История татар. Том I. Народы степной Евразии в древности

Рис. 4. Культуры конца эпохи ранней бронзы.

Население, которое хоронило своих умерших в балановском могильнике, относилось к европеоидному средиземноморскому типу. По внешнему облику оно заметно отличалось от коренных обитателей Среднего Поволжья. Предполагается, что в этническом отношении носители фатьяновской культуры были протобалтами.

В Среднем Поволжье во второй половине эпохи ранней бронзы фатьяновскую культуру сменила абашевская. Свое название она получила по одноименному могильнику в Чувашии (рис. 4) Эта культура разделяется на две территориальные группы: средневолжскую и южно-уральскую. Первая из них известна по погребальным памятникам и единичным находкам металлических предметов, а вторая — по более широкому кругу источников. На этом их различия не заканчиваются. Далее они проявляются в формах и наборах глиняных сосудов, элементах погребального обряда и т. д. Поэтому можно говорить о двух локальных вариантах одной культуры.

Своеобразие абашевской культуры лучше всего проявляется в керамических изделиях. Они представлены плоскодонной и круглодонной посудой. Последняя выглядит очень архаично и напоминает горшки ранней ямной культуры. Их также сближает примесь толченой раковины в глине, колоколовидная форма венчиков горшков и т. д. Но орнаментальный стиль абашевской керамики резко отличается от степных образцов. Для него типичны сложные композиции из разнообразных геометрических элементов (треугольников, ромбов, меандров, зигзагов и т. д.), которые очень плотно скомпонованы и тщательно выполнены.

Другой характерной категорией абашевских изделий являются нарядные женские уборы. Они состоят из кожаных шапочек, налобных повязок и нагрудников. Все они расшиты мелкими медными украшениями (бляшками, трубочками-пронизками, бусами и т. д.), которые уложены в форме различных узоров. Обычно эти уборы сопровождаются другими украшениями: серебряными подвесками и браслетами, медными перстнями и кольцами. Некоторые из типов медных украшений являются оригинальными и встречаются только в абашевской культуре (рис. 5, 6).

Рис. 5. Люди бронзового века Волго-Уральского региона: 1–2 — фатьяновская культура; 3–4 — абашевская культура.

Рис. 6. Культуры начальной поры эпохи поздней бронзы.

Основными памятниками абашевской культуры являются поселения и могильники. Правда, поселения в настоящее время открыты и изучены только в южно-уральской группе. Особенно часто они встречаются на реке Белой в Башкирии. Обычно поселение располагается на речных мысах. Некоторые из них имеют следы укреплений. Судя по данным раскопок, абашевские поселки были небольшими. Они состояли из нескольких наземных домов, расположенных в ряд или кучно. Жилища были однокамерными и многокамерными. Некоторые из них достигали значительных размеров (длиной 38 м. и шириной 14 м.). В слоях поселений находят многочисленные следы повседневной деятельности людей. Преобладают обломки керамики и кухонные отбросы (расколотые кости животных). Довольно часто также встречаются отходы металлургического и металлообрабатывающего производства: кусочки медной руды, шлаки, обломки литейных форм, тиглей и т. д.

В абашевской культуре был широко распространен курганный обряд погребения умерших. Курганы сооружались из земли, а в Южном Приуралье при их строительстве использовался камень. Они имели небольшие размеры, обычно располагались группами и в ряде случаев составляли значительные по размерам могильники. Под одной насыпью находились 1–4 погребения. Покойников хоронили в прямоугольных или овальных ямах, стенки которых обкладывали деревом или камнем. Сверху ямы перекрывались деревянным накатником или каменными плитами. Трупы укладывали скорченно на спине, т. е. в той же позе, что и в погребениях ранней ямной культуры. Сопровождающий инвентарь обычно состоял из глиняных сосудов с заупокойной пищей и питьем, металлических украшений костюма и очень редко из других предметов.

Среди абашевских погребений резко выделяется Пепкинский курган в Марийской республике. Под его насыпью высотой 1,43 м. оказалось 3 погребения, одно из которых поражает своими размерами и содержимым. Оно представляет собой траншею длиной 10, 2 м., шириной 1,6 м. и глубиной 0,65-0,70 м. На ее дне находились останки 27 костяков (рис. 7:1). При них было найдено 20 глиняных горшков, 25 костяных поделок (застежек и наверший) и несколько мелких изделий из меди. Своим неординарным инвентарем выделяется только один костяк, при котором находился набор кузнечно-литейных инструментов (рис. 7).

Рис. 7. Инвентарь из погребения в Пепкинском кургане (Республика Марий Эл).

1 — «Братская могила» Пепкинского кургана; 2, 3 — кремневые наконечники стрел; 4, 5 — каменные наковальня и кузнечный молоток; 6 — две глиняные формы для литья бронзовых топоров; 7, 8 — глиняная посуда.

Особенно большой интерес вызывает состояние костяков этого погребения. Все они принадлежали мужчинам, погибшим насильственной и страшной смертью. Вот что пишут по этому поводу исследователи Пепкинского кургана: «Почти на каждом костяке из коллективной ямы имеются следы смертельной травмы. Так, в верхних частях туловищ преимущественно в районе грудной клетки тринадцати костяков торчали однотипные кремневые наконечники стрел… воткнувшиеся в большинстве случаев со спины. Причем черешки всех наконечников стрел обломаны, очевидно, при попытке их вытащить из тела за древко… Почти у всех костяков были отчленены головы — у 11 костяков черепа вообще отсутствуют… Почти все сохранившиеся черепа имеют следы тяжелых травм. Как показал анализ их в Центральном институте криминалистики, четыре черепа имеют выраженные следы удара по ним бронзовым топором с острым лезвием» [Халиков, Лебединская, Герасимова, 1966, с. 17]. Дополнительные антропологические исследования показали, что на некоторых черепах сохранились следы надрезов, скорее всего оставленные при снятии скальпов [Медникова, Лебединская, 1999, с. 214–215].

