«Иттить чрез Большое море-окиян...»

Потратив ещё неделю на устранение течи в бортах «Надежды», экспедиция 5 октября 1803 года покинула Англию, на всех парусах устремившись в открытые воды Атлантики. Европейский берег скрылся из виду в 9 часов вечера того дня – вновь увидеть Европу участники экспедиции смогут только через 33 месяца…

Этот момент расставания ярко отметил в мемуарах капитан Крузенштерн, прервав сухое и деловое повествование трогательной лирикой: «В то мгновение овладели мною чувствования, угнетавшие чрезмерно бодрость моего духа. Невозможно было для меня помыслить без сердечного сокрушения о любимой жене, нежная любовь коей была источником её тогдашней скорби. Одна только лестная надежда, что важное предприятие совершено будет щастливо, что я некоторым образом участвовать буду в распространении славы моего Отечества, и мысль о возжеланном будущем свидании с милою моему сердцу, ободряли сокрушенной дух мой, подавали крепость и восстановляли душевное мое спокойствие».

Кораблям экспедиции предстояло полностью пересечь Атлантический океан с севера на юг, чтобы, обогнув Америку, выйти на тихоокеанские просторы. Осенняя Атлантика встретила русских моряков небывалой влажностью. По приказу опытного Крузенштерна, чтобы поддерживать чистоту, но не разводить сырость, жилые трюмы «Надежды» и «Невы» не мыли водой, а обрызгивали и протирали горячим уксусом.

Корабли на всех парусах шли к Канарским островам, несколько суток русские моряки наблюдали небывалое для них явление – ночное свечение моря. На широте Гибралтара, очень далеко от любых берегов, африканским ветром на корабли занесло стайку маленьких неизвестных русским морякам птичек, на которых тут же устроили охоту корабельные коты.

10 октября 1803 года заметили нечто, еще более удивительное. «В 8 часов вечера увидели мы воздушное явление необыкновенного рода, – вспоминал Крузенштерн, – огненный шар явился с таким блеском, что весь корабль освещен был с полминуты… Обилие огненной материи произвело такую полосу, которая следуя в ту же сторону, видна была целой час еще после». Вероятно, русские моряки наблюдали падающий в воды Атлантики крупный метеорит.

В открытом океане Крузенштерн установил жёсткие нормы потребления пресной воды. «Каждый на корабле мог пить, сколько хотел, – вспоминал капитан, – но на другое употребление не смел никто взять ни капли без моего позволения».

«Всё дорого, кроме виноградного вина…»

В походе матросам полагался ежедневно фунт (чуть более 400 грамм) мяса, столько же сухарей и чарка водки. На обед и ужин давали по одному блюду – либо щи из квашеной капусты со свежим мясом или солониной, либо каша. Из запаса еловых шишек варили «пиво», которое должно было предохранить матросов от цинги.

Это заболевание, вызываемое отсутствием витаминов, тогда было самым опасным в долгих плаваниях вдали от берегов. Порою в многомесячных экспедициях от цинги умирало до половины экипажей – в ту эпоху считалось, что болезнь вызывает сам морской воздух. Но Крузенштерн и Лисянский, благодаря опыту и тщательной подготовке, даже не зная ничего о витаминах, сумели уберечь своих матросов от цинги.

За две недели русские корабли прошли от Англии до Канарских островов, в среднем за сутки преодолевая 180 километров, что тогда считалось большой скоростью. «Нева» и «Надежда» бросили якоря в гавани острова Тенерифе 20 октября 1803 года. Здесь экспедиция, запасая воду и свежие продукты, провела неделю. «Плоды и зелень изобильны, – записал в дневнике рачительный Лисянский, – однако всё дорого, кроме виноградного вина…»

Вид гавани на острове Тенерифе, гравюра XIX века

Пресную воду для кораблей тоже покупали за деньги. Каждая наполненная бочка для «Невы» и «Надежды» обошлась по 1 рублю 39 копеек серебром – внушительная цена, учитывая, что ежемесячное жалование рядового матроса российского флота тогда составляло всего 10 рублей. Зато от губернатора Тенерифе наши моряки получили в подарок мумию одного из древних обитателей острова. Как ни покажется странным современному человеку, но в ту эпоху сбор разных диковинок был столь же важной задачей любой дальней экспедиции, как и научные исследования.

