ярина Веденеевна из селища Лесовики. Границы Эльфийского Леса неприкосновенны, и нарушение их должно быть наказано. Все, что живет под сенью Леса — находится под защитой его. На страже интересов его стою здесь я, Аладариэль Сапсан из дома Текучей Ивы.

Яринка с каменным лицом это выслушала. Ишь ты, как заговорил. Видать, и впрямь задела Аладариэля Сапсана из дома Текучей Ивы выходка деревенской травницы, коли он речи такие повел. Пока не обратится Дивный к имени своего Леса — еще можно понадеяться, что делу ход не будет дан. Бывало, что и остроухих воинов уломать сподабливались да на жалость взять. А теперича — все, не от себя он говорит, от имени своего народа, и слабины уж не даст.

— Тебя, лекарка, обвиняют в том, что, преступно нарушив священные границы, ты тайно и беззаконно унесла с собою травы, что были под кронами эльфийских дерев взращены. Будешь что говорить в оправдание свое? — маг молвил негромко и внушительно, чуть нараспев, и слова, произнесенные красивым, богатым мужским голосом, раскатились по щербатым половицам избы, унаследованной от наставницы, спрятались по углам.

Яринка лишь плечом дернула. Пусть виноватый оправдывается! Лекарка же правоту за собой чувствовала, и, хоть был нарушен ею эльфийский закон, но каяться она и не думала.

Эльф взглянул в упор — светлыми, птичьими глазами. Серьга, каких в здешних краях мужи не носили, блеснула в тусклом огне свечи. Он все же дал травнице последнюю возможность воспротивиться досмотру, хоть и зол на нее был:

— Коль вины своей не признаешь, можешь требовать, чтобы с вашей, человеческой стороны нарочитый человек интересы твои блюл. Тогда я старосту вашего позову.