Автор раскопок (А.Х. Халиков) справедливо предполагал, что Пепкинский курган является общей могилой абашевских воинов. По всей вероятности, они попали в засаду или были взяты в плен и перебиты, при этом враги надругались над их телами. Соплеменникам удалось вернуть трупы и похоронить по своему обряду. Этот необычный памятник довольно зримо передает один из трагических эпизодов в жизни абашевского населения, варварские нравы того времени. Судя по общей ситуации, на рубеже 3–2 тыс. до н. э. это население попало в трудное положение и вынуждено было отбиваться от врагов, которые двигались с северо-востока.

Материалы могильников, и особенно поселений, позволяют выявить общее направление хозяйственной деятельности абашевского населения. Как и большинство обитателей Волго-Уральского региона того времени, оно в основном занималось скотоводством. Эта отрасль хозяйства лучше всего изучена по данным приуральских поселений. Опираясь на них, можно заключить, что абашевское животноводство по типу было придомным. В стаде преобладал крупный рогатый скот. Гораздо меньше разводили овец, свиней и совсем мало — лошадей. Имеется основание говорить о мясо-молочном направлении в использовании крупного рогатого скота и мясо-шерстном — мелкого рогатого скота. Никаких прямых данных о занятиях земледелием нет, хотя многие авторы о нем пишут. В этой связи чаще всего ссылаются на довольно многочисленные находки металлических серпов. Но сами по себе эти орудия не говорят о наличии земледелия. Их могли использовать для заготовки кормов.

Очень важной отраслью экономики было металлопроизводство, в развитии которого абашевское население, пожалуй, добилось наибольших успехов. Ему удалось создать собственный очаг металлургии и металлообработки. Абашевские мастера сумели улучшить технологию производства и существенно расширить ассортимент продукции. Кроме чистой меди, они начали использовать более качественные сплавы и более совершенные приемы изготовления некоторых важных предметов вооружения. Одним из первых в Восточной Европе им удалось наладить производство серпов и серповидных орудий, некоторых новых видов украшений. Причем эти и многие другие изделия начали изготовляться в больших количествах, что сделало их доступными для широкого круга потребителей. В целом абашевское металлопроизводство в конце эпохи ранней бронзы было одним из самых крупных и развитых в Восточной Европе.

Несмотря на значительные хозяйственные достижения, абашевское общество не сумело вырваться из тисков первобытности. Нет никаких достоверных данных, что в нем уже выделилась сильная и самостоятельная элита. Конечно, это не означает, что оно было однородно по своему социальному составу. Находки дорогого оружия, клады металлических изделий, погребения литейщиков и некоторые другие факты указывают, что в нем существовало несколько общественных и социальных рангов.

Абашевской культуре было суждено сыграть выдающуюся роль в процессе культурогенеза Волго-Уралья и значительной части Восточной Европы. Она явилась одним из самых важных компонентов в сложении большой свиты культур эпохи поздней бронзы.

Поздний бронзовый век.

Для периода позднего бронзового века разделение волго-уральских культур по ландшафтному принципу в значительной мере теряет свой смысл. Население степи, лесостепи и южной части лесов теперь было втянуто в единый поток событий, периодически перемещалось и сильно смешивалось. Начало этому процессу было положено в лесной зоне, когда там появилось сейминско-турбинское население. Оно оставило нам несколько могильников (Сейминский, Турбинский и др.) и большую серию единичных находок металлических изделий. Эти памятники протянулись полосой вдоль южной кромки лесов и тайги на несколько тысяч километров — от Алтая до устья Оки. Как острой и длинной иглой, они прошили огромную толщу северо-евразийских культур эпох энеолита и бронзы. Их ареал распространения столь необычен, что не находит каких-либо близких аналогий в материалах эпохи бронзы. Поэтому многие археологи не решаются сгруппировать сейминско-турбинские древности в отдельную культуру. Между тем они весьма самобытны и легко опознаются среди сибирских и восточноевропейских материалов. В основном они представлены высококачественными бронзами и каменными изделиями. К числу первых относятся топоры-кельты, наконечники копий, кинжалы, ножи, клевцы (рис. 8). Многие из них украшены нарядным геометрическим орнаментом. Следует еще раз подчеркнуть, что по технике исполнения эти изделия можно отнести к числу лучших образцов литья эпохи бронзы. Особенно великолепны сейминско-турбинские кинжалы. Один из них происходит из Ростовкинского могильника близ г. Омска. Навершие его рукоятки украшено скульптурной группой, состоящей из лыжника, который уцепился за повод лошади (рис. 9). «Человеческая фигурка, видимо, мужская, отличается широким лицом с четко выраженными глазами, носом, ушами и подбородком. Выступающие скулы, раскосые глаза, уплощенное лицо явно характеризуют, как считает В.И. Матющенко, антропологически монголоидный тип… Правая рука сжимает вожжу, прикрепленную к ремню на морде лошади… Мужчина стоит на коротких лыжах с загнутыми вверх носами… У лошади массивная голова и стоящая дыбом грива…» [Черных, Кузьминых, 1989, с. 120–121]. Эта скульптура принадлежит к числу выдающихся произведений искусства бронзового века Северной Евразии. В ней все интересно: высокая техника литья, реалистичная и своеобразная манера исполнения, монголоидные черты лица лыжника, сами лыжи и, наконец, порода лошади. Потаенный смысл этой скульптуры еще не разгадан.

