Безумный Макс. Генерал Империи

Он бросился к левому борту рубки и замер, вглядываясь в ночную тьму. А там время от времени раздавались вспышки выстрелов орудий калибром около пяти дюймов. Чуть-чуть подсвечивающие силуэты кораблей. Русских кораблей. Старых дредноутов типа «Севастополь». На удивительно малой дистанции от ордера Гранд-Флита. Кабельтовых десять-пятнадцать или около того. Эти четыре дредноута шли кильватером, продолжая сближаться. Из-за чего вели огонь практически без поправок по хорошо подсвеченным огнями английским кораблям.

И вновь беглый, слегка рассеянный и растянутый по времени залп орудий главного калибра. И сорок восемь снарядов в полтонны весом каждый вновь устремились к своим целям. Кинжальная дистанция. Считай, в упор. Поэтому они не только слишком часто попадали, но и легко вскрывали броню как линейных крейсеров, так и сверхдредноутов, не рассчитанных на столь ближний бой.

Шок немного прошёл, и Дэвид услышал, как по всему кораблю звонят тревогу и раздаются боцманские дудки. Авральный подъём. Люди спали. И теперь им было нужно проснуться и добраться до боевых постов, приведя последние в боевую готовность. А это минуты… долгие минуты. Что-то подобное наблюдалось и на других кораблях. Свистки и гудки побудки покрыли акваторию, сливаясь воедино с выстрелами.

Дежурные крейсера дали ход, так как держали котлы разогретыми. Начали разворачивать башни орудий. Но тут прозвучал третий слитный залп главных орудий «Севастополей» и сорок восемь снарядов двенадцатидюймовых пушек вновь устремились к своим целям. Точно. Слишком точно. До тошноты и бессильной ярости. Ведь в упор по стоящим кораблям на таком расстоянии попасть несложно. Да и многочисленные 120‐мм противоминные пушки на такой дистанции удивительно действенны, буквально заливая английские корабли ливнем снарядов, вскрывающих небронированные надстройки и слабо бронированные оконечности. Вон как стучали! Как барабанные палочки – непрерывной, рассеянной дробью. Видно, били по готовности, надрываясь, как последний раз в жизни, пытаясь «надышаться перед смертью».

Дэвид Битти не знал, что незадолго до начала огня на «Севастополях» к орудиям заранее подняли запас выстрелов «первой очереди». Что к главному калибру, что к противоминному. А ещё в помощь заряжающим на стодвадцатки подтянули с бездействующего борта людей, дабы из-за усталости бойцов не снижать темпа огня. Из-за чего скорострельность оказалась на уровне, превышающем паспортные данные, особенно у противоминной артиллерии.

Медленно… ужасно медленно тянулось время.

Вот башни главного калибра сверхдредноута «Бэрэм» начали поворачиваться. Вот зазвучали выстрелы противоминных калибров с линкоров и линейных крейсеров Гранд-Флита. Дэвид замер, до боли сжав кружку со своими чайными помоями. И тут крик!

– Опасность справа по борту!

– Что?! – воскликнул адмирал, вздрогнув, и, быстрым шагом перейдя к правому борту боевой рубки, вгляделся в темноту. – Где?

Все корабли Гранд-Флита, ожившие с началом обстрела, врубили свои прожектора, начав активно подсвечивать напавшие на них линкоры. Поэтому с противоположной стороны продолжала царить непроглядная тьма, характерная для этой ноябрьской ночи.

– Вон же! Вон! – воскликнул какой-то щурящийся морячок и указал рукой в темноту.

Дэвид Битти проследил по руке, прищурился и вздрогнул, потому что отчётливо увидел в отблеске пожара одного из его линкоров летящий по воде хищный низкий силуэт эсминца. В стороне. Причём идущий со стороны берега.

– Shit… – процедил адмирал, роняя кружку с чайными помоями на пол. Его вдруг пробил ледяной пот. Он понял всю глубину той задницы, в которую с разгона влетел.