Считающиеся сегодня туристическим раем Канарские острова Ивану Крузенштерну явно не понравились. «Всеобщая бедность народа, в высочайшем степени разврат женского пола и толпы тучных монахов…» – так описал он архипелаг. Вероятно, здесь сказалась тоска романтически настроенного капитана по любимой супруге. Но, что важнее, именно Канары стали местом первой крупной ссоры, отравившей всё дальнейшее путешествие – посреди Атлантики капитан Крузенштерн и посол Резанов наконец попытались выяснить, кто же из них главный руководитель экспедиции.

Привет от столичной бюрократии

Проблема заключался в том, что экспедиция состояла не только из двух маленьких кораблей – её совершали две очень разных «команды». Первую, начиная от капитана второго корабля Юрия Лисянского и заканчивая последним матросом, тщательно подбирал сам Крузенштерн. Эта команда профессиональных моряков была спаяна как идеей небывалого ранее в истории России плавания, так и жёсткой военной дисциплиной, самим духом военного флота. Но рядом, в тесных общих каютах плыла и вторая группа людей со своей отдельной иерархией – свита первого российского посла в Японию и приказчики Российско-Американской компании, во главе с Николаем Петровичем Резановым, совмещавшим функции императорского посла и главы «Русской Америки».

Задумав первое плавание на Дальний Восток, в столичном Петербурге решили сделать всё и сразу – проложить морскую дорогу до Камчатки, снабдить самые дальние владения России припасами, активизировать освоение Аляски и Сахалина, а заодно «открыть» для российской торговли и дипломатии загадочную Японию… В итоге столичные бюрократы сами не заметили, как назначили экспедиции сразу двух руководителей.

Полученная Крузенштерном накануне плавания инструкция гласила, что оба корабля «силою сей инструкции вверяемы под непосредственное Ваше начальство, как главному командиру». Далее инструкция предписывала Крузенштерну «принять на представляемой Вам корабль назначенную Его Императорским Величеством к Японскому Двору посольскую Миссию». Кругосветную экспедицию к Камчатке капитан Крузенштерн не без оснований считал своим личным детищем, а эти строки инструкции понимал по-военному прямо – он главный «начальник» в плавании, а посол Резанов будет командовать на Аляске и в ходе дипломатической миссии к японцам.

Но у Николая Резанова имелись свои инструкции, а главное имелся собственноручно подписанный царём короткий «рескрипт», как тогда именовали личный приказ императора: «Избрав вас на подвиг, пользу Отечеству обещающий, как со стороны японской торговли, так и в рассуждении образования Американского края, в котором Вам вверяется участь тамошних жителей, поручил я канцлеру вручить Вам грамоту от меня к японскому императору, а министру коммерции по обоим предметам снабдить Вас надлежащими инструкциями…»

Имея личный царский «рескрипт» и столь амбициозные задачи, Резанов искренне считал себя главным. Тем более, что инструкция от министра коммерции в частности предписывала: «Предоставляя флота капитан-лейтенантам Крузенштерну и Лисянскому во всё время вояжа вашего командование судами и морскими служителями яко частию, от собственного их искусства зависящею, и поручая начальствование из них первому, имеете Вы с Вашей стороны обще с г-ном Крузенштерном долгом наблюдать, чтоб вход в порты был не иначе, как по совершенной необходимости, и стараться, чтоб всё споспешествовало сколько к должному сохранению екипажа, столько и к скорейшему достижению цели, вам предназначенной».

Одним словом, составленные в Петербурге инструкции грешили двусмысленностью, по сути назначая экспедиции сразу двух руководителей и не давая чёткого указания, кто же из них бесспорно главный. Пока плавание только готовилось, это не вызывало явных споров, но многомесячный непростой поход в открытом море обострил проблему и заставил её вырваться наружу открытым конфликтом на маленькой палубе.

