«Иттить чрез Большое море-окиян...»

Вечером 18 февраля 1804 года «Нева» в темноте даже ударилась бортом о труп кита. «Около 9 часов, занимаясь чтением в каюте, – вспоминает капитан Лисянский, – вдруг почувствовал я удар в подветренном борте. Воображая, что это произошло от излишнего и внезапного наклона корабля, я тотчас вышел наверх, но, вместо того, увидел позади судна беловатое тело. Судя по удару и по множеству летавших вокруг птиц, то был мёртвый кит, которого мы коснулись. К счастью, это чудовище не попалось под нос нашему кораблю, в противном случае, при нашем быстром ходе, мы могли бы потерять мачты».

В последние дни февраля экспедиция попала в полосу жестоких штормов, характерных для тех широт, где сталкиваются жар тропиков и холод Антарктики. Как вспоминал плывший на «Неве» приказчик Коробицын: «Ветер был крепкий со шквалами, снегом и градом, а с полуночи зделался шторм и продолжался сутки, от коего такое произвело волнение, что между оным мы и корабль “Надежда”, находясь в растоянии 100 сажен (около 200 метров – прим. DV), но только видно было с одного корабля на другом сверхь волн одни вымпела, и нередко случалось, что валы кидало чрез корабль… Столь крепкаго шторму и сильнаго волнения с нами ещё не случалось… Крепкой ветер, град, снег и дождь – всё вместе. Но всё оное матрозы наши презирая, отправляли свою должность с бодростию духа, на сей случай для подкрепления выдавалась ещё в день порцыя водки».

Не менее впечатляющее описание той бури оставил плывший на «Надежде» приказчик Фёдор Шемелин: «Клокочущие и пенящиеся волны кидали корабли наши с одной на другую как перо, опуская ж оные к подножию своему, верхи свои разсыпали с шумным треском над нашими головами. Корабль, скатываясь с возвышенных валов, как с крутизны высокой горы, ударялся об другую волну и, тем размахом опрокинутый, черпал бортом своим воду… Шкафут корабельный (палуба – прим. авт.) постоянно находился под водою, и матросы обливаемы были с головы до ног».

Пересекая Тихий океан

Пережив небывалый шторм, экспедиция 3 марта 1804 года обогнула мыс Горн, самую крайнюю точку Южной Америки, и вышла в воды Тихого океана. Теперь кораблям Крузенштерна «оставалось» лишь пересечь самую огромную водную гладь планеты по диагонали, от южноамериканской Огненной земли до Камчатки.

Два века назад пересекать величайший океан приходилось без какой-либо связи с миром, полагаясь только на собственные силы и знания. Местоположение корабля тогда определялось вручную, так называемым «счислением» – постоянно замеряя высоту солнца над горизонтом, а затем при помощи особых навигационных таблиц и карандаша моряки высчитывали координаты судна. Для таких измерений и расчётов требовалось точное время, определение которого тоже в те времена было непростой задачей – для этого на каждом корабле экспедиции Крузенштерна имелось по три «хронометра». Средний показатель этих сложных, очень дорогих механических часов и считался точным временем.

Оставив за спиной берега Южной Америки, «Надежда» и «Нева» шли в открытый океан. В конце марта экспедиции пришлось целую неделю преодолевать новый шторм. К тому времени к бурям привыкли даже приказчики, поэтому никто не оставил их описания. Лишь Крузенштерн позднее кратко отметит в мемуарах: «С 24-го по 31-е марта продолжалась беспрестанно бурная погода с таким свирепым волнением, что корабль наш от сильной качки терпел много. Каждой день мы должны были выливать из корабля воду, что прежде случалось только по два раза в неделю…»

В самом начале той бури, 25 марта 1804 года, «Надежда» и «Нева» потеряли друг друга из виду. Вновь встретиться они смогут только через семь недель в одной из заранее намеченных точек, прямо по центру Тихого океана.

«Нева» в поисках «Надежды» в апреле даже подошла к острову Пасхи с его знаменитыми каменными статуями. Спешащие на поиск товарищей русские моряки высаживаться на остров не стали, лишь отправили к берегу лодку, чтобы передать аборигенам в подарок железные ножи и медные русские пятаки, а также бутылку с запиской на случай, если к острову позднее подойдёт потерявшаяся «Надежда» с Крузенштерном. «Объяснили им знаками, чтобы бутылку показали такому же большому судну, как наше, когда оно пристанет к острову» – вспоминал позднее Капитан Лисянский.