Бум! Бум! Бум! Захлопали торпедные аппараты, отправляя свои гостинцы. Бум! Бум! Бум! Продолжали они хлопать почти непрерывно. Ведь все лёгкие силы, что крались по темноте у берега, по сигналу резко развернулись строем фронта и решительно атаковали английские корабли. В полной темноте. У них у самих имелся только тусклый кормовой красный огонек, за который держался мателот на марше. Их сорвали с места три одинокие точки морзянкой с паузой в несколько секунд. Эти точки ждали… и их услышали. Поэтому лёгкие силы успели вовремя… как раз к тому моменту, когда англичане в полной мере отвлеклись на дерзкие линкоры.

Бах! Бабах! Бах! Начали рваться торпеды, поднимая тугие столбы воды. Подарки получали не только корабли первого ранга, а все подряд. Все, кого можно было достать с ходу. Благо и эсминец или лёгкий крейсер, пущенный ко дну, – уже польза.

Русские эсминцы отстрелялись и отошли, потеряв на развороте несколько кораблей от столкновений. Но это была капля в море по сравнению с тем, какой урон они нанесли англичанам. Чуть погодя в сторону берега начали стрелять из небольших калибров, преимущественно противоминных. Но без особого энтузиазма. Ничего же не видно. Да и без этого хватало дел. Столько пробоин! Экипажи слишком многих кораблей начали героически бороться за живучесть и пытаться компенсировать опасный крен своих кораблей. С одной стороны, а с другой – перед ними были четыре активных и вполне целых линкора типа «Севастополь», которые никак не затыкались и колотили из своих орудий на пределе скорострельности.

Адмирал нервно вытер пот со лба, слушая донесения. Прошло каких-то несколько минут с начала боя, а ситуация уже мрачна донельзя. После позора адмирала Джона Джеллико ему этого погрома не простят. Расстреляют. Как пить дать расстреляют. Или повесят.

И тут Дэвид побледнел и шагнул назад. Потом ещё. Ещё. Он увидел, как в огне очередного взрыва из темноты выступил броненосец. Старый, древний броненосец типа «Андрей Первозванный», который с погашенными огнями шёл прямо на его «Бэрэм»… На таран. И расстояние оставалось совсем небольшое…

Битти как завороженный смотрел на приближение броненосца, не в силах выговорить ни слова. Едва заметный и молчаливый, этот корабль надвигался как какое-то морское чудовище, внезапно вынырнувшее из морской пучины. Словно какой-то «Летучий голландец». Ни огонька. Ни всполоха. Только едва просматривающийся силуэт. А рядом метались и суетились люди. Звучали какие-то команды. Никто не замечал этого ужаса, кроме побледневшего и покрывшегося ледяным потом адмирала…

И тут на броненосце раздаётся пронзительный гудок. Секунда. Две. Три. Удар!

И адмирал, словно детская игрушка, отлетает к стенке рубки. Ударился головой и затих на полу, немного подрагивая конечностями. С проломленным о поручень черепом много не набегаешь. Таких упавших хватало, пусть и не столь фатально. В то время как на «Андрее» гудок возвестил всех о таране, люди успели схватиться и зафиксировать свои тела, избежав травм.

Грохот. Треск. Противный скрежет.

И на палубу «Бэрэма» с «Андрея» посыпали люди с оружием. Морская пехота под руководством Колчака. Та самая, которая высаживалась у Пиллау и участвовала в большой десантной операции в Мекленбурге. Вооружённая, как и штурмовики Меншикова, по самому последнему писку моды. Тут и самозарядные карабины, и самозарядные дробовики, и ручные гранаты. В общем, всё, что надо для крепкого боя в стеснённых условиях.

Морпехи перебирались с «Андрея Первозванного» – а это был именно он – на палубу «Бэрэма» и сразу устремлялись к заранее обозначенным им целям. Таран был страшный, но не фатальный. Сверхдредноут легко должен был выдержать такие повреждения из-за множества поперечных водонепроницаемых перегородок. Да и «Андрей Первозванный» хоть и изуродовал себе переднюю оконечность, но тоже не тонул. Поэтому парой минут спустя с его задней башни главного калибра открыли огонь по соседним кораблям англичан. В упор. Двенадцатидюймовыми снарядами. Да и прочие орудия его не молчали, за исключением головной башни, которую после тарана сорвало с погона и перекосило.