«Капитаны под командой камергера…»

На небольшом кораблике «Надежда», длиною всего 34 метра 20 сантиметров, и так забитом до упора предназначенными Дальнему Востоку припасами, размещались 58 членов экипажа, включая капитана Крузенштерна, и 23 участника посольства, в том числе глава «Русской Америки» Резанов. Даже просто совместная жизнь восьми десятков разных людей в столь стеснённых условиях была бы нелёгкой, а здесь приходилось жить и непрерывно работать посреди открытого, часто бурного, и постоянно опасного моря… В наши дни существует такое научное понятие, как «психологическая совместимость экипажа», над которой работают практики и бьются психологи – по описанным выше причинам на борту «Надежды» с психологической совместимостью оказалось совсем не гладко.

Проблемы накапливались первые два месяца плавания. Капитан Крузенштерн, понимавший всю сложность кругосветного «вояжа» на маленьком парусном корабле, изначально был не слишком доволен тем, что ради припасов на Камчатку и посольства в Японию, приходилось жертвовать запасом корабельных снастей и тратить драгоценное время на стоянках в портах. Корабли тогда не имели двигателей, которые можно запустить в любой момент, и полностью зависели от погоды – любое промедление в гавани грозило «потерей ветра». Резанов же, как посол русского царя, считал своим долгом во время всех стоянок общаться с местным начальством, и порою возникавшие из-за этого задержки не могли не раздражать капитана.

В свою очередь педантичный, прямолинейный и излишне серьёзный Крузенштерн явно начал тяготить опытного царедворца и ловкого коммерсанта Резанова. Мелкие проблемы копились на фоне главной – оба понимали, что каждый из них искренне считает себя в экспедиции главным. До стоянки на Тенерифе, стараясь не давать волю чувствам, каждый пытался навязать своё первенство по факту, без открытого конфликта, сохраняя внешнюю корректность. Но на третий месяц плавания нервы не выдержали…

Первое открытое выяснение отношений случилось накануне отплытия из гавани Тенерифе, в ночь на 27 октября 1803 года. Николай Резанов пытался подчинить Ивана Крузенштерна «рескриптом» с личной подписью императора. На маленьком корабле было невозможно сохранить размолвку в секрете от команды и пассажиров. Плывший на «Надежде» мичман Ермолай Левенштерн тут же записал в дневнике: «Резанов секретно показал Крузенштерну указ императора, по которому он, Резанов, назван начальником экспедиции. И очень он этим чванился…»

Крузенштерн возражал: «Захотят ли капитаны находиться под командой камергера?..» Николай Резанов перед отправлением кругосветной экспедиции, действительно, получил титул камергера – один из высших придворных чинов ему присвоили для солидности будущего посольства к японскому монарху. В Российской империи чин камергера соответствовал генерал-майору армии или контр-адмиралу флота. Но это был именно гражданский чин, а корабли экспедиции, что было особо оговорено в инструкциях Крузенштерна, шли под военным флагом. В сословных и корпоративных понятиях того времени военные не могли подчиняться штатским – видеть «капитанов под командой камергера» было бы настоящим оскорблением для морских офицеров.

Первое открытое выяснение отношений не привело к результатам. Стороны остались при своих – каждый был уверен, что он самый главный. Лишь чисто морские вопросы разумно договорились оставить исключительно в ведении Крузенштерна. Как позднее вспоминал о том скандале плывший на «Надежде» лейтенант Макар Ратманов: «Наш капитан с послом имел крупный разговор, в разсуждение требования второго, что он начальствует всем. Но посол согласился, что он не морской офицер, и сею частию командовать не может…»

Однако и это хрупкое согласие завершилось почти оскорблением, когда камергер Резанов высокомерно бросил капитану Крузенштерну: «Вам остаётся командовать над парусами и ничего больше».

«Переходя равноденственную линию или екватор…»

В полдень 27 октября 1803 года экспедиция со скандалом на борту покинула Канарские острова и устремилась на юг, к экватору. На кораблях разгорались страсти, а вокруг раскинулся безбрежный тропический океан.

