История татар. Том I. Народы степной Евразии в древности

Этот факт означал, что Москва, ставшая к тому времени столицей централизованного русского государства, стала считать себя правопреемником Джучиева Улуса, что и отразилось на ее политике по отношению к татарским ханствам. К XVI в. политические амбиции молодого Русского государства нашли свое отражение в концепции «Москва — Третий Рим». В историко-публицистических сочинениях того времени обосновывалась правомерность претензий России на земли татарских ханств [Измайлов, 1992].

С завоеванием Казани, Астрахани и Сибири, с одной стороны, и оформлением суверенитета Османской империи над Крымским ханством, с другой, внимание русской исторической публицистики переключается на турецко-крымскую тему, что и нашло свое отражение в «Скифской истории» А.И. Лызлова. Это было первое в русской историографии сочинение, посвященное проблемам истории тюркоязычных народов. Под именем скифов автор объединил тюрок-кочевников южнорусских степей, монгол, татар и турок-осман. «Скифская история» отражает уровень развития востоковедения, историографии и источниковедения в конце XVII в. и имеет все атрибуты научной монографии [Чистякова, 1963]. Но все же основы научной тюркологии в полном смысле этого слова были заложены лишь в XVIII в.

Зарождение тюркологии как науки в России неразрывно связано с реформами Петра I. Эти преобразования привели к радикальным изменениям как в сфере внутренней и внешней политики, так и в сфере науки. Во внутренней политике — это колонизация захваченных тюркских территорий в Поволжье, на Урале и в Сибири и попытки христианизации местного населения, а во внешней политике — дальнейшая конфронтация с Османской империей и Крымским ханством, а также попытки экспансии в Среднюю Азию и Закавказье. При Петре I Россия не смогла добиться серьезных успехов в борьбе с Турцией, также безуспешно закончились попытки утвердить русское влияние в Средней Азии. Но, несмотря на провалы во внешней политике, именно в это время было положено начало научно-практическому изучению тюркских народов. Известно, что с посещением Петром I в 1722 г., во время персидского похода, развалин Булгара связано начало изучения тюркской эпиграфики в России [Баскаков, 1969, с. 23].

В петровскую эпоху значительную роль в становлении российской науки и в том числе науки исторической сыграли западные ученые. Это в полной мере относится и к зарождению тюркологии в России. Пленный шведский офицер Филипп Иоган (Юхан) Стралленберг, живший в Сибири в 1713–1722 гг., впервые опубликовал зарисовки тюркских руноподобных надписей, впервые сделал попытку классификации урало-алтайских народов и соответствующих языков. Кроме того, он приобрел и организовал перевод на русский, а с русского на немецкий язык сочинения хивинского правителя Абу-л-Гази (1603–1644) «Шаджара-и тюрк» («Родословная тюрок») [Кононов, 1982, с. 65].

В русской историографии XVIII в. история тюркских народов рассматривается сквозь призму отношений русских княжеств с Великой Степью. В своей «Истории Российской» В.Н. Татищев попытался определить происхождение названий кочевых народов, установить их местопребывание, пути кочевий, обрисовать общественный строй, религию, взаимоотношения между ними и другими народами. Что же касается личностного отношения, то В.Н. Татищев видел в печенегах, торках и половцах прежде всего врагов, представлявших опасность для Руси [Мавродина, 1983, с. 12].

Со второй четверти XVIII в. политика России по отношению к тюркским странам заметно активизируется. В 1735–1739, 1768–1774 и 1787–1791 гг. Россия ведет войны с Турцией, в результате второй из них был присоединен Крым. С 1730 г. начинается присоединение казахских орд. Но царское правительство не довольствовалось лишь подданством одних кочевников. Под влиянием ослабления Турции и среднеазиатских ханств в Петербурге составлялись обширные завоевательные проекты. Профессор арабского языка Кер, состоявший в это время при Российской Академии наук, в 1735 г. подал проект учреждения особой восточной академии, в котором ссылается на составленные им раньше планы завоевания Турции и Средней Азии; при этом была высказана надежда, отчасти оправдавшаяся в XIX в., что при завоевании Самарканда и Бухары будет найдено много восточных рукописей [Бартольд, 1926, с. 219]. Как видно, с одной стороны, внешняя политика ставила практические задачи перед наукой, с другой стороны, результаты внешней политики давали богатый материал для дальнейшего развития самой науки.

Именно тогда, во второй четверти XVIII в., с развитием русской науки и открытием Российской Академии наук началось систематическое изучение истории и языков тюркских народов. Как и в начале XVIII в., в это время ключевая роль в зарождающейся русской тюркологии принадлежала иностранцам. Так, уроженец Кенигсберга Готлиб Зигфрид Байер, проработавший в России с 1726 по 1738 гг., перевел на латинский язык главу «Родословной тюрок» Абу-л-Гази [История отечественного востоковедения, 1987, с. 53]. Имя Байера упоминается также в истории изучения тюркских енисейских надписей в связи с его попыткой объяснить знаки этих надписей через кельтское письмо [Кононов, 1982, с. 42]. Историк Герхард Фридрих Миллер, десять лет находившийся в Сибири в составе экспедиции и собравший за это время огромный материал, опубликовал в 1750 г. в Петербурге основанный на летописях и других первоисточниках сибирских архивов свой главный труд «Описание Сибирского царства и всех происшедших в нем дел от начала, а, особливо, от покорения его Российской державе по сии времена» [История отечественного востоковедения, 1987, с. 55]. В 1768–1774 гг. была проведена серия экспедиций, которые охватили районы Сибири, Урала и Поволжья. Их руководителем был известный ученый Петр Симон Паллас. В результате работы этих экспедиций было собрано много материалов по истории и этнографии. Значительная их часть была издана П.С. Палласом в его «Путешествии по Российской империи», а также в специальной работе «Собрание исторических сведений по истории монгольских народностей» [Баскаков, 1969, с. 7].

В целом XVIII столетие в истории отечественной тюркологии было начальным этапом создания источниковой базы, накопления опыта научно-исследовательской и преподавательской работы. Без этого невозможен был бы тот высокий уровень, которого эта наука достигла в XIX–XX вв.

II этап: XIX — до 30-х гг. XX в.

В начале XIX в. в России были проведены преобразования в сфере науки и в системе высшего образования, оказавшие непосредственное влияние на развитие русской тюркологии. 25 июля 1803 г. был утвержден новый регламент Академии наук, по которому изъятые из Академии в 1747 г. гуманитарные науки вновь заняли в ней свое место [Кононов, 1982, с. 109]. Были учреждены новые университеты, среди которых и Казанский, сыгравший важную роль в истории отечественной тюркологии. И, наконец, в 1818 г. был создан Азиатский музей Академии наук. Все эти мероприятия, направленные на создание определенной системы подготовки научных кадров различной востоковедческой специализации, учреждение востоковедных научных и учебных центров были обусловлены активизацией внешней политики России на Востоке. После наполеоновских войн и до первой мировой войны Восток был основным театром военных действий русской армии [История отечественного востоковедения, 1987, с. 109]. В XIX в. к России были присоединены Кавказ и населенная преимущественно тюркскими народами Средняя Азия. Процесс русской экспансии в этом регионе шел поэтапно: с начала века и до 40-х гг. характерны дипломатическая разведка и попытки экономического проникновения; с 40-х гг. начинаются более активные, чем прежде, действия с применением военной силы; и, наконец, в 1860-80-е гг. происходит полное завоевание Средней Азии русской армией [Киняпина, Блиев, Дегоев, 1984, с. 209–210].

Подобная активная внешняя политика в Средней Азии ставила перед российской наукой целый комплекс целей и задач по изучению региона. Вот что писал по этому поводу академик В.В. Бартольд: «После присоединения к России целого ряда мусульманских областей изучение как современного состояния этих областей, так и их истории, приведение в известность как письменных, так и вещественных памятников их прошлого, принятие мер к сохранению этих памятников — все это составляет обязанность России как перед местным населением, так и перед всемирной наукой» [Бартольд, 1992, с. 57]. И, действительно, в 20-80-е гг. XIX в. были заложены основы отечественной историографии тюркских народов. Освоение письменных востоковедных источников, а также достижения географической науки (вкупе с этнографией) позволили перейти тогда от спорадической интерпретации различных исторических сведений к их критической проверке и первым обобщениям. И хотя до конца XIX столетия в центре внимания большинства исследователей оставался период между XIII–XVIII вв. [Кляшторный, Ромодин, 1970, с. 148], именно в XIX в. была заложена источниковая база изучения древней и раннесредневековой истории тюркских народов.