Рис. 8. Ростовкинский могильник под г. Омском.

1 — план и инвентарь погребения № 34; 2 — золотая серьга; 3 — кремневые наконечники стрел; 4 — костяное острие; 5 — бронзовое шило с костяной рукоятью; 6 — бронзовый топор-кельт; 7 — наконечник копья из бронзы; 8 — бронзовый кинжал.

Другой замечательный кинжал происходит из сейминского могильника на Оке. По типу он аналогичен ростовкинскому, но оформлен несколько иначе. У него решетчатая прорезная рукоять, увенчанная скульптурами двух лошадей, идущих друг за другом (рис. 9). Впереди идет кобыла, на голове которой хорошо заметна узда, сзади — жеребец. Они выполнены в той же самой манере, что и лошадь на ростовкинском кинжале. Обе эти скульптурные группы демонстрируют особый художественный стиль, названный сейминско-турбинским. Некоторые исследователи считают его дальней предтечей знаменитого скифо-сибирского звериного стиля эпохи раннего железа.

Рис. 9. Сейминско-турбинские ножи: 1 — Сейминский могильник; 2 — Ростовкинский могильник; 3 — Турбинский могильник.

Удивительно, что столь высокоразвитые и прекрасные бронзы сочетаются в сейминско-турбинских могильниках с массой кремневых изделий: наконечники стрел, вкладыши для ножей и т. д. Большинство из них отличается чрезвычайно высоким уровнем техники, свойственной позднему каменному веку.

К настоящему времени открыто несколько сейминско-турбинских могильников. Из них наибольшую известность получили Турбинский (г. Пермь), Ростовкинский (близ г. Омска), Сейминский и Решенский (оба в устье Оки). Наиболее полные сведения имеются о Ростовкинском могильнике. В нем открыто 38 грунтовых погребений и несколько скоплений вещей вблизи могил. В могильнике обнаружено два погребения кузнецов-литейщиков. Большинство остальных погребений, видимо, относятся к разряду воинских. Приведем описание одного из них. В нем находился костяк мужчины 25–30 лет. Возле его правого плеча был положен бронзовый кельт — топор и бронзовый наконечник копья. На тазовых костях погребенного лежал бронзовый кинжал в деревянных ножнах, а ближе к коленям — колчан с кремневыми наконечниками стрел. У черепа были обнаружены две золотые серьги (рис. 8). Инвентарь этого погребения как нельзя лучше демонстрирует набор вооружения сейминско-турбинского воина. Для дальнего боя предназначались лук и стрелы, а для ближнего — копье, топор и кинжал. К этому следует еще добавить, что сейминско-турбинские воины были защищены кожаными и костяными латами, а также, вероятно, щитами. По мощи своего вооружения эти воины не имели себе равных в Сибири и Восточной Европе конца эпохи ранней бронзы.

Группы этих хорошо вооруженных людей пришли в Восточную Европу из-за Урала. Их вторжение имело огромные культурно-исторические последствия, видимо, гораздо большие, чем миграция фатьяновской культуры. Оно нарушило сложившееся равновесие и вызвало цепную реакцию культурных трансформаций. Первая из значительных культур, которая попала под их удар, была абашевская. Возможно, что в числе жертв этих пришельцев оказались те 27 мужчин, которые похоронены в Пепкинском кургане. Но погибли не все. Значительная часть абашевского населения спаслась, но вынуждена была покинуть Среднее Поволжье и Южное Приуралье. Оно рассеялось по Восточноевропейской равнине. Археологически это событие фиксируется отдельными группами абашевских памятников, которые встречаются на Верхнем и Среднем Дону, на территории Самарской и Брянской областей, в Южном Зауралье. Эта абашевская волна переселенцев стала основой для формирования новых культур эпохи поздней бронзы: покровской (раннесрубной), синташтинской и петровской (рис. 6). Эти культуры составили единый блок, который явился первичным ядром волго-уральского очага культурогенеза. Его возникновение можно рассматривать как ответ на сейминско-турбинскую угрозу. Вполне закономерно, что основными творцами этих новых культур стали представители военной знати, колесничьей аристократии.