Несколько недель бушевала характерная для этих широт погода – неожиданные шквалы под раскаты грома и молнии чередовались тёплыми тропическими дождями. «Мы почти ничего подле себя не видели, – вспоминал позднее капитан «Невы» Юрий Лисянский, – кроме тропической птички и нескольких дельфинов. Последние, подобно морским разбойникам, немилосердно гоняли бедную летучую рыбу, которая, не зная, куда укрыться от неприятеля, то погружалась в воду, то выпрыгивала на воздух. Одна из них взлетела к нам на корабль…»

Матросы ежедневно ловили океанскую живность, чтобы свежей пищей разнообразить скудный паёк. Рыбу отваривали особым образом, положив ей в брюхо серебряный рубль – по морскому поверью, если он чернел, то есть такой улов было нельзя. Запивали тропическую рыбу виноградной «мальвазией», либо смесью водки с лимонным соком, благо много вина и цитрусов закупили на Канарских островах.

Общая карта кругосветного плавания экспедиции Крузенштерна

Тем временем приближалось поистине историческое событие – первый раз в истории России наши корабли пересекали экватор. Случилось это 26 ноября 1803 года в 10 часов 30 минут утра. «Нева» и «Надежда» сблизились и обе команды кричали друг другу «Ура!», а затем корабли дали салют холостыми выстрелами из пушек.

На борту «Надежды» пересечение экватора впервые в русском флоте отметили с участием «морского бога Нептуна». Как вспоминал капитан Крузенштерн: «Матроз Иван Курганов, имевший отменные способности и дар слова, быв украшен трезубцем, играл свою ролю в самом деле так хорошо, как будто бы он был уже старым, посвященным служителем морского бога, и приветствовал Россиян с первым прибытием в южные Нептуновы области с достаточным приличием».

Не остался в стороне от праздника и камергер Резанов, приказав выдать из казны Российско-Американской компании по испанскому серебряному пиастру каждому рядовому матросу на обоих кораблях. Плывший на «Неве» приказчик Российско-Американской компании Николай Коробицын, вспоминая невероятные слухи о том, что вода на экваторе якобы кипит от жары, записал тогда в дневнике: «Мы, переходя равноденственную линию или екватор, не чувствовали чрезвычайнаго и несноснаго на оном жа̀ру и в разсуждении воздуха не приметили в людях какой-либо перемены в здоровье… А матрозы всей командой крычали ура».

«Я должен щесть себя Командиром…»

11 декабря 1803 года, после полутора месяцев в открытом океане, экспедиция приближалась к южным берегам Бразилии. Материк был еще не виден, но на корабли ветром с континента занесло целую тучу разноцветных тропических бабочек. И под порхание этих живых цветов на «Неве» разразился новый виток скандала.

Неожиданно команда узнала, что полтора месяца назад с острова Тенерифе камергер Резанов отправил в Петербург письмо с жалобой на капитана Крузенштерна. Об этом рассказал один из «кавалеров посольства» – состоящий в свите Резанова поручик гвардии Фёдор Толстой.

В высшем свете Российской империи 20-летний граф Толстой был знаменит, по словам современников, как «человек эксцентрический» – хулиган и дуэлянт. Влиятельные родственники записали юного графа чиновником посольства в Японию, чтобы молодой повеса, удалившись на несколько лет из Петербурга, мог избежать наказания за дуэль. Толстой летом 1803 года, действительно, стрелялся с командиром своего батальона, полковником Дризеном. Причина дуэли была весьма необычной – Дризен накричал на Толстого за то, что тот… летал на воздушном шаре. Полковник счёл это хулиганством, позорящим гвардию. Кстати, то был самый первый в России полёт воздушного шара – его совершил французский изобретатель Жак Гарнерен. «Эксцентрический» Фёдор Толстой, был единственным, кто не испугался вместе с французом взлететь в небо. Так по итогам первого полёта граф Толстой оказался и в первой русской экспедиции вокруг света.

Граф Фёдор Иванович Толстой (1782–1846). Неизвестный художник сумел передать характер молодого графа…

Юный аристократ счёл плавание очередным приключением и развлекался как мог. Например, активно спаивал корабельного священника. Когда тот в ходе очередной попойки уснул, граф Толстой прихватил из посольской каюты печать и свечным воском припечатал бороду уснувшего к столу. Разбуженный Толстым священник долго не решался освободить бороду – забавлявшийся «кавалер посольства» уверял наивного собутыльника, что самовольно ломать восковой оттиск «царской» печати будет страшным государственным преступлением… Конфликт Резанова и Крузенштерна граф Толстой тоже счел интересной забавой в ходе долгого, порою монотонного плавания. Едва узнав об отправленной в Петербург жалобе, он тут же подбросил дров в огонь развлекавшей его ссоры.