Особенность источниковедения древней и раннесредневековой истории тюркских народов заключается в том, что тюркские исторические записи почти не сохранились и поэтому исследователям приходиться базироваться на иноязычных нарративных источниках. И, как отметил В.В. Бартольд, «для изучения истории турецких народностей недостаточно быть туркологом; необходимо также, смотря по тому, какой эпохой интересуешься, быть синологом, арабистом или иранистом» [Бартольд, 1992, с. 21]. В первой половине — середине XIX в. ученые-востоковеды указанных специальностей внесли неоценимый вклад в изучение истории тюркских народов.

Яркий тому пример — деятельность выдающегося российского ученого Н.Я. Бичурина — одного из основоположников изучения Центральной Азии в России. Им был осуществлен перевод множества китайских сочинений, относящихся к древней и средневековой истории народов Центральной Азии. Его труды, изданные впервые во второй четверти XIX в., долгое время служили основой изучения истории этого региона. Созданная им в конце своей жизни книга «Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древнейшие времена» намного опередила по охвату материала и качеству перевода современных ему авторов и не уступает аналогичным переводам некоторых позднейших авторов. Интересен тот факт, что задание написать труд на тему «История древних среднеазиатских народов» Бичурин получил накануне 1847 г., когда русские войска начали наступление в Средней Азии, и для Академии наук составление такого труда имело особо актуальное значение [Бернштам, 1950, с. XXVI]. Несмотря на ошибочность некоторых взглядов Бичурина, возникших в результате некритичного восприятия китайских источников и вытекавших из его собственной исторической концепции, опубликованные им китайские летописи открыли блестящую эпоху русского востоковедения [Бернштам, 1950, с. XXV]. Труды Н.Я. Бичурина стали фундаментом исследований таких историков, как В.В. Григорьев, В.В. Радлов, В.В. Бартольд, К.А. Иностранцев, Г.Е. Грум-Гржимайло, А.Н. Бернштам, Л.Н. Гумилев и др.

Перевод и издание другой группы источников по истории тюркских народов — сочинений мусульманских авторов — связаны с Казанским университетом и деятельностью таких выдающихся ученых, как Х.Д. Френ (1782–1851) и И.Н. Березин (1818–1896). Ими были изданы текст рукописи «Родословной тюрок» Абу-л-Гази, осуществлен перевод и издание части «Сборника летописей» Рашид ад-дина — важнейшего источника по истории тюркских и монгольских племен, а также их династий [История отечественного востоковедения, 1987, с. 100]. С открытием в 1807 г. в Казанском университете Восточного разряда Казань становится центром российского востоковедения. Даже после перевода в 1855 г. Восточного разряда в Санкт-Петербургский университет Казань продолжает играть важную роль в развитии отечественного востоковедения.

Событием эпохального значения в истории тюркологии стало открытие и дешифровка тюркских руноподобных памятников. Если попадавшие раньше в руки исследователей тексты оставались нерасшифрованными, то открытие Н.М. Ядринцевым в 1891 г. в Монголии памятников, поставленных в 732 и 735 гг. в честь правителя второго Тюркского каганата Бильге-кагана и его младшего брата Кюль-тегина с текстами на древнетюркском и китайском языках, дало ключ к расшифровке тюркского руноподобного письма. В 1893 г. датский ученый В. Томсен, а вслед за ним в 1894 г. российский академик В.В. Радлов представили свои варианты дешифровок. Эпохальность факта введения в научный обиход текстов тюркских рунических надписей заключалась в том, что впервые был найден собственно тюркский источник по истории государств степной Евразии, о которых ранее были доступны лишь сведения из источников их соседей (китайцев, византийцев и др.).

После введения в научный оборот всех трех групп источников — китайских, мусульманских и тюркских руноподобных текстов к концу XIX в. начался процесс их осмысления и обобщения. Первым к сравнению и сопоставлению западных (античных и византийских) и восточных материалов приступил арабист, иранист, а также знаток греко-римской историографии В.В. Григорьев. Базируясь на переводах Н.Я. Бичурина, он создал сводную работу «Китайский или Восточный Туркестан», бывшую в свое время исчерпывающим исследованием по исторической географии региона [Гумилев, 1960, с. 8].

Целой эпохой в истории отечественной и мировой тюркологии является деятельность В.В. Радлова (1837–1918). Известный своими фундаментальными трудами в области тюркской филологии, он внес также свой вклад в изучение древней и раннесредневековой истории тюркских народов. Кроме целой серии рунических памятников, Радлов собственноручно переписал и издал ряд памятников уйгурской письменности [Кононов, 1982]. Проблемам истории уйгур он посвятил специальную работу «К вопросу об уйгурах» [Радлов, 1893]. В этом сочинении Радлов коснулся проблемы происхождения уйгур, а также выдвинул собственную концепцию становления и развития государственности у кочевых народов.

Процесс формирования кочевой государственности, по Радлову, происходит на основе первичной социальной единицы — «аула». Аул — это устойчивое сообщество, выросшее из большой и сильной семьи. В дальнейшем вокруг аула складывается более крупное объединение степняков — «подплемя». В подплемени уже проявляется потребность в начальных формах регулирования и управления кочевым обществом. Вследствие благоприятных обстоятельств из подплемени возникала более крупная единица — племя. Главная причина разрастания кочевого объединения заключается, по мнению Радлова, в личных качествах предводителя подплемени — бия. Следующая ступень кочевых сообществ — это «колена», которые состояли уже из нескольких племен, а несколько колен могли объединяться, в свою очередь, в орды. На основе вышеназванных объединений образовывались, согласно взглядам Радлова, государства кочевников.

Главное в концепции В.В. Радлова — это доминирующая роль предводителей кочевников — биев и ханов, т. к. стабильность кочевых государств, по мнению ученого, держалась исключительно на личности ханов, на их силе и авторитете. Гибель кочевой державы наступала при ослаблении ханской власти. Даже само возникновение и дальнейшее развитие кочевого государства, согласно концепции Радлова, явление случайное, поскольку кочевое общество в нормальном состоянии не нуждается в государственной организации, а ханская власть появляется только при чрезвычайных обстоятельствах.

В 1896 г. в журнале «Живая старина» вышла работа Н.А. Аристова «Заметки об этническом составе тюркских племен и народностей». В этом исследовании значительное место уделено древнему и раннесредневековому периоду истории тюркских народов, а также дана собственная концепция сложения государственности у тюркских народов. В вопросе о начале истории тюркских народов Аристов разделяет точку зрения о тюркоязычности хуннов и рассматривает державу Хунну как древнейшее тюркское государство [Аристов, 1896, с. 290]. По проблеме становления государственности у кочевников взгляды Н.А. Аристова во многом расходились с концепцией В.В. Радлова. По мнению Аристова, образование и становление кочевых держав были неразрывно связаны с родо-племенным строем. Аристовым была предложена следующая схема политогенеза в кочевом обществе: сначала глава рода — «родоначальник» подчиняет своему влиянию роды своего племени, а затем происходит покорение остальных племен. Падение степной державы, по мнению ученого, наступает не вследствие ослабления власти хана, а по причине ослабления правящего рода, с одной стороны, и стремлением покоренных племен и родов к самостоятельности, с другой. Через некоторое время после гибели кочевого государства в степи усиливается другой род, и процесс государствообразования начинается вновь [Аристов, 1896, с. 284]. Таким образом, согласно концепции Н.А. Аристова, тесно связанный с родоплеменными отношениями политогенез внутренне присущ кочевому обществу и не является случайным и чрезвычайным, как полагал В.В. Радлов.

Видное место в истории кочевниковедения принадлежит Г.Е. Грум-Гржимайло, взглянувшему на историю Центральной Азии глазами географа. «Используя свой личный опыт, накопленный в путешествиях, он нашел соответствия между сведениями, почерпнутыми из летописей, и природой Тянь-Шаня, Хангая и Гоби» [Гумилев, 1994, с. 96]. За 25 лет им была создана сводная работа «Западная Монголия и Урянхайский край» (исторический очерк этих стран в связи с историей Средней Азии). В поле зрения Грум-Гржимайло в основном были вопросы исторической географии, палеоэтнографии и некоторые вопросы хронологии. Но им были обойдены проблемы возникновения и развития государственности тюркоязычных народов.