Парой минут спустя подвиг «Андрея Первозванного» повторил «Император Павел I», врезавшись в «Ворспайт». Там, правда, не было лично Колчака, но морская пехота присутствовала. Точно такая же. И она также бросилась вперёд, на абордаж…

Утро 13 ноября, наступившее в районе 8 часов утра, открывало наблюдателю вид на совершенно кошмарную картину морского побоища. Огромное количество кораблей в полузатопленном виде чадило. Между ними плавал в изобилии какой-то мусор. Кое-где из-под воды торчали только верхушки надстроек утонувших кораблей. Они осели неглубоко из-за малых глубин Финского залива в местах стоянки Гранд-Флита.

Колчак стоял на мостике опасно накренившегося «Бэрэма» и каким-то безумным взглядом смотрел на солнце, освещающее Андреевский флаг на флагштоке этого сверхдредноута. Они сделали это! Они захватили флагман и предотвратили его затопление. Едва-едва успели, так как кто-то из англичан догадался начать открывать кингстоны. И сейчас команды моряков с «Андрея Первозванного» боролись с затоплениями, откачивая воду и выравнивая киль «Бэрэма».

Александра Васильевича трясло мелкой дрожью. Он шёл на верную смерть, врываясь вместе со своими людьми в первых рядах на этот линкор. Он дрался. Стрелял. Резал. Кого-то даже душил и бил кулаками. Кусал. Он был словно одержим какой-то яростью, стараясь как можно дороже продать свою жизнь. В бою. Но он выжил. Из той роты, что ринулась в атаку первой, выжили всего три десятка. И он среди них…

Наконец он оторвался от Андреевского флага, заляпанного кровью, особенно заметной в этих лучах солнца, и с какой-то жуткой улыбкой посмотрел на панораму побоища. Четвёрка «Севастополей» чадила, застопорив машины, но была жива и более-менее боеспособна. Во всяком случае, половина башен главного калибра у них могла заявить о себе. Николай Оттович, возглавивший эту эскадру, был дважды ранен, но так и не покинул рубки, оставаясь на боевом посту до конца. Даже сейчас ему оказывали медицинскую помощь там, а он сам, хоть и был слаб, но продолжал пытаться командовать флотом, точнее тем, что осталось после этого побоища.

Между чадящих железяк медленно курсировали русские эсминцы, собирая людей с воды. Всех подряд. И русских моряков, и английских. А вдали виднелись дымы – это отходили английские корабли, пережившие ночной бой. Очень немногие… В основном лёгкие крейсера и эсминцы. Они ещё ночью стали отходить, после поднятия Андреевского флага над «Бэрэмом», и за эти несколько часов уже смогли достаточно далеко удалиться. Зря. Остались бы – переломили ход сражения. Но они не остались. А русские эсминцы, перезарядив торпедные аппараты, вернулись, и это стало концом всему… слишком много торпед в упор. Да и подошедшая колонна крейсеров, преимущественно старых, поддержала их огнём, войдя в ближний бой, нивелирующий многие их недостатки…

Колчак облизнул рассечённую губу и громко начал декламировать ту самую песню, которую орал Максим после своего «воскрешения»:

– Причалим ли мы к чужим берегам? Иль сгинем в пучине на радость врагам? Валькирии о подвигах наших расскажут великим богам!

Все в рубке на него озирались, но без осуждения. Кто-то даже улыбался и торжествующе ухмылялся. А потом, когда известные Колчаку два куплета и припев закончились, Александр Васильевич во всю глотку заорал:

– Ура!!!

И к нему на первом повторе присоединилась уже вся рубка и те, кто был рядом. На третьем повторе орал практически весь корабль. А дальше – этот громогласный рёв стал распространяться с корабля на корабль и охватывать всю акваторию, превращаясь в своеобразный гул. Это была победа… тяжёлая, страшная, но удивительно славная победа!

Глава 10

1916 год, 14 ноября, Москва

Москва задержала Максима основательно.

Новость о восстании в Петрограде вынудила его начать подготовку к сложной силовой операции по наведению порядка. Требовалось дать людям отдохнуть, отремонтировать технику после огромного перехода и боевых операций, да и пополнить запасы топлива с боеприпасами не мешало.

Но это всё мелочи по сравнению с тем, что Максим растерялся. Впервые в этом мире по-настоящему растерялся. Поэтому и постарался отвлечься в мелких суетных заботах, чтобы не подорвать доверие людей к нему.