Морские офицеры восприняли жалобу на их капитана, как предательство и подлость. Лейтенант Макар Ратманов вечером 11 декабря 1803 года записал в дневнике: «Господин посол открылся Толстому, что он на капитана из Тенерифа жаловался Государю. Толстой не мог удержать сего мерзкого поступка в тайне. Тотчас предостерег и сказал всё капитану. После этого случая все благородные люди к его превосходительству послу еще более имеют пренебрежение».

Мичман Ермолай Левенштерн вообще обозвал посла в Японию «японскими подлецом» – к счастью, не в лицо, а то было б не избежать дуэли посреди океана, а в личном дневнике. «Многие из нас, – записал в тот день возмущённый мичман, – просили капитана Крузенштерна предать дело гласности и потребовать от японского подлеца в письменном виде всё то, на что он тайно претендует».

Масла в огонь подлил и сам Резанов, попытавшись за спиной Крузенштерна склонить офицеров корабля на свою сторону. При подходе к Бразилии посол явился в каюту лейтенанта Ратманова, второго по старшинству на «Надежде» после капитана, и показал лейтенанту царский «рескрипт». Посол расcчитывал, что вид личной подписи императора окажет нужное воздействие на морского офицера в скромном чине.

Макар Иванович Ратманов (1772–1833)

Однако, опытный камергер не учёл морскую специфику. Ратманов не только с юности был приятелем Крузенштерна, они вместе учились в кадетском корпусе, но, что важнее – посреди океана свой капитан для моряка значит куда больше самого могущественного, но бесконечно далёкого царя… Лейтенант Ратманов сторону посла не принял, а в дневнике записал про «многие изгибы чёрной души камергера».

Жалоба в Петербург и попытки Резанова подчинить себе команду корабля, естественно, вызвали взрыв бешенства у капитана Крузенштерна. Правда, выражалось это бешенство мореплавателя внешне очень спокойно – капитан просто перестал разговаривать с камергером. Оба руководителя кругосветной экспедиции, находясь на маленьком судне буквально на расстоянии вытянутой руки, начали общаться… письменно.

Иван Крузеншерн в те дни пишет Николаю Резанову так, что за нарочито изысканной вежливостью проступает всё кипение страстей: «…я признаю в лице Вашем Особу Уполномоченную от Его Императорскаго Величества, как для Посольства так и для разных распоряжений в Восточных Краях России; касательно же до морской части, которая состоит в командовании судами с их офицерами и экипажем, тако же пути, ведущаго к благополучному исполнению прожектированнаго мною вояжа, по словам Самого Императора и по инструкциям мне данным по Высочайшему соизволению от Главнаго Правления Американской Компании, я должен щесть себя Командиром…»

Так заканчивался 1803 год – экспедиция «Надежды» и «Невы» уже пятый месяц в пути, позади бо̀льшая часть Атлантики. Но впереди еще полгода до Камчатки и страшный, неизведанный путь через весь Тихий океан на двух судёнышках, под парусами которых зреет открытый бунт.

Глава 4. «Отплывая, никто не отваживался думать о возвращении…»

Как первая в истории России кругосветная экспедиция на Камчатку взбунтовалась посреди Тихого океана

Летом 1803 года два небольших корабля, «Надежда» и «Нева», впервые в истории России отправились из Балтийского моря к берегам Дальнего Востока. Помимо трудностей небывалого плавания через Атлантику и Тихий океан, участникам экспедиции пришлось пережить конфликт между капитаном Крузенштерном и камергером Резановым – по вине противоречивых инструкций правительства, каждый из них считал себя главным руководителем первого «кругосветного вояжа» россиян.