Важным вкладом в историографию тюркских народов стала книга К.А. Иностранцева «Хунну и гунны». В этой работе дается подробнейший анализ всех существовавших к тому времени теорий о происхождении центрально-азиатских хуннов и европейских гуннов. Автор сделал вывод о тюркоязычности самого племени хунну и значительной части других племен, входивших в состав хуннской державы [Иностранцев, 1926, с. 118]. В вопросе об этногенезе европейских гуннов Иностранцев приходит к мысли о постепенной ассимиляции центрально-азиатских хуннов среди местного населения, сначала финского, а позже славянского и германского. Притом преемственность гуннов от хунну не вызывает у автора никакого сомнения: «вторжение грозных завоевателей IV–V вв. находится в связи и вызвано переворотом на крайних восточных пределах Азии» [Иностранцев, 1926, с. 119].

История тюркских народов занимает едва ли не главное место в наследии выдающегося русского востоковеда В.В. Бартольда. К истории тюркских народов в своей научной деятельности он обращался дважды. В 1892–1899 гг. его интересовали отдельные проблемы тюркской истории, среди которых — историографическое значение впервые прочтенных тогда орхоно-енисейских памятников [Кляшторный, Ромодин, 1970, с. 149]. В 1925–1930 гг. интерес Бартольда к истории тюркских народов был связан с теми грандиозными изменениями, которые происходили в тюркоязычных окраинах бывшей Российской империи. Национальное размежевание, государственное строительство — формирование национальных республик — все это стимулировало интерес к истории и национально-культурным традициям тюркских народов. В это время Бартольдом было написано большинство обобщающих работ по истории тюркских народов: «Двенадцать лекций по истории турецких народов Средней Азии», «История турецко-монгольских народов», «Тюрки» [Бартольд, 1968] и др. Отдельным тюркским народам посвящены его небольшие статьи — «Карлуки», «Кимаки», «Кипчаки» [Там же] и др. Основными источниками трудов Бартольда были тексты орхоно-енисейских памятников, переводы китайских исторических сочинений, сочинения античных и византийских авторов.

В вопросе о наиболее раннем этапе тюркской государственности В.В. Бартольд был далек от безусловного признания факта тюркоязычности хуннов [Бартольд, 1968, с. 267]. Историю государственности тюркских народов он начинает рассматривать с эпохи Тюркского каганата.

Проблема причины происхождения государственной власти в кочевом обществе также нашла отражение в ряде трудов В.В. Бартольда [Бартольд, 1968, с. 279]. В своих построениях он опирался на концепцию В.В. Радлова о чрезвычайном характере ханской власти в степи. Напротив, точка зрения Н.А. Аристова была подвергнута им жесткой критике и названа «крупным недоразумением» [Бартольд, 1968, с. 267]. Как и В.В. Радлов, В.В. Бартольд считал, что при нормальных условиях кочевое общество регулируется традиционными связями и нормами обычного права и поэтому не нуждается в государственной организации. Однако, когда в степи начинает набирать обороты процесс имущественной дифференциации, кочевое общество расслаивается на сословия и классы, появляются признаки классовой борьбы. Под влиянием этой борьбы, по мнению Бартольда, и зарождаются основы политической власти в кочевом обществе. Имущественное расслоение, борьба между бедными и богатыми, «степной аристократией и демократическими элементами», и были, согласно концепции ученого, теми чрезвычайными обстоятельствами, о которых писал В.В. Радлов. Как и В.В. Радлов, В.В. Бартольд исходил из того, что представители государственной власти — ханы захватывали власть сами, никем не назначались и не выбирались. Однако процессы классообразования и политогенеза, по мнению Бартольда, являются обратимыми и кочевое общество со временем может вновь вернуться к доклассовому и догосударственному уровню развития, т. е. «нормальному» для него состоянию. Как видно, несмотря на близость отдельных положений концепции Бартольда к марксистской теории, его взгляды значительно отличались от классического марксизма.

Одним из факторов стабильности кочевой державы В.В. Бартольд считал захват богатств «культурных стран», таким образом, он указывал на экзополитарный (внешне-эксплуататорский) характер кочевых государств [Бартольд, 1965, с. 28].

При обзоре историографии истории тюркских народов невозможно пройти мимо вышедшей в 1931 г. книги Б.Я. Владимирцова «Общественный строй монголов: монгольский кочевой феодализм». Несмотря на то, что этот труд не имеет прямого отношения к тюркским народам, он сыграл заметную роль в развитии отечественной исторической тюркологии. В этой работе Владимирцов «впервые во всей полноте поставил вопрос о характере общественных отношений у монголов в средние века, показал, насколько монгольские племена эпохи Чингиз-хана отличались друг от друга по уровню своего общественного развития» [Кляшторный, Ромодин, 1970, с. 152–153], и в то же время он отметил, что в чертах родового быта монгол «нет ничего особенного и оригинального, что бы выделяло древних монголов из ряда других народов, живущих или живших родовым строем» [Владимирцов, 1931, с. 58]. Таким образом, закономерности, присущие развитию монгольского кочевого общества, могут быть приложимы и к другим степным народам, в том числе и тюркам. В монографии Владимирцова впервые дана достаточно полная, детальная картина становления основ кочевой государственности на основе подробнейшего анализа социально-экономического развития монгольского общества. Концепция Владимирцова о сложении монгольского государства вкратце выглядит следующим образом. В XII в. в степях Монголии протекают два взаимосвязанных процесса — идет разложение родового строя и начинается переход от куренного к аильному способу кочевания. При аильном кочевании богатый скотовладелец разделяет свои стада по аилам, где скот пасется под присмотром зависимых людей. Набирает обороты процесс расслоения древнемонгольского общества на богатых скотовладельцев, лично свободных, но не богатых общинников и на зависимых людей. На этом фоне складывается кочевая аристократия, представители которой окружают себя различными категориями зависимых людей — рабов, крепостных вассалов, а также дружиной. Формируется система эксплуатации как зависимых так и формально свободных людей, вырабатываются отношения иерархической соподчиненности и вассалитета. Все эти явления, по мнению Владимирцова, являются признаками феодального строя с кочевой спецификой. В XII в. происходят постоянные стычки между различными группами кочевой феодальной аристократии за гегемонию в степи. Но, несмотря на всю ожесточенность столкновений, основная цель враждующих группировок была одна — установить единую стабильную власть, которая бы отвечала интересам разбогатевшей кочевой аристократии. На этой волне и происходит образование Монгольской империи во главе с Чингиз-ханом. Б.Я. Владимирцов дал описание становления и последовательного развития классового общества у монгольских племен, которое он определил как феодальное. По мнению ученого, «то, что происходило в нарождающемся государстве Чингиз-хана, вероятно, происходило и в других хаанатах, но, может быть, не принимало таких размеров и не было так строго организовано». Закономерным итогом процесса классообразования стало, согласно концепции Владимирцова, формирование монгольского феодального государства.

Работа Б.Я. Владимирцова подводит своеобразный итог дореволюционному периоду отечественного кочевниковедения. Хотя книга и была написана уже в годы советской власти, в ней, как и в последних работах В.В. Бартольда, нет жестких формулировок исторического материализма, присущих сочинениям советских тюркологов, таких, как С.П. Толстов, А.Н. Бернштам и др.

Официальная дореволюционная историография истории России относила кочевников к разряду т. н. «неисторических» народов [Мавродина, 1983, с. 12]. В трудах Н.М. Карамзина, С.М. Соловьева, В.О. Ключевского и других история тюркоязычных кочевников рассматривалась лишь в свете их взаимоотношений с Русью, а отношения эти трактовались как борьба цивилизованной Руси с «варварами», как непримиримое противоборство «леса» со «степью». Влияние кочевников на ход русской истории объяснялось как однозначно негативное. «Борьба со степным кочевником, половчанином, злым татарином, длившаяся с VIII почти до конца XVII в., самое тяжелое историческое воспоминание русского народа. Тысячелетнее и враждебное соседство с хищным степным азиатом — это такое обстоятельство, которое одно может покрыть не один европейский недочет в русской исторической жизни», — такой вывод в свое время сделал В.О. Ключевский (цит. по.: [Мавродина, 1983, с. 17]). Подобный подход, господствовавший в официальной историографии вплоть до 1917 г., заметно влиял на формирование в русском обществе представлений о роли тюркских народов в истории России.