Как-то так складывалось, что всегда пусть и смутно, но он представлял, что делать. Лавировал между центрами силы. Дерзил. Играл. Провоцировал. Даже Временное правительство он, по сути, признавал вполне себе правительством. На уровне подсознания. И не стремился к неразрешимым противоречиям с ним. Искал вполне себе реалистичные объяснения, уловки, оправдания. Максим только сейчас это понял, когда внезапно оказался вакуум власти.

Раз и всё.

Гудящая пустота.

Керенский мёртв, как и всё Временное правительство. Брусилов тоже, и заменить его некем. Так уж сложилось, что у Юго-Западного фронта не было нового лидера, способного устроить большинство полевых командиров. В итоге там стоял Каледин – не потому, что он был подходящей личностью, а потому, что его поставил Максим…

Черноморский флот… он центром сил не был, держась максимально пассивной позиции. И этой осенью он при первом случае перебежал на сторону «обычного генерала». Балтийский флот? Николай Оттович фон Эссен был личностью, и очень значимой, но он оказался тяжело ранен после славной победы и в ближайшее время не мог руководить своими людьми. Телеграфировали, что слёг совсем слабый. Много крови потерял в бою, да и возраст сказывался.

Кто ещё? Ренненкампф? Но с ним тоже всё не так однозначно… Выйдя на определённый политический уровень, он достиг предела своей компетентности и стал предельно осторожен. В военных операциях он ещё старался не зевать, но вот в политике – увы. Более того, он старался быть подальше от всего этого.

Оставались, конечно, ещё эти революционеры, но никаких значимых вождей, популярных в народе, они не имели. Более того, судя по слухам, приглашали Меншикова к переговорам, дабы его сделать своим символов. Своим флагом. И всё. Больше никого не имелось общеимперского масштаба.

Максим оказался в пустом поле совершенно дезориентирован.

Куда идти? Кто виноват? А главное – что ему делать?

Наш герой вдруг осознал весь ужас своего положения, которое вышло далеко за рамки обычного, пусть и очень удачливого полевого командира. Когда ему дали статус вассального Великого князя Вендского, он не переживал. Это ведь чистая формальность. Игра юридическими нюансами, чтобы закрепить землю за собой. Когда он уже сам качал права и отжимал по полной программе себе титулы Царя Иерусалимского, Восточно-Римского, Богемского и Вендского, то не воспринимал это всерьёз. Скорее понарошку. Как игру какую-то. Просто чтобы хапнуть любой ценой максимум. Без оглядки на завтрашний день.

А теперь его что-то придавило к земле… практически распластало…

И ладно окраины, которые он себе завоевал. Но что ему делать с Россией? Вон – все вокруг в рот заглядывают и шушукаются о том, что у него, дескать, план есть и всё будет хорошо. А почему хорошо? А потому что он никогда не проигрывает… И куда деваться в такой позиции? На войне было как-то проще. Вот враг. Вот друг. И наше дело правое. А тут? У нашего героя голова шла кругом от мыслей и навалившейся на него ответственности… Он держался, благо запас по клиренсу и прочности у «давно и изрядно протекающей крыши» у него имелся значимый. Но надолго ли его хватит? Да и ошибок ему не простят. Поражения не спустят…

Придя в Москву, Максим занял ключевую позицию – Кремль. Точнее – Большой Кремлёвский дворец. Да и где ему ещё было останавливаться? В гостинице? Корпус и так едва-едва влез в город, совершенно не готовый к такому нашествию. Всё-таки не май месяц, и людей на улице не оставишь.

Поэтому в это очередное напряжённое утро Максим Иванович Меншиков сидел в занятом им кабинете и работал. Рядом находились Татьяна и дети. Она после их примирения в Константинополе старалась быть постоянно рядом. И детей держать на виду, чтобы постоянно перед его глазами мелькали. Благо те сильно не шумели и любили, чем-то увлёкшись, тихо играть.

– Максим Иванович, – произнёс вошедший после стука адъютант, – к Вам делегация пришла. Принять просят.

– Делегация?

– Как есть делегация.

– И кто такие? Что им надобно?