«Не сочтите, чтобы честолюбие было причиной таковых поступков…»

21 декабря 1803 года в 6 часов вечера «Надежда» и «Нева» бросили якоря в гавани бразильского городка Санта-Крус. Это был первый в истории визит российских кораблей к берегам Южной Америки. Местный губернатор ожидал, что прибывшие гости окажутся англичанами, французами или испанцами. «Мне весьма было приятно видеть его удивление» – вспоминал капитан Лисянский бразильско-португальского чиновника, впервые разглядевшего российский флаг.

Два с половиной месяца экспедиция Курзенштерна пересекала Атлантический океан, придя к южноамериканскому континенту без единого больного или умершего, что в ту эпоху считалось немалым достижением. Например, самая крупная в XVIII веке английская кругосветная экспедиция адмирала Джорджа Ансона на том же пути из Британии в Бразилию потеряла от цинги и болезней десятую часть моряков.

Капитаны Крузенштерн и Лисянский сумели полностью сохранить свои экипажи, однако перенесённые бури сказались на кораблях – две из трёх мачт «Невы» нуждались в замене. Бразильский берег был последней остановкой перед броском в Тихий океан, изначально Крузенштерн рассчитывал провести здесь всего неделю, но проблема с мачтами задержала экспедицию более чем на месяц.

Вид гавани на берегу Бразилии, где останавливалась экспедиция Крузенштерна. Гравюра XIX века по рисунку одного из участников экспедиции

Стоянка в Бразилии не погасила и конфликт, вспыхнувший в пути между капитаном Крузенштерном и камергером Резановым. Оба первых лица экспедиции по-прежнему не разговаривали друг с другом. На записку от Крузенштерна «По словам Самого Императора, я должен щесть себя Командиром», Резанов отвечал своей запиской: «Я, милостию Императора, неограниченный командующий как обоих кораблей, так и Главный начальник всей экспедиции».

Крузенштерн, зная о жалобе, отосланной Резановым в Петербург с Канарских островов, решил из Бразилии отправить свои пояснения, адресовав их лично царю Александру I. Письмо на разных попутных кораблях будет идти более пяти месяцев и попадёт в Петербург только в мае 1804 года. «Ясно видно, что г-н Рязанов заблуждается в истолковании инструкции своей, но виновен ли я в сём? – писал царю взволнованный капитан, – Государь! Не сочтите, чтобы честолюбие было причиной таковых поступков. Единым честолюбием поставляю ревностно выполнить должность мою и волю Вашу…»

Тем временем задержка у бразильских берегов ещё более обострила разногласия – изначально экспедиция рассчитывала пройти пролив между Южной Америкой и Антарктидой в самом начале 1804 года. Январь в южном полушарии является серединой лета с хорошей погодой, зато в феврале-марте те широты накрывают бури и шторма, особо опасные для парусных кораблей. В связи с этим Николай Резанов попытался радикально изменить маршрут экспедиции, предлагая вновь пересечь Атлантику и идти к Камчатке вокруг Африки, мимо Индии и Китая. Но упрямый Крузенштерн намеревался идти прежним маршрутом, который проложил он сам ещё в проекте экспедиции – через Тихий океан.

Вдобавок Резанов, как один из директоров торговой Российско-Американской компании, захотел дополнительно нагрузить корабли экспедиции, закупив в Бразилии ром и сахар. Военные моряки, готовясь к непростому походу в тихоокеанские воды, были решительно против. Вновь негативно сказывалась допущенная в Петербурге ошибка, когда в одну экспедицию впихнули, фактически, две «команды» с двумя начальниками и разными целями.

Внутренние разборки накалились до того, что в дело пошёл финансовый фактор. Резанов угрожал Крузенштерну, что тому «не достанется получить ни одной копейки» – по планам первой кругосветной экспедиции капитан должен был в случае успеха получить от Российско-Американской компании огромную премию в 10 тысяч рублей, целое состояние для того времени. Крузенштерн отвечал Резанову запиской, что готов совершить небывалое путешествие и без вознаграждения – «меня деньгами подкупить невозможно».

Конфликт начальников разделил и подчинённых: морские офицеры активно поддерживали капитана, а приказчики Российско-Американской компании были на стороне камергера. Мичман Ермолай Левенштерн в своём дневнике в те дни называет деятельность Резанова «самоуправством пассажира», одновременно с этим приказчик Фёдор Шемелин в своём дневнике пишет о «высокомерном самозванце» Крузенштерне.