Диаметрально противоположная такому подходу точка зрения была высказана в 1920-х гг. в работах ученых евразийской школы. Евразийство — общественно-политическое течение, возникшее в среде русской эмиграции после окончания гражданской войны, предложило по-новому взглянуть на историю русско-тюркских взаимоотношений. Евразийцы считали, что русская этничность не может быть сведена лишь к славянскому этносу, в ее образовании большую роль сыграли и тюркские племена. Оценка евразийцами русско-тюркских взаимоотношений в целом, и т. н. татаро-монгольского «ига», в частности, означала не больше не меньше, что «без татарщины не было бы и России» [Савицкий, 1993, с. 123]. Россия мыслилась евразийцами не как прямое продолжение Киевской Руси, а как «наследница великих ханов, продолжательница дела Чингиза и Тимура, объединительница Азии, в ней сочетаются оседлая и степная стихии» [Савицкий, 1993, с. 125]. В трудах евразийцев история России рассматривается в рамках истории Евразии в целом, при том всячески подчеркивается важная роль тюркских народов. Ученый-лингвист князь Н.С. Трубецкой считал, что в истории Евразии тюркские («туранские») племена играли первоначально гораздо более значительную роль, чем восточнославянские племена: «Даже в так называемый домонгольский период туранские государства в пределах одной Европейской России (царство волжско-камских булгар и царство хазарское) были гораздо более значительнее варяжско-русского. Самое объединение почти всей территории современной России под властью одного государства было впервые осуществлено не русскими славянами, а туранцами-монголами» [Трубецкой, 1993, с. 59]. Евразийцев больше интересовал период монгольских завоеваний и Золотой Орды, «туранский элемент» в русской истории они связывали с «наследием Чингиз-хана», в империи которого евразийский мир впервые предстал как единое целое. Географ и геополитик П.Н. Савицкий всячески подчеркивал позитивную роль татарского господства в становлении Российского государства: «Действием ли примера, привитием ли крови правящим, они (татары) дали России свойство организовываться воедино, создавать государственно-принудительный центр, достигать устойчивости; они дали ей качество становиться могущественной ордой» [Савицкий, 1993, с. 124].

Идеи евразийства оказали влияние на творчество таких историков, как Э. Хара-Даван, Г.Е. Вернадский и др. Для широкой аудитории в России-СНГ труды евразийцев 20-х гг. XX в. стали доступны только в последние десятилетия. Однако некоторые положения евразийской школы легли в основу исторических концепций Л.Н. Гумилева. Хотя в своих построениях евразийцы не были абсолютно объективны и беспристрастны, а порой их заносило в противоположную официальной историографии крайность, тем не менее, евразийство стало важным этапом развития русской исторической мысли.

III этап: 30-е — середина 50-х гг. XX в.

Переход от старой школы отечественной тюркологии к советско-марксистской традиции приходится примерно на начало 30-х гг. XX столетия. В это время завершается процесс формирования тоталитарного государства — СССР. Решающую роль в складывании историографической ситуации в стране стала играть политика партии, а конкретные исследования стали сверяться с историческими взглядами Сталина [Балашов, Юрченко, 1994, с. 43]. После ухода из жизни В.В. Бартольда и Б.Я. Владимирцова тон в отечественной исторической тюркологии начинают задавать ученые, твердо опиравшиеся на постулаты исторического материализма. Если вышедшая в 1934 г., через три года после кончины автора, книга Б.Я. Владимирцова «Общественный строй монголов: Монгольский кочевой феодализм» еще во многом продолжает традиции старой школы, то увидевшие свет в том же году работы Н.Н. Козьмина и С.П. Толстова открывают новую веху в отечественном кочевниковедении. И если в XIX — начале XX в. целью исследований являлся сбор источников и сведений о прошлом народов азиатской части России, то теперь на передний план выходят задачи идеологического характера и практические вопросы классовой борьбы.

В работах сибирского ученого Н.Н. Козьмина [Козьмин, 1934] проводится идея о господстве феодальных отношений в эпоху Тюркского каганата и Монгольской империи. В обществе орхоно-енисейских тюрок он выделяет феодальную аристократию и простой народ, между которыми шла ожесточенная классовая борьба. Якобы в результате этой борьбы, а также по причине столкновения интересов феодальной аристократии распался первый Тюркский каганат. Второй каганат сформировался, по мнению Козьмина, посредством разрастания небольшого феодального владения до крупного феодального государства. Государственные институты Тюркского каганата Козьмин сравнивает с институтами раннефеодальных государств Европы и видит в них много общего. Как у тюрок, так и у монголов, согласно концепции этого историка, родо-племенной строй давно разложился, и господствующими были феодальные отношения. Как и в средневековой Европе феодализм в Центральной Азии проявлял себя в институте вассалитета и земельной собственности. По мнению Козьмина, не было существенных различий между европейским и центрально-азиатским феодализмом.

Поскольку Н.Н. Козьмин был репрессирован, то его труды на долгое время оказались под запретом и были изъяты из научного оборота. Основная дискуссия по поводу социально-экономического и политического развития кочевых обществ развернулась между С.П. Толстовым и А.Н. Бернштамом.

Крупный отечественный историк, исследователь Средней Азии С.П. Толстов внес значительный вклад в изучение истории тюркских народов. Его перу принадлежат работы по древней и раннесредневековой истории Средней Азии, среди которых выделяется фундаментальный труд «Древний Хорезм» [Толстов, 1948], в котором рассматриваются и некоторые проблемы истории тюркских кочевых народов. Можно также отметить статью «Города гузов» [Толстов, 1947], посвященную истории огузских племен Приаралья. Одной из главных тем в работах Толстова была проблема социально-экономического и политического развития кочевников. Одним из важнейших тезисов в трудах ученого является мысль о том, что в своем развитии кочевые народы прошли рабовладельческую стадию развития [Толстов, 1934, с. 174]. Выделявшаяся из массы кочевников аристократия была, по мнению Толстова, по сути своей рабовладельческой. Но уже в недрах рабовладельческого строя созревали зачатки феодальных отношений в виде различных форм феодальной зависимости и вассалитета. Основным институтом дальнейшей феодализации кочевого общества Толстов считал саун — отношения по аренде скота бедными общинниками у богатых скотовладельцев. Феодальная эксплуатация в кочевом обществе осуществлялась, по мнению ученого, не напрямую через собственность феодалов на землю, а опосредованно — выдачей скота в аренду на определенных условиях. Пастбища при этом номинально оставались родо-племенной собственностью. Сами родоплеменные институты, по мнению исследователя, уже давно утратили свой первоначальный смысл и были узурпированы кочевой аристократией, являясь по существу прикрытием сначала рабовладельческих, а затем и феодальных форм эксплуатации [Толстов, 1934, с. 185–191].

Объединения центрально-азиатских хуннов и орхоно-енисейских тюрок С.П. Толстов рассматривает как «военно-рабовладельческие империи». В этих государственных образованиях, по мнению Толстова, шел медленный процесс разложения рабовладельческих и созревания феодальных отношений. В результате противоречий между отмирающим рабовладельческим и наступающим феодальным укладом происходит распад и гибель этих империй. На их месте, по мнению ученого, происходит сложение сравнительно небольших, но гораздо более устойчивых государств, феодальных в своей основе. Хазарский каганат, болгары, уйгуры VIII–X вв., по мнению исследователя, — это уже государства и народы оформляющегося феодализма. С.П. Толстов соглашается с Б.Я. Владимирцовым в том, что в XII–XIII вв. у монголов происходит становление феодальных отношений, однако образование Монгольской империи, на его взгляд, происходило по образцу завоевательных военно-рабовладельческих государств. Но со временем феодальные отношения у средневековых монгол одержали верх. Стабильные государства феодального типа появляются у кочевников Евразии, по мнению Толстова, уже намного позже монгольских завоеваний.