Центральным звеном упомянутого блока как в географическом, так и в культурно-историческом смысле стала синташтинская культура Южного Зауралья. Она занимала сравнительно небольшую территорию (400 на 200 км.) у восточных склонов Уральских гор. Представлена эта культура многочисленными и исключительно яркими памятниками. По одному из них она и получила свое название. Всеобщий интерес археологов, историков и лингвистов вызвали необычные синташтинские городища, которые часто называют протогородами или урбанистическими центрами. На территории Челябинской области их открыто около двадцати. Каждому такому укрепленному центру соответствовали освоенные площади — земельные округа, радиусы которых составляли 20–30 км. [Зданович, 1999, с. 92]. Кроме городищ, на территории таких округов находились могильники, святилища и обычные селища-деревни. Лучше других изучено городище Аркаим на юге Челябинской области (рис. 10). Оно имеет очень четкую концентрическо-радиальную структуру застройки. С внешней стороны поселение окружено круглым рвом глубиной 1,5–2 м. и круглой оборонительной стеной диаметром 143–145 м. В основании толщина этой стены равна 3–5 м. Она сложена из заливного грунта, дерева и сырцовых блоков. Высота грунтовой части стены в древности была не менее 3–3,5 м. На некотором расстоянии от внешней стены была возведена еще одна, внутренняя стена, — диаметром 85 м. Она окружала так называемую цитадель, в центре которой находилась свободная от застройки округлая площадка 25 на 27 м. Промежуток между внутренней и внешней стеной заполнен радиально расположенными наземными жилищами. Такие же жилища располагались внутри цитадели между центральной площадкой и внутренней стеной. Всего на этом городище было около 67 жилищ. Все они имеют очень стандартный вид. Это большие дома прямоугольной формы. Внутренняя их площадь разделена перегородками на несколько комнат-отсеков. Построены они из дерева и землебитных блоков.

Рис. 10. План (2) и реконструкция (1) внешнего вида поселения Аркаим (по Г.Б. Здановичу).

Аркаимская крепость имела 4 входа, которые располагались, примерно, по сторонам света. Главный из них был ориентирован на запад. Три из четырех входов имели сложную конструкцию. Они представляли собой узкие извилистые лабиринты, устроенные между стенами домов. Зафиксированы также остатки надвратных башен.

Аркаим имеет очень правильную и регулярную структуру застройки. По планировке он очень напоминает военный лагерь. Это неудивительно, т. к. Аркаим являлся прежде всего военной крепостью. Но по расчетам специалистов, в поселениях аркаимского типа одновременно могло обитать от 2,5 до 4 тыс. человек. Это явно превышало потребности обороны. Вместе с тем при такой высокой концентрации людей на ограниченном, тесно застроенном пространстве вряд ли было возможно вести нормально хозяйственную деятельность. Поэтому справедливо полагают, что такие поселения были крепостями-убежищами. В случае военной опасности в них укрывались жители окрестных деревень. Было также высказано предположение, что Аркаим является сакральным центром (Г.Б. Зданович). Возможно, этим объясняется его необычная концентрическая структура.

Вблизи укрепленных поселений располагались некрополи. Иногда, как в Синташте, их могло быть несколько. Примечательно, что в большинстве случаев они отделены от поселений какой-нибудь водной преградой. Вода разделяла мир живых и мертвых. Известны как грунтовые, так и курганные захоронения. Правда, некоторые исследователи предполагают, что небольшие курганные насыпи возникли естественным путем, в результате разрушения надмогильных конструкций в пределах погребальной площадки. В центре подкурганных площадок обычно располагались 1–3 самых крупных могилы, а вокруг них — могилы меньших размеров. В подавляющем большинстве случаев трупы укладывались в слабо скорченном положении на левом боку. Они сопровождались очень обильными и разнообразными жертвоприношениями животных. В большинстве случаев туши животных или их части укладывались на перекрытия могил. На дне могил чаще расстилали шкуры. Среди жертвенных животных преобладал крупный и мелкий рогатый скот, а также лошади и собаки. Погребения, особенно мужские, снабжались многочисленным и разнообразным инвентарем: глиняными сосудами, изделиями из металла (наконечники копий, топоры, тесла, долота, серпы, разнообразные украшения и т. д.), камня (кремневые наконечники стрел, булавы, кузнечный инструмент и т. д.), кости и рога (детали конской узды, лука, различные навершия и т. д.). Кроме того, в могилы также помещали большое количество украшений из металла, пасты, кости и других материалов. Но самыми дорогими изделиями в составе синташтинского погребального инвентаря были, конечно, колесницы. Они изготовлялись из дерева, других органических материалов. Металл в их конструкции не использовался. Каждая такая колесница имела два колеса с 8-12 спицами. Диаметр колес в среднем равнялся 90 см. Расстояние между ними несколько превышало 1 м. Кузов колесницы, на котором могли поместиться 1–2 человека (возница и стрелок из лука), имел прямоугольные или округлые очертания. С задней стороны он был открыт. В такие легкие колесницы обычно запрягали двух лошадей (рис. 11). Судя по древневосточным письменным источникам, конные колесницы, подобные синташтинским, являлись самым грозным оружием 2 тыс. до н. э. Они стоили очень дорого и в потусторонний мир сопровождали самых знатных и богатых людей.

Рис. 11. Погребения воинов-колесничьих Синташтинской культуры: 1 — план погребения (А — костяк мужчины, Б — остатки деревянной колесницы; В — черепа лошадей); 2–5 — инвентарь из погребений колесничьих (2 — кремневые наконечники стрел; 3–5 — бронзовые нож, топор, наконечник копья); 6 — реконструкция внешнего вида колесницы.

В своей основе хозяйство синташтинской культуры было скотоводческим. Оно имело отгонно-придомный характер с мясо-молочной направленностью. В основном разводили крупный рогатый скот и в меньшем количестве — коз, овец, лошадей и свиней. В коневодстве было два направления: мясное и хозяйственное. Второе направление являлось приметой нового времени. Его развитие, несомненно, было связано с использованием боевых колесниц.