– Как бунтари Земский собор разогнали в Петрограде, так они в Москву и подались. Вот теперь к Вам пришли. А что надо, мне неведомо. Молчат. Вас просят.

– Не нравится мне всё это, – тихо произнесла Татьяна, чьё лицо напряглось. На улице действительно было излишне шумно. Явно много людей собралось. Пока дверь адъютант не открыл – она и не замечала.

– Останься с детьми, – произнёс Меншиков супруге, вставая и подхватывая лежащий на столе пистолет с тем, чтобы убрать его в кобуру. Заряжённый и взведённый.

– Нет! – решительно произнесла Татьяна Николаевна, также вставая.

– Что нет?! – нахмурился Максим. – Это может быть опасно.

– Я… нет, мы пойдём с тобой.

– Вздор!

– Ты думаешь, что нас защитишь, оставляя тут? – набычившись, спросила она. – Нет! Если с тобой что-то случится, нам тоже не жить.

– Что ты несёшь? – ещё сильнее нахмурился наш герой, вперившись упрямым взглядом в переносицу супруги.

– Я пойду с тобой. Я возьму на руки Павла, ты бери Петра. И пошли. Не спорь со мной, пожалуйста. Я чувствую, что так будет правильно. Так нужно.

Поколебавшись несколько секунд, Меншиков сделал несколько шагов и решительно подхватил на руки старшего в двойне.

– Спасибо, – нежно улыбнувшись и поцеловав его в щеку, сказала Татьяна. Подхватила Павла и последовала за супругом.

Вышли на Красное крыльцо и остановились.

Перед ними была толпа более чем в тысячу человек. Пара сотен – солдаты и офицеры корпуса. Остальные – уважаемые люди в небедной одежде. В отличие от Учредительного собрания 1917 года, этот Земский собор практически не имел в своём составе левых. Обостренное противостояние Керенского со своими вчерашними союзниками привело к блокированию им таких кандидатур. Он находил способ отказывать им в регистрации или разворачивал по другим причинам. Главное – не пускал. Поэтому созыв получился либерально-буржуазный с некоторым налётом аристократии. А потому крайне испуганный действиями восставших в Петрограде.

Впереди с какими-то подносами, накрытыми тряпицами, стояли самые именитые из делегатов съезда. Среди прочих был и Гучков. Ярый и деятельный бонапартист, он был выброшен из Временного правительства Керенским через неделю. Потому, видимо, и выжил. Ибо восставшие не постеснялись и расстреляли всех, кого смогли поймать из числа Временного правительства. Гучков же, как лицо пострадавшее от козней Керенского, отделался лёгким испугом.

– Максим Иванович, – произнёс Александр Иванович, выступив вперёд, – в этот грозный для всей России час мы пришли к Вам, чтобы просить о великой милости.

– О милости? О какой? – напрягся Максим.

– Земский собор постановил, что мужской род Императора пресёкся, а женщины от семени его либо погибли, либо, выйдя замуж, перешли в другой род. Великие же князья, претендующие на престол, запятнали себя изменой и предательством, а потому недостойны столь великой чести. Посему, памятуя о славных делах Смуты Великой, мы просим Вас, Максим Иванович, стать защитником нашего Отечества.

Произнёс и махнул рукой. Стоящие рядом люди несколько неуклюже сдёрнули тряпицы, скрывающие принесённые ими вещи, явив Меншикову Императорские регалии.

– Примите их, Максим Иванович, и спасите Отечество наше!

Раз. И он опустился на одно колено, преклонив голову.

Два. И ему последовали все остальные делегаты.

Три. И, чуть замешкавшись от удивления, им последовали и солдаты с офицерами корпуса.

Максим уставился на Большую Императорскую корону и медленно перевёл взгляд на супругу, которая улыбалась. Знала! Знала зараза! Вон какие огоньки в глазах.

– Мой Император, – тихо прошептала она и подмигнула.

Меншиков спустил с рук на ступеньки Петра, передав его материнской заботе, и прошёл вперёд. На одном из подносов лежал скипетр. Он взял его, прислушиваясь к своим ощущениям.