Близкой взглядам С.П. Толстова точки зрения на социально-политический строй кочевников придерживался и крупнейший археолог, историк древнего мира, исследователь сибирских древностей С.В. Киселев. Его главная книга «Древняя история южной Сибири» [Киселев, 1951] стала результатом многолетних полевых исследований и анализа добытого материала. Уже в обществе хуннов, по мнению Киселева, происходило разложение родового строя и становление рабовладельческих отношений. Главной причиной распада родового строя стала появившаяся уже в столь ранний период частная собственность. Основу частной собственности, которая накапливалась в руках кочевой аристократии, составляли, в первую очередь, рабы, а также продукция, произведенная рабами. Именно кочевая аристократия поддержала слагавшуюся в племенном союзе хунну государственную власть. Таким образом, по мнению ученого, сформировался военный союз хунну, политическая система которого стала надолго характерной для истории Центральной Азии.

Похожая картина наблюдалась, согласно концепции С.В. Киселева, и в древнетюркском обществе, где эксплуатация рабов также привела к значительным изменениям в общественном строе. Здесь аристократия встретила сопротивление рядовых кочевников. В ходе развернувшейся борьбы сформировалось объединение аристократии древнетюркских племен — «вечный эль». Тюркский эль, по мнению Киселева — это государственное устройство и организация знати одновременно. Исследователь считал, что завоевательная политика Тюркского каганата была определенным компромиссом между стремящейся подчинить основную массу рядовых кочевников аристократией и сопротивляющимся этому процессу простым народом. Успех походов временно глушил внутреннюю борьбу, доставляя их участникам — знати и рядовым воинам богатую добычу.

В работах известного отечественного тюрколога, автора целого ряда работ по истории, археологии и культуре Киргизии А.Н. Бернштама проводится идея о ранней феодализации кочевников. Рабство, по мнению Бернштама, носило патриархальный характер и являлось лишь укладом внутри феодального общества. Бернштам считал, что главная причина образования кочевых государств была в классовой борьбе, всплески которой приводили к власти очередную династию. В своем развитии кочевники, согласно концепции ученого, совершили переход от первобытно-общинного коммунизма к феодальному обществу, минуя рабовладельческий строй. Государства кочевников представляли собой, по мнению исследователя, военно-феодальные объединения, что являлось единственно возможной формой диктатуры господствующего класса.

Одним из направлений научной деятельности А.Н. Бернштама была история гуннов, которой была посвящена его книга «Очерк истории гуннов» [Бернштам, 1951]. А.Н. Бернштам придерживался концепции К.А. Иностранцева о преемственности центрально-азиатских хуннов и европейских гуннов, тюркоязычности и тех и других. Объединение центрально-азиатских гуннов представляло собой, по определению Бернштама, доклассовое «варварское общество».

Истории древних тюрок посвящена монография А.Н. Бернштама «Социально-экономический строй орхоно-енисейских тюрок»[Бернштам, 1946]. Древние тюрки, согласно концепции ученого, образовывали уже раннефеодальное объединение. Сам процесс происхождения древних тюрок представлял собой, по мнению исследователя, особый вид этногенеза, совпадающий с процессом феодализации. Древнетюркское государство было своеобразным феодальным островком среди «варварских» племен Центральной Азии. Государством в полном смысле этого слова Бернштам считал только второй Тюркский каганат, возродившийся в конце VII в. после недолгого периода подчинения тюрок Китаю. Именно в это время, по мнению историка, происходит формирование феодальных отношений, классовая борьба между феодальной аристократией и простым народом, результатом которой стало образование древнетюркского государства.

Неоценимым вкладом в изучение истории тюркских народов Восточной Европы стала деятельность выдающегося отечественного историка, археолога М.И. Артамонова. Итогом его многолетней научной деятельности стала фундаментальная монография «История хазар» [Артамонов, 1962]. В этой книге значительное место отведено племенам и государственным образованиям кочевых и полукочевых тюрок начиная с эпохи гуннов. Специальные главы посвящены савирам, протоболгарским племенам, аварам, тюркутам, Великой Болгарии. Подробнейшим образом исследована история хазар с момента их первого появления на страницах письменных источников до падения Хазарского каганата в X в. Для своего времени эта работа Артамонова являлась исчерпывающим исследованием по данной теме, не утеряла своего значения эта книга и сегодня.

Следует также отметить, что послевоенный период ознаменовался заметными успехами в изучении и публикации источников по истории тюркских народов. В 1950-е гг. С.Е. Маловым был издан целый ряд работ по древнетюркским письменным источникам [Малов, 1951; 1952; 1959]. Тогда же был переиздан фундаментальный труд по истории тюрок-кочевников — сборник переводов китайских летописей, выполненных Н.Я. Бичуриным [Бичурин, 1953]. Опираясь на достижения кочевниковедения 1930-50-х гг., развивая, дополняя и критикуя результаты работы своих предшественников, исследователи последующей эпохи добились новых результатов в изучение рассматриваемой проблемы.

IV этап: конец 50-х — 90-е гг. XX в.

Конец эпохи сталинизма ознаменовался коренным поворотом в общественно-политической жизни страны. «XX съезд КПСС и опубликованное вскоре постановление ЦК КПСС „О преодолении культа личности и его последствий“, положившие начало обновлению страны, были знаменательной вехой и для исторической науки. Началась борьба с догматизмом и начетничеством, стал восстанавливаться метод творческих дискуссий как главное средство решения спорных вопросов» [Балашов, Юрченко, с. 88]. Перемены, происходившие в исторической науке в период «оттепели», в полной мере коснулись и отечественного кочевниковедения. Господствовавшие ранее установки о формационной принадлежности кочевых обществ к рабовладельческой, феодальной (патриархально-феодальной) формациям были подвергнуты критике и переосмыслению, в связи с чем вновь всплыли вопросы, связанные с государственностью кочевников. В работах некоторых исследователей были пересмотрены казавшиеся незыблемыми положения о прямой зависимости социально-политического развития от экономического базиса кочевых сообществ, а порой подвергался сомнению даже сам факт существования института государства у кочевников. В то же время теория кочевого феодализма также не была забыта и получила свое развитие в исследованиях целого ряда авторов. В силу всего этого общая картина различных точек зрения выглядит куда ярче и многообразнее чем в предшествующий период.

На конец 50-х гг. XX в. приходится начало публичной научной деятельности Л.Н. Гумилева, одной из самых интересных и в то же время неоднозначных фигур русской историографии прошлого столетия. Истории кочевников евразийских степей посвящено большинство его книг и статей. В работах Гумилева наиболее ярко выражена идея о доклассовом характере ранней государственности у кочевников. Государственность у хуннов возникла, по мнению историка, из-за перехода разобщенных по аилам кочевников к круглогодовым перекочевкам. Эти аилы стали образовывать теперь спаянные группы, возникала потребность в организации этих групп для обороны от врагов и поддержания внутреннего порядка. Этот зародыш государственности, по мнению Гумилева, более древний, чем институт классового государства. Саму державу Хунну ученый рассматривает как общество, где господствовали родо-племенные институты, и определяет как «родовую империю» [Гумилев, 1960, с. 83].

Тюркский каганат, по мнению Л.Н. Гумилева, образовался вследствие завоевательной политики ханов из рода Ашина, в результате которой были объединены почти все степные народы Евразии и прилегающие территории с оседло-земледельческим населением. Чтобы эффективно контролировать эти страны и народы, древние тюрки создали свое государственное объединение — эль. Основным противоречием в первом Тюркском каганате было противоречие между тюркской военной демократией и покоренными племенами, находившимися еще в стадии родового строя. Ввиду недолгого существования государства исследователь рассматривает Тюркский каганат как незавершенный процесс классообразования [Гумилев, 1961, с. 18].

Феодальные отношения, согласно концепции Л.Н. Гумилева, возникали только по периферии Великой Степи, там, где кочевники завоевывали страны с оседло-земледельческим населением. В качестве примеров Гумилев приводит государство Сельджукидов, Золотую Орду, монгольские династии в Иране и Китае. При том оставшиеся в степи кочевники продолжали сохранять прежние общественные отношения [Гумилев, 1969, с. 80].

Сочинения Л.Н. Гумилева отличаются легкостью слога и доступностью изложения материала, что обеспечило им широкую популярность, особенно в тюркских республиках бывшего СССР, и в Татарстане в том числе. Но следует отметить, что наряду с доброжелательным тоном по отношению к тюркским народам, в сочинениях Гумилева отчетливо прослеживается негативное отношение к исламу (см.: [Гумилев, 1994]), религии, которую исповедует подавляющее большинство тюркских народов. Если ранние работы Гумилева, такие, как «Хунну», «Древние тюрки» и др., не выходят за рамки научных монографий, то более поздние труды базируются на разработанной им теории «этногенеза и пассионарности». История тюркских народов в этих работах служит лишь для иллюстрации достаточно спорной и противоречивой теории.