В наши дни кораблей у острова Пасхи куда больше, чем два века назад…

Однако шлюп «Надежда» не стал заходить к острову Пасхи, а пользуясь попутными ветрами, пересекая Тихий океан с юго-востока на северо-запад, шёл курсом прямо на Камчатку. «Находившиеся на корабле нашем товары должен был я неминуемо доставить в Камчатку в возможной скорости» – объяснял позднее капитан Крузенштерн

Два месяца с момента отплытия из Бразилии маленькие парусные корабли провели в зоне плохой походы, с постоянными шквалами и бурями. Лишь в апреле 1804 года, по мере удаления от Антарктики, русские моряки вновь ощутили тепло приближающихся тропиков.

Корабли Крузенштерна и Лисянского спешили к центральной точке Тихого океана – Маркизским островам. Это и в наше время одна из самых труднодоступных точек Земли, от ближайшего материка острова отделяет почти пять тысяч километров. Здесь русских моряков ждала встреча с абсолютно первобытными племенами, и капитан Крузенштерн издал особый приказ, запрещавший что-либо делать на островах «без согласия и доброй воли жителей». Такой подход заметно отличался от практики иных европейских мореплавателей, зачастую рассматривавших «диких» аборигенов как часть животного мира.

Голый король, кокосы и свиньи

В полдень 7 мая 1804 года «Надежда» бросила якорь у острова Нуку-Хива, крупнейшего во всём Маркизском архипелаге. Спустя три дня сюда же добралась и «Нева» капитана Лисянского.

Русских моряков этот затерянный в океане клочок земли, который они называли «Нуку-Хива» (или «Нукагива» в передаче русских моряков), поразил многочисленными водопадами, стекавшими прямо в океан с прибрежных скал высотою более 300 метров. «Утесы на сем острове придавали ему на расстоянии вид древнего города с высокими башнями. – вспоминал позднее Крузенштерн, – Сии неровные, голые, каменные возвышения представляют унылой вид зрению, увеселяемому некоторым образом только одними прекрасными водопадами, которые в недалеком один от другого расстоянии, стремяся по каменным возвышенным утесам, низвергаются в море…»

Современные виды на остров «Нукагива»:

На тропическом острове русским морякам требовалось запастись водой и свежими продуктами, чтобы добраться наконец до Камчатки и Аляски. У берегов Нуку-Хивы сразу начался оживлённый торг. Как вспоминал Крузенштерн: «Едва только бросили мы первый якорь, вдруг окружили корабль наш несколько сот островитян вплавь, предлагавших нам в мену кокосы, плоды хлебного дерева и бананы».

К удивлению русских моряков, обнажённые аборигены, мужчины и женщины, без труда могли часами плескаться в волнах у бортов корабля, держа в руках свои нехитрые товары. Первобытные островитяне ещё не догадались продавать морякам пресную воду, подобно властям Бразилии или Канарских островов, зато охотно меняли тропические плоды на железо, которое ценили очень высоко – за обломок металлического обруча от бочки охотно отдавали пять кокосов или три плода хлебного дерева.

«Главное наше упражнение во весь день было обдирание с коксов коры, в разламывании ореховой скорлупы и в доставании сладкого и прохладительного сока. С каким удовольствием утоляли мы жажду свою сим здоровым и наивкуснейшим напитком. В вечеру на ужин были вареные хлебные плоды, коих белое, вкусное и питательное тело весьма походит вкусом к европейскому печеному хлебу», – с явным удовольствием вспоминал те минуты приказчик Фёдор Шемелин.

Вскоре экспедицию посетил и местный вождь, Крузенштерн в мемуарах называет его «королём». «Он не отличался наружно ничем от своих подданных, и был также весь голый… Весь испещрен насеченными на коже узорами, даже и на обритой части головы» – так описывал капитан необычного гостя. Вождя аборигенов на русском корабле больше всего поразило зеркало в каюте капитана. «Королю понравилось смотреться в него, – вспоминал Крузенштерн, – при каждом посещении он приходил прямо в каюту, становился пред сим зеркалом и из самолюбия ли или любопытства смотрелся в него, к немалой моей скуке, по нескольку часов кряду…»