Другой базовой отраслью синташтинской экономики являлось металлопроизводство. До нас дошли многочисленные и разнообразные данные о горно-металлургической деятельности местного населения. Из них вытекает, что Южное Зауралье являлось одним из крупнейших центров по производству металла. Синташтинские мастерские, в которых работали профессиональные кузнецы и литейщики, производили множество разнообразных изделий. Среди них были предметы вооружения (наконечники копий, боевые топоры, кинжалы и т. д.), деревообрабатывающие инструменты (тесла, долота, стамески), украшения, утварь (ножи, шилья и т. д.), сельскохозяйственные орудия (серпы). Многие из них выпускались большими сериями и удовлетворяли потребности довольно широкого круга потребителей. В значительной мере синташтинское металлопроизводство продолжало традиции абашевской культуры. Вместе с тем в нем отчетливо проявились тенденции новой эпохи. Синташтинские мастера, хотя и в небольших объемах, начали использовать оловянные бронзы, каменные литейные формы, литье изделий со слепой втулкой. Эти приемы позволили значительно улучшить качество изделий и расширить их производство. Новая технология не была местным изобретением. Ее принесли с собой сейминско-турбинские мастера, у которых она была заимствована синташтинскими литейщиками. Впоследствии вместе с другими волго-уральскими новшествами она получила широкое распространение в Восточной Европе и на территории Казахстана.

Имеются довольно многочисленные и разнообразные данные, которые позволяют составить общее представление о социальном устройстве синташтинского общества. Разумеется, эти материалы, как это часто случается в археологии, не поддаются детальной и однозначной интерпретации. Но в данном случае они столь красноречивы, что конечный вывод кажется предопределенным. Он сводится к тому, что синташтинское общество было на пороге перехода к цивилизации. В этой связи прежде всего следует отметить его неоднородный характер. Судя по погребальным памятникам, в нем довольно четко была выражена поло-возрастная структура населения. Могилы мужчин, женщин и детей отличаются наборами инвентаря, размерами и ориентировками ям, составом жертвенных животных и т. д. (А.В. Епимахов). Эта структура была частью более сложной семейно-родовой организации, которая также нашла отражение в погребальных памятниках. В этой связи следует обратить внимание на планировку могил в синташтинских курганах. В большинстве из них четко выделена центральная часть, где располагались 1–3 самые крупные богатые могилы. Вокруг них группировались остальные, иногда весьма многочисленные погребения. Как в центральных, так и в периферийных ямах находились одиночные, парные и коллективные погребения мужчин, женщин и детей. В сущности, каждый такой курган являлся отдельным кладбищем, в котором было похоронено несколько десятков человек. Несомненно, что такие курганы были некрополями обособленных коллективов людей, связанных семейно-родственными узами. С другой стороны, они составляли целые могильники, которые принадлежали более многочисленным сообществам людей. Напомним, что такие могильники обычно находились вблизи укрепленных городищ.

В синташтинских курганах-кладбищах хорошо просматриваются признаки социально-имущественного неравенства. Как уже упоминалось, центральные могилы выделяются своими размерами и богатым инвентарем. Часто с ними связан так называемый колесничий комплекс. Согласно историческим, лингвистическим и археологическим данным, колесница и ее атрибуты являлись универсальным символом очень высокого социального положения. Повсюду колесничии входили в число высших страт общества и составляли привилегированное правящее меньшинство. В синташтинской культуре погребения колесничих встречены всего в 14 % от всех изученных к настоящему времени могил (А.В. Епимахов).

Другие важные сведения о социальной организации синташтинского общества дают поселенческие памятники. По информации Г.Б. Здановича, в синташтинской культуре выявляется двухуровневая иерархия поселений. Верхний уровень составляли укрепленные центры, а нижний — мелкие селища [Зданович, 1999, с. 42]. Такого рода структуры указывают на весьма сильную централизацию экономической и политической власти. В пользу этого говорит и сам характер городищ аркаимского типа. Очевидно, что столь сложные грандиозные сооружения не могли складываться стихийно. Каждое из них возводилось в сравнительно короткий промежуток времени по единому плану и под руководством одного лидера, сосредоточившего в своих руках значительные ресурсы и власть.

Суммируя эти и другие данные, можно заключить, что синташтинское общество являлось сложным и многоуровневым образованием. По типу своей организации оно больше всего напоминает вождество. Все основные признаки вождеств (социальное ранжирование, ремесленная специализация, укрепленные центры, монументальные сооружения, культовые места и т. д.) так или иначе прослеживаются в синташтинских материалах. Можно предположить, что в Южном Зауралье было несколько вождеств, каждое из которых контролировало округу радиусом в несколько десятков километров. Они были сильно милитаризированы (оружие встречается практически в каждом мужском синташтинском погребении) и, видимо, постоянно враждовали друг с другом (крепости были в каждом из них). Их правящий слой составляла колесничая аристократия, в которую входили главы и некоторые члены семейно-родовых групп.

Западными соседями синташтинского населения были племена покровской (раннесрубной) культуры, а восточными — петровской. Обе эти культуры стали широко известны археологам после раскопок могильников у г. Покровска близ Саратова и у с. Петровка в Северо-Западном Казахстане. Покровская культура занимала степь и лесостепь между Уралом и Доном, а петровская — территорию Северо-Западного Казахстана. По своему происхождению, образу жизни населения и общему уровню развития они были близки «синташте», но уступали ей в социальном плане. В них также главенствующая роль принадлежала колесничьей аристократии, которая, однако, не была столь богата и влиятельна. Сохранились ее курганные погребения с остатками колесниц, упряжных лошадей, конской узды и оружия. Петровская знать возводила небольшие укрепленные поселения, которые не идут ни в какое сравнение с крепостями аркаимского типа. В покровской культуре не было и этого.