Как бы ни разнились подходы советских историков к вопросам социально-политического развития кочевых обществ между собой и тем более со взглядами русских тюркологов старой школы, тем не менее, все они признавали факт существования кочевых государств. Однако в период хрущевской «оттепели» и в последующие годы в работах целого ряда исследователей это положение было подвергнуто критике и сомнению. Среди этих ученых можно выделить имена Г.Е. Маркова [Марков, 1975] и С.А. Плетневой [Плетнева, 1976].

Согласно концепции крупного отечественного кочевниковеда Г.Е. Маркова, в кочевых обществах происходят процессы имущественной дифференциации и выделения господствующего слоя — военных и племенных предводителей. Усиление военной организации приводило в итоге к возникновению кочевых империй, олицетворявших военную централизацию скотоводов. Но кочевые империи представляли собой эфемерные образования и не имели прочного экономического базиса. Объединение различных племен в кочевую империю могло быть осуществлено лишь при условии создания единой системы управления, опирающейся на прочную военную силу. Однако при ослаблении центральной власти начинался распад кочевой империи, военно-административная система прекращала свое существование и степняки вновь возвращались из «военно-кочевого» в «общинно-кочевое» состояние. Таким образом, кочевые империи, согласно концепции Маркова, не являлись государствами в полном смысле этого слова.

Взглядам Г.Е. Маркова близка концепция известного ученого, крупного специалиста по истории тюркских народов Восточной Европы, автора трудов по истории хазар и половцев С.А. Плетневой. Ее взгляды в полной мере нашли отражение в монографии «Кочевники средневековья» [Плетнева, 1976]. Так же, как и Марков, она считает, что кочевых государств не существовало, а объединения кочевников представляли собой племенные союзы, которые становились государствами лишь в том случае, если часть населения переходила к земледелию. Плетнева выделяет три стадии развития кочевых обществ: первая стадия — таборное кочевание, с отсутствием земледелия и оседлости, в сфере общественного быта этой стадии присуща военная демократия; вторая стадия — полукочевое хозяйство с постоянными зимовками и частичным заготовлением кормов, распадение родового строя и военной демократии, становление раннеклассового общества и формирование государственных объединений; третья стадия — полукочевое хозяйство с параллельным развитием земледелия и оседлости, появление городов, феодализм и государство.

Вторая стадия кочевания, по мнению С.А. Плетневой, делится на два этапа, причем для первого этапа характерен куренной способ кочевания, а для второго — аильный. Военно-демократический строй в эту эпоху сменялся классовым. На второй стадии кочевания, согласно концепции Плетневой, находились хунны, древние тюрки эпохи каганата, империя Аттилы, Аварский каганат, держава Кубрата, Хазарский каганат в период становления и др.

Третьей стадии кочевания присущи высокоразвитая земледельческо-скотоводческая экономика, развитие ремесел, рост городов, единство культуры, языка, появление письменности. Все это, согласно концепции Плетневой, — признаки развивающейся и утверждающейся государственности. Если для второй стадии кочевания можно говорить о создании рыхлых государственных объединений — «кочевых империй», то для третьей стадии, по мнению ученого, характерны устойчивые и организованные объединения — «каганаты». В качестве наиболее ярких примеров третьей стадии кочевания исследователь приводит Уйгурский каганат, где имел место классовый феодальный строй, а также Кыргызский каганат, Хазарию в период расцвета и др.

Важным вкладом в историографию истории тюркских народов стали труды крупного отечественного тюрколога С.Г. Кляшторного. Его книги и статьи посвящены истории тюркских народов в целом, источниковедческому значению памятников древнетюркской письменности, проблемам социального строя и политогенеза в обществе кочевых тюрок [Кляшторный, 1964; 1970; 1971; 1984; 1994 и др.]. С.Г. Кляшторный является научным редактором и одним из авторов настоящей книги, и читатель сам сможет ознакомиться с его взглядами и историческими концепциями.

Среди работ последних лет следует особо отметить книгу владивостокского ученого Н.Н. Крадина «Кочевые общества (проблемы формационной характеристики)» [Крадин, 1992]. По мнению Крадина, хотя кочевники и могли обходится продуктами своего труда, они тем не менее, нуждались в изделиях ремесленников, оружии, шелке, украшениях и продуктах, производимых земледельцами. Получить все это можно было двумя способами: войной и мирной торговлей. Кочевники использовали оба способа. Когда они чувствовали свое превосходство или неуязвимость, то без раздумий садились на коней и отправлялись в набег. Но когда соседом было могущественное государство, скотоводы предпочитали вести с ним мирную торговлю. Однако нередко правительства оседлых государств препятствовали такой торговле, т. к. она выходила из-под государственного контроля. И тогда кочевникам приходилось отстаивать право на торговлю вооруженным путем.

Н.Н. Крадин, как и В.В. Радлов и В.В. Бартольд, придерживается точки зрения, что поначалу кочевники не нуждались в собственном государстве. Государственность у кочевников зарождалась, согласно концепции Крадина, в тех регионах, где они вынуждены были иметь длительные и активные контакты с более высокоорганизованными земледельческо-городскими обществами (скифы и древневосточные и античные государства, кочевники Центральной Азии и Китай, гунны и Римская империя, арабы, хазары и турки и Византия и др.). Таким образом, Крадин придерживается позиции, что государственность у кочевых народов возникла под влиянием оседло-земледельческих цивилизаций.

Точка зрения о классовом характере кочевых обществ наиболее аргументировано представлена в монографии крупного специалиста по китайским источникам, автора по истории средневековых тангутов и монголов Е.И. Кычанова [Кычанов, 1994]. Он даже не ставит под сомнение сам факт существования государств у кочевых народов. В этой работе Кычанов рассматривает проблемы уровня развития кочевых народов исходя из убеждения, что общества кочевников были обществами классовыми и как результат имущественного и классового расслоения этих обществ возникли и кочевые государства. В книге дан подробнейший анализ ранних форм государственности у кочевых народов, в разное время граничивших с Китаем. Само кочевое государство, согласно концепции Кычанова, было не только орудием обороны или ограбления соседей, но и той формой организации общества, которая позволяла аристократии и зажиточной части лично свободных людей осуществлять свою власть, свой контроль и влияние для того, чтобы эксплуатировать неимущих и малоимущих соплеменников и рабов. Главная идея, которую Кычанов проводит в своей монографии, в том, что кочевые государства были, прежде всего, результатом внутреннего развития кочевых обществ, итогом их сословно-классового разделения и социальных противоречий в обществе.

Особая ценность книги Е.И. Кычанова заключается в том, что автор часто обращается к оригиналам китайских источников, а не их переводов.

В 1960-90-е гг. продолжалось накопление и систематизация источниковой базы по древней и средневековой истории тюрок-кочевников. Была продолжена работа по поиску, дешифровке и публикации памятников древнетюркской письменности. В 1971 г. был издан первый тюркский источник, относящийся к истории первого Тюркского каганата, — Бугутская надпись на согдийском языке [Кляшторный, Лившиц, 1971]. В 1983 г. Д.Д. Васильевым было осуществлено издание тюркских рунических памятников бассейна Енисея, ставшее первой наиболее полной публикацией древнетюркских памятников отдельного региона [Васильев, 1983]. В том же году вышла его монография, посвященная описанию, исследованию и систематизации многовариантной графики тюркских рунических памятников VIII–X вв. [Васильев, 1983].

В.С. Таскиным были переведены и изданы отрывки из китайских летописей, касающиеся истории восточных гуннов [Материалы, 1968; 1973]. Он подверг переоценке переводы китайских источников, сделанные и изданные еще в 1851 г. Н.Я. Бичуриным. В.С. Таскин уточнил и исправил целый ряд неточностей и ошибок, допущенных своим предшественником. Публикации Таскина имеют не только источниковедческое, но историографическое значение, т. к. допущенные Н.Я. Бичуриным при переводе китайских летописей неточности и ошибки перекочевали в труды А.Н. Бернштама, Л.Н. Гумилева и других исследователей и даже стали основой их исторических концепций. Так, например, В.С. Таскин опроверг точку зрения Л.Н. Гумилева о господстве родовых отношений у хуннов.