«Что и подает повод к сомнению…»

Тем временем матросы обеих команд были заняты непростым делом замены мачт на «Неве». В тропических джунглях требовалось найти и доставить к берегу два идеально прямых ствола длиною не менее 30 метров, а затем, без всяких кранов, вручную установить их в качестве мачт. По воспоминаниям капитана Лисянского, только чтобы пронести на руках срубленные гиганты сквозь джунгли к берегу, на расстояние менее четырёх вёрст, понадобилась целая неделя.

Те январские дни были разгаром лета Южного Полушария, стояла жара выше 32 градусов, по воспоминаниям участников работ в тропическом лесу было «несноснее, чем в бане». «Притом и сами леса наполнены опасными гадами», – подчёркивает в мемуарах Лисянский. Многих матросов покусали «бразильские земляные блохи», тропические паразиты Tunga penetrans, чьи укусы и в наше время считаются особенно болезненными и опасными.

Русские люди впервые оказались в джунглях, и пока их ноги кусали «земляные блохи», они с удивлением рассматривали мириады светлячков, освещавших ночные тропики. Простодушные матросы прозвали их «огненными мухами». «Взяв в руки трёх из них, можно читать книгу ночью. – вспоминал позднее Крузенштерн, – Мне самому случилось однажды с помощью такой мухи отыскать в темноте платок. Этими светящимися насекомыми столь наполнены здешние места, что от вечерней до утренней зари повсюду бывает довольно светло…»

За добытые в джунглях мачты местному начальству уплатили 1000 пиастров, почти полторы тысячи рублей серебром. И тут не обошлось без скрытого конфликта между военными моряками и коммерсантами Российско-Американской компании. Плывший на «Неве» приказчик Николай Коробицын указывает в дневнике, что цена изначально была всего 300 пиастров, но потом «издершки, во избежание коих не приметно было со стороны г-на Лисянского никакого старания», взлетели до тысячи. Когда же эта сумма была выплачена местному чиновнику прямо на корабле наличным серебром, то «через час после онаго отправлен был в город по приказанию г-на Лисянского мичман Берх, а за какой надобностию, мне было не известно, что и подает повод к сомнению…»

Подозрительный приказчик прямо намекает на то явление, которое мы сегодня именуем «попил» и «откат». Правда высказать обвинения капитану Лисянскому в лицо Коробицын даже не думал – последствия для приказчика, сомневающегося в честности военного моряка и дворянина, могли бы быть самыми печальными.

Мы уже никогда доподлинно не узнаем, кто был прав в той давней истории, и насколько эти подозрения вызваны враждой «команды» Резанова с «командой» Крузенштерна. Капитан Юрий Лисянский, судя по сохранившейся переписке, явно был не равнодушен к финансам, порою даже бравируя нарочитым цинизмом. «Мне не надобно ничего, окромя денег» – строка одного из его писем Крузенштерну накануне экспедиции. «Не забывай, что мы должны зделать себе выгоды, так же как и Отечеству, будем пунктуальны» – ещё одна цитата из письма Лисянского своему слишком идеалистичному другу. Рядом с этими строками подозрения приказчика Коробицына о завышенных ценах на мачты не выглядят совсем уж надуманными.

Сторонники камергера Резанова, войдя во вкус обвинений, будут утверждать – вновь «за глаза», не решаясь высказаться в лицо – что и корабли, купленные Лисянским для кругосветного плавания, оказались негодными, намекая на всё тот же «попил» и «откат». Однако, шлюп «Нева» в следующие пять лет дважды обогнёт Земной шар, посетив все открытые тогда континенты, включая Австралию – плохой корабль просто не смог бы этого сделать…

Деньги на мачты опытный и циничный капитан Лисянский вполне мог «попилить», но он же довёл свой корабль до идеального состояния, позволяющего не раз пересечь мировой океан. Ну а упрямого идеалиста Крузенштерна в махинациях никто не обвинял – в его финансовой честности не сомневались даже враги.