Население обеих культур вело оседлый образ жизни и в основном занималось пастушеским скотоводством. Оно селилось в небольших деревнях, разбросанных вдоль берегов рек. Здесь же рядом находились курганные и грунтовые могильники. Сравнительно высоко была развита металлургия. Петровские мастера одни из первых начали разработку богатейших месторождений меди на территории Казахстана. Они также имели доступ к источникам олова, которое тогда очень ценилось. Продукция кузнечно-литейных мастерских была значительна и разнообразна. Она удовлетворяла потребности знати и части рядового населения. Большое значение придавалось производству металлического оружия, так как население покровской и петровской культур было сильно милитаризировано. В этой связи нужно подчеркнуть, что военная знать жила войной и грабежами и стремилась всячески расширить свои владения. Петровское население дошло до Центрального Казахстана, а отдельные его группы проникли в Среднюю Азию.

Дальнейшие судьбы синташтинской, петровской и покровской культур сложились по разному. Последняя из них трансформировалась в срубную культуру, а петровская — в алакульскую (рис. 12). Еще до этих событий, по не совсем ясным причинам, исчезла синташтинская культура. Возможно, что ее население погибло в междоусобной борьбе или же в неудачных войнах с соседями. Не исключено также, что оно во главе со своей аристократией ушло в Среднюю Азию, а затем и дальше на юг. В конечном итоге Южное Зауралье оказалось занятым петровской культурой.

Рис. 12. Культуры средней поры эпохи поздней бронзы.

Срубная и алакульская культуры названы археологами по форме погребального сооружения (срубы) и по месту открытия первого могильника — озеро Алакуль в Челябинской области. Обе они заняли огромную территорию — от Иртыша до Днепра. Граница между ними проходила по Уралу. Их население придерживалось оседлого образа жизни и занималось пастушеским скотоводством, металлургией и металлообработкой. Обитало оно в небольших степных деревушках, состоящих из нескольких жилищ в форме землянок и полуземлянок. Эти жилища чаще всего были разделены на несколько отсеков, в одном из которых держали скот. Отапливались они небольшими очагами. Для выхода дыма в крыше устраивалось отверстие. Через него также в землянку попадал свет. Своих умерших обитатели этих деревень хоронили в курганах или в грунтовых могильниках. Погребальный обряд и инвентарь были очень скромны.

С археологической точки зрения эти культуры демонстрируют устойчивые традиции во всех основных категориях материала. Прочные каноны и стереотипы были выработаны в керамическом и металлообрабатывающем производствах, в погребальном обряде, структуре поселений, в социальной сфере и т. д. Но вместе с этой стабильностью и единообразием в них исчезают все признаки колесничьей аристократии и развитой социальной и имущественной стратификации. Судя по погребальному обряду, в обществе возобладала идеология равенства. Все это вместе взятое может быть расценено как возврат к старой племенной структуре. Это означало консервацию древних традиций, застой и даже некоторый регресс в ряде сфер культуры и экономики.

В третьей четверти 2 тыс. до н. э. пространство Волго-Уральского региона занимают памятники черкаскульской культуры. На территории Татарстана проведены широкие раскопки такталачукского могильника.

Керамика из Такталачукского могильника черкаскульской культуры. XIV в. до н. э. Раскопки Е.П. Казакова.

Дальнейший ход истории волго-уральского бронзового века в конце 2 тыс. до н. э. может быть охарактеризован как процесс смены одних скотоводческих культур другими. Между собой эти культуры похожи и мало выразительны с точки зрения материальных проявлений. Ни в экономике, ни в социальной сфере они не превосходят срубную и алакульскую культуры. Накануне раннего железного века в Волго-Уральских степях резко сокращается число поселений, могильников, единичных находок. Создается впечатление, что местное население переживало глубокий кризис. Возможно, он был связан с переходом к кочевому скотоводству. В X–IX вв. до н. э. волго-уральские культуры эпохи бронзы прекращают свое существование. На смену им приходят новые кочевнические культуры раннего железного века.

Керамика из Такталачукского могильника черкаскульской культуры. [Казаков, 1978, с. 90].

Изложенная здесь история бронзового века суха и безлика. Она передает лишь самые общие культурно-исторические процессы, которые протекали в то время. Но такова природа археологических источников. Они не могут говорить языком письменных документов. Но к счастью, сохранились легенды и мифы, религиозные трактаты и гимны, некоторые исторические свидетельства цивилизованных народов Древнего Востока. В них так или иначе отразились те бурные события 2 тыс. до н. э., которые происходили в Великой Степи.

Сергей Кляшторный

Страна ариев

Три тысячи лет назад в стране Арианам Вайджа, что значит «Простор ариев», жрец Заратуштра провозгласил веру в единственного несотворимого и вечного бога, творца всех прочих божеств (ахур) и всего благого — Ахуру Мазду («Господь Мудрость»). Целью всех уверовавших стали «благая мысль», «благое слово» и «благое дело» — триада, которая в конце времен должна сокрушить Анхра Манью («Злого духа»), несведущего в истине и зловредного предводителя демонов-дэвов (даэва).