Татуированные аборигены-мужчины острова Нуку-Хива на рисунках и гравюрах XIX века. Примерно так выглядел местный «король», который полюбил смотреться в зеркало в каюте Крузенштерна:

«Он назвал капитана ребенком…»

Сам Крузенштерн в первую очередь интересовался не местным «королём», а местными свиньями – обитавшие на Маркизских островах хрюшки с черной шкурой и длинными ушами, питавшиеся в основном коксами, стали бы хорошим запасом мяса для финального броска к Камчатке. Но свиней у островитян было мало, продавали их не охотно. Даже «король» согласился отдать лишь одного поросёнка, в обмен на большого бразильского попугая. Тогда капитан Крузенштерн приказал остановить любой торг и менять железо исключительно на животных, предлагая за каждую свинью по железному топору – самому ценному для аборигенов товару.

Однако не все на «Надежде» считали приказы капитана обязательными. Приказчик Российско-Американской компании Фёдор Шемелин по распоряжению камергера Резанова обменял три топора на островные диковинки: человеческий череп, деревянное оружие аборигенов и большую раковину, которую островитяне использовали в качестве сигнального горна. Раздражённый Крузенштерн приказал забрать у приказчика оставшиеся топоры. Резанов в свою очередь счёл это дерзостью и отправился на «шканцы», как тогда называли капитанский мостик, разбираться с соперником.

Как записал в дневнике сам приказчик Шемелин: «Господин камергер взошел на шканцы, где тогда и капитан находился, и начал говорить Крузенштерну, что преграды учиненныя им прикащику и отнятие топоров относится не к одной только личной обиде ему собственно, но и к препятствию во исполнение Высочайших поручений, что собрание редкостей для Императорской Кунсткамеры, о которых он попечение имеет, есть следствие воли Государя. Что же касается до него собственно, то он ставить себя выше всех огорчений, которыми осыпают его каждодневно. Он давно решился переносить всё до его лица касающееся и почитает те их поступки не иначе, как за мелочи недостойныя его внимания, и за ребяческие игрушки».

Взгляд противоположной стороны на начало того спора выразил заместитель капитана «Надежды» Макар Ратманов, записав в своём дневнике: «Господин амбасадор (посол Резанов – прим. авт.), обнаружил вовсе свой характер и открыл чёрную свою душу. Он назвал капитана ребенком, за то, что капитан приказал от прикащика отобрать топоры, которыя он начал продавать за безделушки, отчего совершенная остановка зделалась в покупке свиней».

Сам Крузенштерн демонстративно игнорировал камергера, зато морские офицеры сочли термин «ребячество» – произнесённый на «шканцах», то есть в официальной обстановке – открытым оскорблением капитана и всего экипажа. Шёл десятый месяц трудного путешествия, нервы у всех были на пределе. Размолвка из-за свиней и топоров неожиданно вылилась в открытый скандал, который имел все шансы по законам Российской империи быть квалифицированным как бунт или военный мятеж.

Глава 5. «Личность в казенном деле места не имеет…»

Как первая в истории России кругосветная экспедиция на Камчатку едва не закончилась эшафотом и каторгой

В 1803 году два небольших корабля, «Надежда» и «Нева», впервые в истории России отправились из Балтийского моря к берегам Камчатки и Аляски. Через девять месяцев трудного путешествия, обогнув половину Земного шара, пережив немало бурь и смертельных опасностей, наши моряки достигли острова Нуку-Хива, расположенного в самом центре Тихого океана. Измученных моряков ждали свежие коксы и прекрасные островитянки, но тропический рай под пальмами стал местом открытой ссоры участников экспедиции.

«Ругаясь по матерну, кричал: его скота заколотить в каюту…»

По вине противоречивых инструкций правительства, каждый из высших должностных лиц экспедиции – и капитан Иван Крузенштерн, и камергер Николай Резанов – мог искренне считать себя самым главным. Поэтому возникший 14 мая 1804 года почти бытовой спор о свиньях, топорах и экспонатах для петербургской Кунсткамеры неожиданно закончился скандалом, выплеснув наружу все страсти, копившиеся долгие месяцы нелёгкого и опасного пути.

Морские офицеры сочли оскорбительными слова камергера Резанова о «ребячестве», брошенные капитану Крузенштерну. Для них капитан был воистину «первым после Бога», как гласит морская пословица. «Он назвал капитана ребенком», – с возмущением запишет тем же вечером лейтенант Макар Ратманов в личном дневнике.