Итогом развития исторической науки в Киргизии и Казахстане в советский период стали многотомные коллективные монографии, в которых значительное место уделено и древнетюркскому периоду в истории этих республик [История Киргизской ССР, 1968; История Казахской ССР, 1977].

Краткий обзор зарубежной историографии.

В историографическом обзоре нельзя не упомянуть вкратце и об изучении древней и раннесредневековой истории народов Евразии за рубежом.

Изучение древней и раннесредневековой истории народов Центральной Азии в Европе начинается с XVIII в., когда французские миссионеры перевели с китайского и маньчжурского языков исторические источники. На основе этих данных, а также с привлечением византийских источников профессор Сорбонны Ж. Дегинь [Deguignes] написал первую капитальную работу, посвященную кочевым народам Центральной Азии.

В следующем XIX в. изучение древней и средневековой истории тюркских народов продолжили французские ученые Вивьен де Сен-Мартен [Saint-Martin], Абель Ремюза. Новый подъем в изучении истории Центральной Азии наступил во Франции на рубеже XIX–XX вв. Здесь необходимо упомянуть имена таких исследователей, как Эдуард Шаванн, Поль Пельо, Анри Кордье, Рене Груссе, Луи Амбис.

Историки XIX в., изучавшие историю степных народов, больше интересовались событиями политической истории, проблемы социальной истории интересовали их куда меньше. Но для большинства из них характерно отрицание классового общества у кочевников. Они подчеркивали примитивную и неизменную природу образа жизни кочевников, статичный характер их общественных укладов [Крадин, 1992, с. 14].

Немало ценных замечаний относительно различных сторон деятельности кочевых обществ оставили в своих трудах К. Маркс и Ф. Энгельс. Уровень развития кочевничества К. Маркс оценивал выше «доисторического». Однако в целом в схеме способов производства ни у К. Маркса, ни у Ф. Энгельса номадизму места не нашлось [Крадин, 1992, с. 26].

В Германии в первой половине XX в. историей народов Центральной Азии занимались синологи Ф. Хирт, де Грот [de Groot] и Франке [Franke, 1930], востоковед широкого профиля И. Маркварт.

Истории гуннов посвящены работы Мак-Говерна [McGovern] и Отто Мэнчен-Хелфена [Maenchen-Helfen].

В целом для западного кочевниковедения XX в. характерно усиление внимания к социологическим проблемам номадизма, к экономике, системам родства, структуре управления и власти кочевых обществ [Крадин, 1992, с. 26].

Значительное внимание общественному строю кочевников уделил в своих работах О. Латтимор [Lattimore, 1963; 1967; 1974; 1979]. Согласно его точке зрения, общественный строй номадов, в принципе, оставался неизменным. «Кочевники то объединялись, то вновь распадались, в целом эволюционируя по спирали. Кочевые империи образовывались только в процессе экспансии против земледельческих цивилизаций, когда способному вождю удавалось объединить большое число племен номадов. Социальные антагонизмы внутри кочевых обществ не получили большого развития. При этом противоречия выносились наружу» (цит по: [Крадин, 1992, с. 26]).

На основе сравнения земледельческих и кочевых обществ К. Виттфогель [Wittfogel] отмечал, что при кочевом образе жизни гораздо меньше условий для установления деспотизма. Сильная власть устанавливалась только после подчинения и завоевания орошаемых земель, но и в таком случае военные неудачи или природные бедствия могли быстро ослабить деспотизм предводителя номадов [Крадин, 1992, с. 27].

Л. Крейдером была сформулирована концепция «родового государства» у номадов [Krader, 1955], в котором политические, социальные и другие связи базировались на кровном родстве. В ряде своих статей [Krader, 1978; 1979; 1981] этот ученый согласился и со многими положениями теории Б.Я. Владимирцова. Кочевые государства в этих статьях трактовались как классовые [Крадин, 1992, с. 27].

Важную роль в реконструкции социального строя древних кочевников Центральной Азии сыграли работы Т. Барфильда [Barfield, 1981; 1989; 1992]. Этот ученый считает, что государственность не является институтом, внутренне необходимым для номадов. Вслед за О. Латтимором и др., Т. Барфильд развивает идею, что она возникает как способ адаптации кочевников к соседним земледельческим цивилизациям. «Номадная государственность была организована, по его мнению, в форме „имперских конфедераций“, которые имели автократический и „государственноподобный“ вид снаружи, но оставались консультативными и племенными изнутри. Такая специфика номадного государства обусловила характер отношений власти в хуннской империи. Могущество шаньюя и его семьи сильно ограничивалось вождями племен, входивших в конфедерацию. Однако будучи единственным посредником между Китаем и Степью, правитель хунну имел возможность контролировать перераспределение получаемой из Китая добычи и тем самым усиливал свою собственную власть. Это позволяло поддерживать существование всей политической системы, которая не могла существовать на основе экстенсивной скотоводческой экономики» [Крадин, 1996, с. 19].

Татарские историки о древней и раннесредневековой истории тюркских народов.

Основные регионы проживания современных татар — Поволжье и Приуралье находятся вдали от центров древнетюркских кочевых государственных образований. Воспоминания об эпохе древнетюркских каганатов можно проследить лишь в древнейших пластах татарского фольклора. Именно этим, по всей видимости, можно объяснить то, что на начальном этапе становления татарской историографии добулгарский период истории татарского народа не стал базовой темой. Однако впоследствии татарские историки неоднократно обращались к древней и раннесредневековой истории своих предков. Не утратила актуальность эта тема и сейчас.

Одним из основоположников татарской исторической науки по праву считается крупнейший ученый, просветитель Шигабутдин Марджани (1818–1889) — автор более тридцати крупных научных работ. Его исторические труды опираются в основном на восточные источники, выписки из которых были собраны ученым во время учебы в Средней Азии. Одним из важнейших сочинений Ш.Б. Марджани является его книга «Мустафад аль-ахбар фи ахвали Казан ва Булгар» («Источники по истории Казани и Булгара») [Мǝржани, 1989]. В этом труде, кроме собственно булгар, автор уделяет значительное место различным тюркским племенам и народам средневековья: хазарам, буртасам, кипчакам и др., подчеркивая общность их тюркского происхождения. В то же время более ранний период истории тюркских народов в этом сочинении Марджани практически не освещается.

Древнетюркский период более детально рассматривается в книге известного историка и общественно-политического деятеля Ахмеда-Заки Валиди (1890–1970) «Краткая история тюрко-татар» [Вǝлиди, 1992], впервые увидевшей свет в Казани в 1917 г. В специальном разделе, посвященном древнему периоду тюркской истории, Заки Валиди дает информацию о хуннах, древних тюрках и огузах, кроме того, там содержатся сведения о культуре древних тюрок. Автор упоминает и ссылается на труды таких известных тюркологов, как Н.Я. Бичурин, К.А. Иностранцев, В.В. Бартольд и др. Наиболее плодотворный период деятельности Заки Валиди приходится на годы эмиграции, где им было написано огромное количество различных научных трудов, среди которых более тридцати монографий. Одним из важнейших открытий этого ученого стала публикация им полного списка сочинения Ахмеда ибн Фадлана.

Древнетюркский период нашел отражение в творчестве одного из первых профессиональных татарских историков, доктора исторических наук Газиза Губайдуллина (1887–1938). В одном из его главных сочинений — книге «История татар» [Гобǝйдуллин, 1989], впервые увидевшей свет на татарском языке в 1926 г., добулгарскому периоду уделено значительное место. Автор упоминает о государстве центрально-азиатских тюрок, дает информацию о религии древних тюрок, их культуре, письменности орхоно-енисейских тюрок. Более подробно в этом сочинении освещена история тюркских народов Восточной Европы: гуннов и хазар. Раздел, посвященный хазарам, в этой книге равен разделу о домонгольском периоде истории волжских булгар.

В своей книге «История Сибири» [Атласи, 1993] видный татарский ученый, общественный деятель Хади Атласи (1876–1938) вкратце освещает и древнетюркский период в истории этого региона. В главе, посвященной киргизам, он упоминает и события, происходившие в эпоху Тюркского каганата.