Суть проповеди Заратуштры в сравнении с прежними верованиями так изложена немецким иранистом Г. Хумбахом: «Заратуштра воспринял веру в ахур от своих предшественников. Очевидно, он видоизменил эти верования, а возможно, даже создал имя Ахура Мазда и предложил считать ахур воплощениями качеств Ахуры Мазды. Но такими теологическими вопросами вряд ли удалось бы вовлечь целый народ в религиозное движение. Привилегированное положение, созданное для Арты („Истина“, „Праведный путь“. — С.К.), прославлявшейся и противниками пророка, не было новшеством, равно как и почитание коровы, которое уже Заратуштра приписывал Фрияне, мифическому предку кави Виштаспы. Возможно, что даже дуализм (т. е. вера в два начала. — С.К.) в основных своих чертах был разработан предшественниками Заратуштры. В чем же заключалась та, отличная от прежних, идея, которой Заратуштра затмил всех поклонявшихся корове магов и брахманов и которая сделала его одним из величайших религиозных реформаторов? Она заключалась в представлении о вплотную приблизившемся начале последнего этапа существования мира, когда Добро и Зло будут отделены друг от друга, — это представление Заратуштра дал человечеству. Она заключалась, далее, в учении о том, что каждый индивидуум может участвовать в уничтожении Зла и в установлении царства Добра, перед которым одинаково равны все преданные пастушеской жизни, и таким образом восстановить на земле рай с молочными реками» [Humbach, с. 74].

Заратуштра, арий из рода Спитамы, сын Поурушаспы («Серолошадного»), не владел богатством. Его имя значило «Обладающий старым верблюдом» (по другой версии — «Тот, кто погоняет верблюдов»). Его авторитет в родной стране был невелик; он сумел убедить в истинности своего учения лишь двоюродного брата. Но и в соседних землях никто не воспринимал Заратуштру как пророка. Его учение много лет отвергали, и о причинах долгого неприятия зороастризма (из позднейшей греческой переделки имени пророка — Зороастр) яснее других написала виднейшая современная исследовательница этой религии Мэри Бойс: «Хотя учение Зороастра — развитие старой веры в Ахуру, оно содержало много такого, что раздражало и тревожило его соплеменников. Предоставляя надежды на достижение рая всякому, кто последует за ним и будет стремиться к праведному, Зороастр порывал со старой аристократической и жреческой традицией, отводившей всем незнатным людям после смерти подземное царство. Более того, он не только распространил надежду на спасение на небесах среди бедняков, но и пригрозил адом и в конечном счете уничтожением сильным мира сего, если они будут поступать несправедливо. Его учение о загробной жизни, казалось, задумано так, чтобы вдвойне рассердить привилегированных. Что касается его отрицания демонов-даэва, то оно могло показаться опрометчивым и опасным как богатым, так и бедным, потому что навлекало гнев этих божественных существ на все общество. Далее, величественные представления об одном Творце, о разделении добра и зла и грандиозной мировой борьбе, требующей постоянных нравственных усилий, было трудно постичь, а будучи понятыми, эти представления оказались слишком вызывающими для обычных беспечных политеистов» [Бойс, с. 40–41].

После долгих скитаний Заратуштра нашел прибежище вдали от родных мест, у одного из кави (царей-жрецов) «арийских стран», Виштаспы. Жена царя, Хутаоса, восприняла новую веру, а когда правители соседних стран, недовольные успехами Заратуштры при дворе Виштаспы, заключили враждебный ему союз, царица побудила мужа к войне против соседей. Виштаспа оказался победителем, а учение Заратуштры утвердилось в стране. Но старое жреческое сословие не простило Заратуштру — по легенде, он был заколот жрецом во время молитвы.

Священное писание зороастризма получило название Авеста («Наставление» или «Восхваление»). В этом своде эсхатологических и литургических текстов самому Заратуштре приписываются только Гаты («Песнопения»). В течение многих веков жрецы-последователи Заратуштры заучивали и устно передавали из поколения в поколение священные тексты. Учение, созданное в стойбищах арийских пастушеских племен и перенявшее их поверья и мифы, не знало поначалу ни храмов, ни культовых сооружений. Арии молились и приносили жертвы на вершинах холмов и гор, у домашнего очага, на берегах рек и озер. Лишь через полтора тысячелетия в Иране, при династии Сасанидов, зороастризм, ставший государственной религией, был зафиксирован специальным письмом. Письменная Авеста составила 21 наск (книги) из весьма разнородных и разновременных частей, лишь некоторые из которых восходят ко времени Заратуштры или еще более древним временам. К наиболее древним «дозаратуштровским» разделам Авесты принадлежат Яшты («Гимны»), сохранившие, несмотря на все позднейшие переделки и сокращения, бесценные крупицы прошлого знания и знания о прошлом, повествования и мифы минувших веков, безмерно далеких от дней Заратуштры.

Впрочем, время жизни Заратуштры нельзя считать установленным. Мэри Бойс указывает на промежуток между 1500–1200 гг. до н. э. [Бойс, с. 27]. Более принято относить время Заратуштры к самому началу I тыс. до н. э. или даже к VIII–VI вв. до н. э. Мы принимаем более грубую оценку: конец 2 или начало 1 тыс. до н. э.