Со стороны поступки и мотивы всех участников того спора могут показаться даже инфантильными, но не надо забывать, что речь идёт о людях, предельно измученных многомесячными трудами и опасностями – о людях, заброшенных судьбой в невообразимую тогда даль. Нашим современникам столь пугающие расстояния и такая оторванность от привычного мира могут грозить только в глубоком космосе…

Вспыхнувший на палубе «Надежды» спор быстро свёлся к выяснению, кто же главный в экспедиции. С соседней «Невы» прибыл капитан Юрий Лисянский, тут же выступивший на стороне своего друга Крузенштерна. Камергер Резанов стал зачитывать офицерам инструкции и подписанный царём «рескрипт», на основании которого он считал себя всеобщим начальником. Но посреди Тихого океана, в половине Земного шара от Петербурга и в пяти тысячах вёрст от ближайшего материка, на разгневанных моряков не действовали ни запутанные параграфы инструкций, ни даже подпись самого царя.

«Подписать-то знаем, что он всё подпишет» – рассмеялся капитан Лисянский, глядя на императорский автограф, которым размахивал Резанов. Где-нибудь в Петербурге, Москве или Рязани подобные слова о царской подписи стали бы началом уголовного дела – но только не в центре Тихого океана… В итоге спор о старшинстве быстро скатился к матерной перебранке. Камергер Резанов вскоре так и напишет в донесении столичному начальству, что лейтенант Макар Ратманов «ругаясь по матерну, кричал: его скота заколотить в каюту».

Названный «скотом» камергер и царский посол заколотил в каюту себя сам – запершись от разгневанных офицеров, Резанов все следующие 62 дня не выходил из неё, вплоть до прибытия на Камчатку. Позднее в докладе начальству он сам описал своё заточение на корабле: «Ругательства продолжались, и я принужден был, избегая дальнейших дерзостей, сколь ни жестоко мне было проходить экватор, не пользуясь воздухом, высидеть, никуда не выходя, до самого окончания путешествия и по прибытию в Камчатку вышел первый раз из каюты своей…»

Общее же настроение морских офицеров после скандала выразил капитан Лисянский в письме, которое он позднее отошлёт в Петербург с берегов Аляски: «Предпринявши вояж вокруг света под командою моего друга Крузенштерна, я токмо ожидал минуты совершения сего важного предмета, но в островах Маркизских г-н Рязанов объявил нам публично, что он есть наш начальник. Рискуя ежеминутно жизнию для славы нашего Государя и Отечества, возможно ли нам было ожидать командующего столь важной экспедицией, который пред сим не видал почти моря?..»

«Услуги любострастия…»

Матерная перебранка офицеров и камергера произошла 14 мая 1804 года, после неё корабли экспедиции простояли у острова Нуку-Хива еще трое суток. Нужного количества свиней так и не добыли, зато решили вопрос, изрядно досаждавший мужчинам, находившимся вдали от дома уже десятый месяц.

Близость симпатичных аборигенок, ежедневно плававших вокруг кораблей, естественно, вызывала желание моряков не только менять у них кокосы… Тем более, что первобытные обитатели тропических островов не носили одежду и отличались весьма вольными нравами в отношениях полов.

Русские моряки в гостях у аборигенов, гравюра XIX века с рисунка одного из участников экспедиции

Зато литература XIX века отличалась предельным пуританством, поэтому капитан Крузенштерн в мемуарах ограничился невнятным морализаторством: «Женщины, более ста, оставались у корабля, близ коего плавали они около пяти часов… Их телодвижения, взгляд и голос были весьма выразительны. Корабельная работа, коей прервать было не можно, препятствовала обращать на них внимание, и я отдал приказ, чтобы без особенного моего позволения не пускать на корабль никого из женщин. Но когда наступил вечер и начало темнеть, то просили сии бедные пустить их на корабль таким жалостным голосом, что я должен был то позволить…»

В реальности «услуги любострастия», как их назвал в мемуарах Крузенштерн, проходили несколько иначе – капитан просто не мог посреди Тихого океана запретить команде общаться с женщинами. Помимо прочего, это была единственная возможность снять накопившийся стресс тяжкого и опасного многомесячного плавания. Запрет на общение с прекрасным полом был бы не понят командой и мог даже привести к бунту, похлеще скандала с запершимся камергером.