Кроме вышеназванных историков древнетюркский период нашел отражение в творчестве видного просветителя, историка, общественного и религиозного деятеля Ризы Фахреддинова (1859–1936). Этнической истории тюркских народов посвящены труды историка, религиозного деятеля Хасана-Гаты Габаши (1863–1933).

Поступательное развитие татарской исторической мысли было насильственно прервано установлением в стране тоталитарного режима личной власти Сталина. Многие историки были репрессированы, а их труды оказались под запретом. После известных постановлений ЦК ВКП(б) 1944 г. и состоявшейся затем в 1946 г. конференции, посвященной происхождению казанских татар, этническая история татар была ограничена практически лишь рамками современного Татарстана.

Интерес к древнетюркскому периоду истории татарского народа начинает проявляться спустя годы после XX съезда КПСС и осуждения культа личности Сталина — во второй половине 1970-х гг. Здесь, в первую очередь, следуют отметить труды известного историка и археолога А.Х. Халикова (1929–1994), разрабатывавшего проблемы этногенеза татарского народа, этнической принадлежности археологических культур Волго-Уральского региона, их датировки и др. В его работах [Халиков, 1978; 1989] обращается особое внимание древнетюркским корням казанских татар, дается информация о гуннах, тюркских каганатах. Новый всплеск интереса к древнетюркской эпохе произошёл после начала перестройки и подъёма национального самосознания татар на рубеже 1980-х — 90-х гг. В это время были переизданы (и переиздаются сейчас) труды Ш. Марджани, Р. Фахреддинова, Г. Губайдуллина, А.З. Валиди и др. Древнетюркская тема нашла отражение в книгах и публикациях в периодических изданиях таких современных историков как академик М.А. Усманов, доктор исторических наук Р.Г. Фахрутдинов, академик И.Р. Тагиров [Тагиров, 2000], профессор А.Г. Мухамадиев [Мѳхаммǝди, 2000] и др.

В последние годы стали появляться отдельные издания, посвящённые древнетюркской эпохе в истории татар. Здесь следует отметить работу доктора исторических наук С.Х. Алишева «Древний тюркский мир» [Алишев, 2000], а также монографию кандидата исторических наук Г.Л. Файзрахманова «Древние тюрки в Сибири и Центральной Азии» [Файзрахманов, 2000], посвящённую исследованию истории древнетюркских государств с древнейших времён до начала XIII в. Духовной культуре тюркских народов посвящена фундаментальная монография Г.М. Давлетшина [Дǝүлǝтшин, 1999].

Следует отметить также появление в 2000 г. книги «Из глубины столетий», а в 2001 г. — книги «История „скифов“ глазами современников», представляющих собой сборники прокомментированных источников по предыстории, этногенезу и этнической истории современного татарского народа и отражающих отдельные моменты этнополитической истории тюрко-татар начиная с 1 тыс. до н. э. (автор-составитель Б.Л. Хамидуллин) [Из глубины столетий; История «скифов»].

Исследование памятников эпохи бронзы и железного века на территории Татарстана.

Изучение памятников эпохи бронзы на современной территории Республики Татарстан связано с деятельностью А.Ф. Лихачева (1832–1890) и Н.П. Лихачева (1862–1936), исследовавших I Полянский могильник и другие памятники [Лихачев, 1891]. Они собрали большое число медно-бронзовых орудий, которые сегодня хранятся в Национальном музее Республики Татарстан. В Ульяновско-Самарском Заволжье захоронения срубной культуры были изучены Н.Я. Мерпертом (1844–1905) [Мерперт, 1954]. Во второй половине XIX в. археологические раскопки также велись профессорами Казанского университета А.А. Штукенбергом (1844–1905) и Н.Ф. Высоцким (1843–1922), геологом П.И. Кротовым (1852–1914) и др. В 20-е гг. XX в. они были продолжены П.А. Пономаревым (1847–1919) и В.Ф. Смолиным (1890–1932). Культурно-хронологической оценке памятников эпохи бронзы во многом способствовали материалы раскопок, проводившихся крупнейшими специалистами советского периода П.Н. Третьяковым и Е.И. Горюновой в сопредельных областях: Чувашии, Марийском крае. В предвоенные годы такие памятники стали объектом исследования Н.Ф. Калинина (1888–1959) [Калинин, 1948]. Однако наибольший вклад в изучение эпохи бронзы на территории республики был сделан А.Х. Халиковым. В течение двух десятилетий под его руководством были обследованы и раскопаны многочисленные поселения и могильники этого времени, обоснована их датировка, выделена приказанская культура [Халиков, 1969; 1980; Бадер, Халиков, 1976]. Памятники культур эпохи бронзы: андроновской, абашевской, черкаскульской, расположенных к востоку и югу от Татарстана, в это время активно исследовал К.В. Сальников (1900–1960) [Сальников, 1967]. В 1970-е гг. Е.П. Казаковым было изучено свыше 70 захоронений Такталачукского могильника, материал которого послужил основой для выделения одного из этапов черкаскульской культуры, около 20 некрополей срубной культуры [Казаков, 1979]. Анализом металла памятников срубной культуры занимались Е.Н. Черных, С.В. Кузьминых.

Во второй половине XIX в. начались исследования памятников раннего железного века на территории современного Татарстана. В 1858 г. П.В. Алабин произвел раскопки Ананьинского могильника, давшего название культуре. Начатое им дело продолжили К.И. Невоструев, П.А. Пономарев и др. Начиная с 20-х гг. XX в. памятники данного периода исследовались А.В. Збруевой (1894–1965) [Збруева, 1952], с 60-х годов интенсивное изучение ананьинских памятников казанскими учеными проводилось в зоне Куйбышевского водохранилища [Халиков, 1977]. В дальнейшем исследования могильников и поселений этого времени были продолжены В.Н. Марковым, Е.П. Казаковым, А.А. Чижевским и другими археологами.

В освещении истории населения восточных районов Татарстана и сопредельных районов в пьяноборскую эпоху первостепенна роль В.Ф. Генинга (1924–1993). Помимо научных статей им опубликован ряд монографий, посвященных анализу древностей этого времени [Генинг, 1970; 1988]. Так же важен вклад Генинга в изучение азелинской культуры [Генинг, 1963]. В низовьях р. Камы раскопки азелинских памятников проводил П.Н. Старостин.

В.Ф. Генинг активно занимался проблемами происхождения и этнокультурного состава народов Урало-Поволжья [Генинг, 1959; 1974]. Под его руководством проведены широкие исследования памятников, определяемых им в качестве именьковских [Генинг и др., 1962]. П.Н. Старостиным был составлен свод известных к тому времени именьковских памятников и дана характеристика первой в крае земледельческой культуре [Старостин, 1967].

В 60-70-е гг. XX в. в республике проводились широкие раскопки языческих могильников раннеболгарского времени [Генинг, Халиков, 1964]. В 1977, 1981 гг. в г. Будапеште на французском и немецком языках вышли две монографии, подготовленные казанскими археологами [Chalikova, Chalikov, 1981; Chalikova, Kazakov, 1977]. В 1992 г. появилась обобщающая монография Е.П. Казакова [Казаков, 1992]. В этих работах на основе обширного материала во многом по-новому рассматриваются сложные проблемы датировки, истоков и этнокультурной принадлежности этнических групп, принявших участие в формировании культуры и этноса раннеболгарского объединения.

Следует отметить, что соответствующие проявления именьковской, турбаслинской, неволинской, кушнаренковской и других культур Урало-Поволжья эпохи раннего средневековья, степень участия их носителей в этногенезе волжских булгар во многом остаются дискуссионными. Скажем, проблема этнической принадлежности памятников именьковской археологической культуры, занимавших лесостепь Восточной Европы от р. Белой до Пензенского края, имеет 60-летнюю историографию. Так, В.Ф. Генинг приписывал их к древнетюркской материальной культуре, П.Д. Степанов — к древнемадьярской. Н.Ф. Калинин и А.П. Смирнов происхождение именьковцев видели в городецкой основе. Г.И. Матвеева считает именьковцев праславянами, Е.П. Казаков — поздними сарматами. Причем у ряда археологов точка зрения менялась: А.Х. Халиков первоначально именовал носителей именьковской культуры тюрками, впоследствии — балтами, П.Н. Старостин в первое время видел в них соединение тюркского и финно-угорского компонентов, сегодня приписывает к праславянам.