Еще более спорны гипотезы о родине Заратуштры и месте первоначального распространения его учения. В дискуссии между сторонниками локализации родины зороастризма в Западном или Восточном Иране (включая часть Средней Азии) ныне преобладает последняя точка зрения. В какой-то мере она отражена сводным трудом Р. Фрая «Наследие Ирана»: «Лингвистические данные говорят в пользу отнесения пророка к Восточному Ирану. Исторически оправдано, что Авеста, с ее мифологией и чертами героического эпоса, примешивающимися к общим восточно-иранским сказаниям, оказалась составленной на языке, который был близок к языку первоначальной территории обитания арийцев. Эта прародина могла располагаться в Средней Азии или даже южнее, в районе Герата. Индийцы, когда они продвинулись с этой прародины в различные районы (Индийского) субконтинента, сохранили, несмотря на происшедшие в их диалектах изменения, ведические гимны на древнем языке преданий; также и иранцы, распространившиеся по (Иранскому) нагорью, сохранили гимны Митре и другим арийским богам» [Фрай, с. 54].

Хронологическая многослойность Авесты обусловила, по мере распространения зороастризма с востока на запад или с северо-востока на юго-запад, отнесение к наиболее почитаемым и изначальным местам религии самых разных местностей в Средней Азии и Иране. Так, в Яште 19, прославляющем Хварно (Хварэна, «Божественная благодать»), говорится, что это царственное отличие нисходит лишь на тех, «кто правит у озера Кансаойа, принимающего (реку) Хаэтумант». Река и озеро отождествляются с Гильмендом и Хамуном в современной провинции Систан в Иране. Однако зороастризм утвердился там лишь около VI в. до н. э. [Бойс, с. 52]. Напротив, в «Михр-Яште», прославляющем Митру, названы в числе «арийских земель» лишь восточно-иранские и среднеазиатские страны — Мерв, Иштака (Северный Афганистан), Харайва (Ариана, район Герата), Хорезм и «высокие горы Хара», откуда стекают глубокие реки, достигающие Согда и Хорезма, т. е. Амударья и Сырдарья, долины которых также входят в «край арийцев» [Авеста, с. 57; Фрай, с. 73–75]. В другой книге Авесты, «Видевдате» («Законе против дэвов»), первой страной — прародиной ариев, названа Арианам Вайджа («Простор ариев»), и затем еще шестнадцать стран, сотворенных Ахурой Маздой, в том числе Согд, Моуру (Мерв), Бахди (Бактрия), но не упомянут Хорезм [Бойс, с. 52].

Наконец, самый древний и самый трудный для интерпретации слой авестийской географии содержится в гимнах Ахуре Мазде («Ормазд-Яшт») и богине Ардви Суре («Ардвисур-Яшт»), которые, вместе с другими Яштами, блестяще переведены на русский язык И.М. Стеблин-Каменским. В 21-м стихе «Ормазд-Яшта» описывается «благой мир» Арианам Вайджа:

Хвала Арианам Вайджа И благу, Маздой данному! И водам Датьи слава И чистым водам Ардви! [Авеста, с. 17].

Здесь Арианам Вайджа — обширная страна, орошаемая двумя могучими и глубокими реками, не раз упоминаемыми в Яштах, — Датьи и Ардви. В стране есть и горы — Ушида, Ушидарна. Развивает тему географии Арианам Вайджа другой древнейший Яшт, гимн Ардви Суре. Воды Ардви «мощно текут от высоты Хукарья до моря Ворукаша»:

Из края в край волнуется Все море Ворукаша, И волны в середине Вздымаются, когда Свои вливает воды, В него впадая, Ардви Всей тысячью притоков И тысячью озер. … Молись ей, О Спитама! [Авеста, с. 24]. … Молюсь горе Хукарья, Преславной, золотой, С которой к нам стекает Благая Ардви Сура … Молюсь ей ради счастья! [Авеста, с. 45].

Ворукаша в этом гимне отнюдь не мифическое озеро, а огромное море в сердце Арианам Вайджа. Именно там, в середине моря, и скрыто Хварно, божественная благодать, которой «завладели грядущие и бывшие цари арийских стран» [Авеста, с. 31]. Вспомним — много позднее местом, где скрыто Хварно арийских стран, названо озеро Кансаойа (оз. Хамун в Восточном Иране). Центры зороастризма сместились тогда на Иранское плато.

Другая великая река Арианам Вайджа, «благая Датья», как и Ардви, берущая начало в горах, не обозначена никакими дополнительными координатами; ничего не говорится о ее впадении в море.

Берега моря Ворукаша принадлежат не только ариям. Здесь молятся и приносят жертвы богине Ардви Суре и враги ариев — туры. Арийский герой Карсаспа, победитель драконов и дэвов, молит Ардви Суру дать ему победу над «приверженцем обмана», Гандарвой, чей дом «у берега Ворукаши» (стих 39).

Другой вождь туров, Йойшта, приносит жертву Ардви Суре «на острове в стремнине реки широкой Ранха». Самый страшный враг ариев, «трехглавый змей Дахака», почитающий тем не менее, Ардви Суру, приносит ей жертву «в стране, чье имя Баври» («Бобровая»). А сама богиня Ардви Сура, одетая в бобровую накидку «из шкур трехсот бобров» (стих 29), тоже как-то связана со страной Баври. Еще одна пограничная область между ариями и турами обозначена в стихах 54–59. «Могучий воин Туса» просит победы над «быстрыми сыновьями Вайсаки», для сокрушения «героев Турана», у «врат [прохода] Хшатросука (Свет Царства)», «наивысших в Кангхе, высокой и священной». А сыновья Вайсаки, прародителя туранских героев, приносят жертву Ардви Суре «у врат Хшатросука, наивысших в Кангхе, высокой и священной» [Кляшторный, 1964, с. 169].