В книге XIX века эта сторона долгого плавания не могла быть описана, зато не предназначенный для публикации личный дневник 26-летнего мичмана Ермолая Левенштерна предельно откровенен: «Все происходило в величайшем порядке. С корабля громко кричали: “Wahina e he!” (приличный перевод «Женщины, сюда!» – прим. авт.). Через полчаса после этого приплывали 30–40 девушек. Их по порядку пускали на корабль и всех выстраивали. Все дееспособные на корабле искали себе пару. Ночью спали мало. Утром бабьё снова выстраивали, их считали, восхищались подарками, которые они получили, и затем они, как утки, плыли к берегу…»

Юный мичман в личном дневнике описывает и такую откровенную сцену: «Мы были на Нуку-Хиве на берегу, стояли кружком и совещались. Внезапно в круг вошла дикарка. Она села и неотрывно начала смотреть на самого высокого среди нас, на Крузенштерна, и показывать на свое «ика» («половые органы» в приличном переводе с полинезийского – прим. авт.), но так как он не обращал внимания, то она ушла, но почти сразу же вернулась, вымазанная кокосовым маслом. Она думала, что теперь уж она неотразима. Мы все засмеялись, с нами засмеялись и наши матросы. Они не были людьми разборчивыми, и как только Крузенштерн сказал одному из гребцов: “Если ты хочешь, то возьми”, как матрос уже ушел с ней и в пяти шагах от нас за изгородью принес он жертву Венере…»

Женщина с острова Нуку-Хива. Гравюра XIX века по рисунку одного из участников экспедиции Крузенштерна. Местные женщины, в отличие от мужчин, носили татуировки не на лицах, а в основном только на руках…

Девушка с Нуку-Хива, современное фото, но местные аборигены с XIX века не сильно изменились, так что русским морякам, было на что и кого соблазниться…

Ещё типичная девушка с Нуку-Хива с традиционными украшениями из тропических цветов…

Девушки с Нуку-Хива, фотография конца XIX века. В начале того века, когда остров посещала экспедиция Крузенштерна, местные девушки выглядели и ходили точно так же – лишь юбки были не из ткани, а из пучков травы:

Временной подругой капитана Юрия Лисянского, судя по ироническим намёкам в его мемуарах, стала одна из родственниц местного «короля», девушка по имени Ана-Таена. Зато капитан Крузенштерн слишком многословно сокрушается в мемуарах о «необузданном возжделении» островитянок, чьё «бесстыдство может затмить их природную красоту в глазах разборчивых людей» – похоже главный руководитель кругосветной экспедиции не без терзаний, но сохранил верность далёкой Юлии, устояв перед искушениями тропической Нуку-Хивы.

«Тропик Рака» капитана Крузенштерна

17 мая 1804 года маленькие корабли «Надежда» и «Нева» покинули затерявшийся посреди Тихого океана гостеприимный остров Нуку-Хива. Путь экспедиции под началом капитана Крузенштерна лежал на северо-запад, там в девяти тысячах вёрст ждала главная цель путешествия – Камчатка. Шёл десятый месяц кругосветного плавания – три сотни дней непрерывного и опасного труда. Сегодня мы может только догадываться, как устали русские моряки, преодолев под парусами два крупнейших океана на планете.

Тяжелее всех, без сомнения, в те дни приходилось самому капитану Крузенштерну – расчётное время прибытия на Камчатку было упущено, а ведь надо было ещё успеть до начала осенних штормов подготовить истрепанный бурями корабль к дальнейшему плаванию с посольской миссией в Японию. Не мог не пугать упрямого капитана и конфликт с камергером Резановым – глава «Русской Америки» и посланник к японскому императору сразу после открытой ссоры на острове Нуку-Хива безвылазно заперся в своей каюте. Было уже очевидно, что на Камчатке конфликт капитана и камергера вновь выйдет наружу, а главное – станет предметом разбирательства государственных властей со всеми вытекающими последствиями, вплоть до смертельно опасных обвинений в мятеже и бунте…

25 мая 1804 года русские корабли «Надежда» и «Нева» второй раз в истории пересекли экватор, на этот раз двигаясь с юга на север. 30 мая экспедицию настигла единственная смерть на долгом пути от Балтики до Камчатки – умер «курляндец» (уроженец Латвии) Иоганн Нейланд, повар камергера Резанова. Вины капитана Крузенштерна, сохранившего в целости всю команду, в том не было – повар отправился в далёкое плавание уже болея неизлечимым в те времена туберкулёзом.