«Слезы мешают мне продолжать…»

Первое в истории России кругосветное путешествие, при углублении в детали, становится совсем не похожим на романтический вояж. Слишком много в нём приземлённых страстей. Но столь же много и тяжкого, порою смертельно опасного труда – так что любые детали не могут затмить подвиг, совершённый первыми путешественниками, как бы они ни грызлись между собой.

И всё же есть посреди скандалов и нервов, сопровождавших то плавание, нечто бесспорно романтическое – письма капитану Крузенштерну от его жены. Пока капитан на бразильском берегу боролся за первенство с камергером, на другой стороне Земного шара 20-летняя Юлия Крузенштерн 26 января 1804 года писала мужу: «…Сегодня исполнилось полгода с того страшного дня, который нас разлучил – я никогда его не забуду! Сколько страданий принесли нам эти шесть месяцев! навстречу каким опасностям Вы стремились! Боже! Сейчас, может быть, сейчас Вы находитесь у мыса Горн, Вы надеялись в этом месяце там оказаться. Слезы мешают мне продолжать…»

Влюблённая Юлия, отправляя письма, догадывалась, что скорее всего они не дойдут до затерявшегося в океанах адресата, либо он прочтёт их спустя годы. Расставшись с мужем в июле 1803-го, первую весточку от него она получит только спустя 17 месяцев – та эпоха была временем, когда письма готовы были ждать много лет…

А в далёкой Бразилии капитан Крузенштерн не готов был ждать хорошей погоды, чтобы идти в Тихий океан. Потеряв шесть недель на замену мачт одного из кораблей экспедиции, он приказал идти к самому югу Атлантики – навстречу «ревущим сороковым» и «неистовым пятидесятым», как прозвали моряки те широты из-за постоянных бурь, особенно свирепых в феврале и марте.

Бразильский берег «Нева» и «Надежда» покинули 4 февраля 1804 года. В то утро экипажи последний раз завтракали чаем мате и варёными в молоке бананами. «Отплывая, никто из нас не отваживался думать о возвращении» – записал в дневнике мичман Левенштерн, понимая, что вероятность сгинуть посреди океана куда выше, чем шанс благополучно вернуться домой.

«Пенящиеся волны кидали корабли наши как перо…»

На кораблях вновь установили жёсткую норму пресной воды. «Для каждого без различия, от капитана до матроса, – вспоминал Крузенштерн, – положено было в день по две кружки. Одним только японцам определил я несколько большее количество». На русских кораблях с самого начала их долгого путешествия невольными пассажирами плыли пять японских рыбаков, ещё в 1793 году потерпевших кораблекрушение у берегов Камчатки, затем много лет проживших в Иркутске, вызванных приказом царя Александра I в Петербург и теперь возвращаемых на родину вместе с кругосветной экспедицией.

Возвращение спасённых на Камчатке рыбаков должно было стать жестом доброй воли и облегчить предстоящее посольство в Японию, но капитану Крузенштерну его японские пассажиры явно не понравились. «Японцы многократно на пути нашем подавали мне причину быть ими недовольным. – вспоминал Крузенштерн, – Леность, небрежение о чистоте тела и, платья, всегдашняя угрюмость беспрестанно ознаменовывали худой их нрав. Японцы не хотели никогда приниматься за работу, даже, и в такое время, когда могли видеть, что и их помощь нужна и полезна. Из них должно исключить одного только шестидесятилетнего старика, которой во всем очень много отличился от своих соотечественников, и которой один только был достоин той милости нашего Императора, что он повелел отвезть их в свое отечество…»

Но куда больше неуживчивых японских пассажиров, капитана волновала погода и природа пересекаемых вод. Близкие к Антарктиде широты Атлантического океана встретили русские корабли холодом, сыростью, туманами и огромными стадами китов-кашалотов.

Известно, что к концу XIX века китобойный промысел истребит более полумиллиона этих гигантов, резко сократив их поголовье. Но в самом начале того столетия промышленное убийство китов ещё не началось, и кораблям Крузенштерна пришлось несколько раз менять курс, чтобы обойти их огромные стада. Самые большие животные планеты, достигающие 20-метровой длины, не многим уступали в размерах «Надежде» и были равны «Неве». Столкновение с ними маленьких кораблей могло печально закончится для кругосветной экспедиции.

Киты на юге Атлантики