Судя по дневникам, не меньше эмоций вызвала и другая смерть, случившаяся несколькими днями позже – граф Толстой убил макаку, которую на «Надежде» везли от самой Бразилии. Шаловливая обезьянка была всеобщей любимицей, за ней ухаживал самый пожилой из плывших на «Надежде» японцев – русские моряки прозвали его «Киселёв». Одним несчастным днём японский «Киселёв» не усмотрел за обезьянкой, и та стала безобразничать в каютах. «Она укусила Толстого, который хотел привязать ее на веревку, – записал в дневнике мичман Левенштерн, – Тогда граф совершенно зазря так кинул её на палубу, что она сильно ударилась, и графу пришлось убить издыхающую обезьяну…»

Спустя две недели в открытом океане моряки «Надежды» и «Невы» первыми из наших соотечественников увидели «Овайги» – как на русских картах двухвековой давности называли Гавайские острова. По разработанному ещё в Петербурге плану первой кругосветной экспедиции именно у Гавайев корабли должны были разлучиться – «Надежду» ждала Камчатка, а «Неве» предстояло отправиться к русским владениям на Аляске.

Свежие продукты на борту закончились, морякам приходилось питаться лишь твёрдой как дерево солониной из бочек и уже подгнивающими сухарями. Но спешивший на Камчатку капитан Крузенштерн, осмотрев команду и не найдя признаков цинги, решил не задерживаться у нового тропического архипелага. Команда «Надежды», не останавливаясь, на ходу купила с подплывших лодок аборигенов немного коксов и поросёнка. «Сии малости получили за высокую цену», – вспоминал позднее Крузенштерн, добавив, что один из островитян вместо поросёнка настойчиво предлагали купить совсем иное – «очень молодую девушку, дочь свою, она казалась совершенно невинною». «Отец её, не имев успеха в своем намерении, весьма досадовал, что привозил товар свой напрасно» – завершает капитан описание промелькнувшего за бортом тропического рая.

Гавайский берег, где-то там на горизонте два века назад прошли «Нева» и «Надежда»…

В шесть часов вечера 10 июня 1803 года, трижды прокричав друг другу «ура», наши корабли расстались – «Надежда» поспешила от Гавайев к Камчатке. «Ночью мы с Крузенштерном ходили взад и вперед и думали и говорили о Ревеле» – записал в дневнике мичман Левенштерн. Там в Ревеле (ныне Таллине) капитана ждала его юная жена Юлия. По мере приближения к Камчатке границы России становились всё ближе, но от любимой капитана по-прежнему отделял не один год пути.

Лишь оказавшись на широте Тропика Рака – примерно посередине между Гавайским архипелагом, Японией и Камчаткой – русские мореплаватели поняли, почему Тихий океан получил такое имя. «Наставшее безветрие продолжалось двое суток. Поверхность моря была без всякого колебания, и в точном значении слова уподоблялась зеркалу…» – вспоминал Крузенштерн, добавляя, что ранее, плавая в разных морях, такого никогда не видел. Тихоокеанский штиль сопровождался страшной жарой, деревянные борта «Надежды» раскалились так, что плывший с экспедицией учёный Георг фон Лангсдорф, занимаясь измерениями температуры воды, получил серьёзный ожёг руки.

«Берег Камчатки, любезнейшего Отечества нашего…»

Больше месяца одинокая «Надежда» пересекала северную часть Тихого океана вдали от любой земли. Только 11 июля увидели первые признаки приближающегося берега – множество чаек и белых альбатросов. Спустя ещё двое суток на горизонте в рассветной дымке разглядели едва заметные вершины гор – «Шипунский нос», большой полуостров, возвестивший приближение Петропавловска-Камчатского. Как записал в дневнике заместитель Крузенштерна лейтенант Макар Ратманов: «В 8-м часу утра увидели берег Камчатки, любезнейшего Отечества нашего. Тут вулканы показали вход в Авачинскую губу…»

Даже наблюдая берега Камчатки невооруженным глазом, парусному судну было трудно достичь суши. «Во весь день сей продолжалось безветрие, – описывает Крузенштерн 14 июля 1803 года, – Только под вечер подул ветр от юга, пользуясь которым могли мы приблизиться к берегу. Пред захождением солнца видели пять гор, коими Камчатской берег особенно отличается… Во всю ночь продолжалось опять безветрие».

Целые сутки понадобилось парусной «Надежде» чтобы войти в Авачинскую бухту. Только в час дня 15 июля 1804 года экспедиция наконец бросила якорь в «Порту Святого Петра и Павла», как называли тогда Петропавловск-Камчатский. Таким образом путь от Петербурга до российских берегов Дальнего Востока, оставив за спиной более 35 тысяч километров океанских вод, преодолели за 342 дня – страшно медленно по современным меркам и небывало быстро для той эпохи!

Вид Петропавловской гавани с моря – рисунок Вильгельма Тилезиуса, одного из участников экспедиции Крузенштерна

В Петропавловске-Камчатском, увидев неизвестный корабль, поначалу подняли тревогу и стали готовиться к обороне. Лишь разглядев российский флаг, «Надежду» с берега приветствовали салютом, дав 11 холостых выстрелов из пушек. Корабль Крузенштерна отвечал таким же числом приветственных залпов.

«Надежда» встала на якорь рядом с торчавшим из воды остовом шхуны «Слава России», года-то построенной в Охотске, ходившей из Камчатки на Аляску и затонувшей в Петропавловской гавани три года назад. Увидев эти останки, моряки Крузенштерна не могли не думать, как им страшно повезло – при чуть меньшей удаче и менее искусном капитане их тоже ждало морское дно…

Два века назад столица Камчатского края была небольшим поселением – три десятка бревенчатых изб, три деревянных «казённых строения» и несколько пушек на береговой батарее. Половина населения – солдаты «флотской роты Петропавловской гавани». Всего две сотни обитателей, из них, как подсчитает капитан Крузенштерн, менее трёх десятков женщин и восемь детей.

Путешественники, почти год назад покинувшие Родину, вновь вернулись к ней. Но как же не похожи были камчатские пейзажи на привычные морякам «Надежды» берега европейской России. «Берега Петропавловска покрыты разбросанною вонючею рыбою, над которою голодные собаки грызутся за согнивающие остатки», – запишет Крузенштерн первое впечатление, поражаясь, что главными «домашними животными» здесь являлись бесчисленные ездовые лайки. Вторым по заметности местным животным был медведь – из-за обилия косолапых хищников обитатели Петропавловска, как и всей Камчатки, по свидетельству Крузенштерна, не выходили из дома без заряженного ружья.

Как бы ни был экзотичен и беден маленький Петропавловск, его обитатели приготовили гостям привычное для русских людей угощение, по которому так соскучились обогнувшие полмира моряки с «Надежды» – настоящий, испеченный в печи ржаной хлеб. Здесь он был страшно дорог, муку привозили за тысячи вёрст в специальных кожаных мешках. Продававшийся в европейской части России по 30–40 копеек, на Камчатке пуд ржаной муки стоил уже в 25 раз дороже. Поэтому хлеба было мало, зато накрытый для гостей стол ломился от горбуши – моряки Крузенштерна впервые попробовали её, найдя вкус камчатской рыбы «изрядным, который в другом месте составил бы хорошее блюдо и на богатых столах».

«Я бы здесь построил виселицу и повесил бы на ней одного из вас!..»

Едва «Надежда» остановилась в Петропавловской гавани, камергер Резанов покинул своё 62-дневное заточение в каюте и сразу съехал на берег. Первым делом он направил письмо высшим властям Камчатки, содержащее ключевую и страшную по возможным последствиям фразу: «У меня на корабле взбунтовались в пути морские офицеры. Вы не можете себе представить, сколь много я вытерпел огорчения и насилу мог с буйными умами дойти до Отечества».

Самый большой полуостров дальневосточной России в то время назывался «Камчатской областью Иркутской губернии», областное начальство располагалась не в Петропавловске, а в Нижне-Камчатском остроге, в 400 километрах севернее нынешней столицы Камчатского края. С 1802 года главой области был генерал-майор Павел Кошелев. Получив столь тревожное письмо от приплывшего из самого Петербурга царского камергера, генерал немедленно отправился в Петропавловск, захватив с собой шестьдесят солдат и служащих, на случай сопротивления «бунтовщиков».