Та тяжесть, которая Максима последние дни придавливала к земле и дезориентировала, резко усилилась и с мерзким треском сорвала какие-то «водонепроницаемые переборки» в его голове. Раз. И «клиренс» его «кукушки» резко увеличился, а вся та тяжесть стала восприниматься как нечто приятное… желанное… то, чего ему не хватало все эти годы. Впрочем, этот удар не остался незамеченным – наш герой покачнулся и отступил на полшага, но только сильнее сжал скипетр, и взгляд его сверкнул, обретая былую уверенность.

Требовалось что-то сказать этим людям… немедленно… прямо сейчас…

– Империя… – громко произнёс он, внезапно охрипшим голосом, – трещит по швам. Она разрывается противоречиями. Она нуждается в обновлении, – сказал и сделал паузу, наблюдая за реакцией окружающих. – Все традиции и обычаи, что устарели и мешают укреплению и развитию Империи, надлежит без жалости отбрасывать, заменяя новым, свежим, живым. А все знания, что могут пригодиться на благо Империи, должны применяться, без оглядки и оговорки. Кто бы их ни придумал, где бы их ни изобрели. Главное – польза Империи.

Вновь пауза. И тишина. Люди слушали.

– Но это будет невозможно, если мы не станем стараться услышать людей, пусть даже и самых простых. Это будет невозможно, если каждый из нас не будет стараться посвятить себя делу укрепления Империи, проявляя личную предприимчивость и инициативу. Каждый. От обычного крестьянина до Императора. Без поблажек. Без оговорок. Империя не живёт сама по себе. Империя – это общее дело для каждого из нас. Наш общий дом. И в стенах этого дома все равны перед Императором, невзирая на происхождение, пол, народность и веру. Ибо Империя превыше всего! Империя! Да здравствует Империя! Настоящая Империя! Империум человечества!

Эпилог

1916 год, 15 ноября, Париж

Раймон Пуанкаре стоял у большой карты мира и внимательно в неё всматривался. Вдумчиво так. С неподдельным интересом. На эту карту уже нанесли свежие границы, согласно договорённостям Константинопольской мирной конференции. И именно с видом на эту карту уже который день проходили нервные встречи англичан, немцев и итальянцев с французами. Злило Георга это чрезвычайно. Но что поделать? Пока другой конфигурации не было. Сейчас же в этом помещении не было и Георга, как и представителя возрождённой Римской Империи.

– Господин президент, – после затянувшейся паузы, отбросив с раздражением очередную утреннюю газету, произнёс Кайзер Вильгельм II, – Вы же понимаете, что это конец? Наш конец.

– Вы полагаете? – не оборачиваясь, спросил Пуанкаре.

– Разумеется! На что замахнулся! Ох мерзавец!

– Мне кажется, Вы сгущаете краски.

– Я? Вы читали, что пишут журналисты?

– На то они и журналисты, чтобы вечно устраивать истерики, – пожав плечами, произнёс Пуанкаре и повернулся. – Посол Франции в России присутствовал на церемонии. Он лично слышал речь Императора и уверяет меня, что в ней не говорилось ни слова о мировом господстве. Максим всё своё выступление подавал в ключе внутреннего обновления и преодоления накопившихся противоречий самой России. Более того, по мнению японского посланника, что также присутствовал на церемонии, речь Императора очень сильно перекликалась с клятвой пяти пунктов Императора Мэйдзи. Того, который вытащил Японию из глухого Средневековья, модернизировал, превратив в современную мировую державу.

– И всё же… – покачал головой Вильгельм, не согласный с такой трактовкой Пуанкаре.

– Последующий приём и переговоры только укрепили нашего посла в правильности его трактовки. Меншиков кардинально расширил полномочия Председателя совета министров и назначил на этот пост Гучкова, с которым его связывали довольно тёплые отношения. Оба храбрые, деятельные, любят острые ощущения. В своё время, по словам Александра Ивановича, Меншиков пытался создать кружок бонапартистского толка для поддержки покойного Императора Николая Александровича. И Гучков в нём участвовал. Так вот, новый Император значительную часть приёма обсуждал с Гучковым и остальными меры по скорейшему преображению России. Прежде всего борьбу с коррупцией, голодом, безграмотностью и болезнями. Также уделялось много внимания дорогам и промышленному развитию. О каких-либо завоевательных походах новый Император не обмолвился ни словом, ни намёком.

– И Вы верите ему? – скептично хмыкнув, поинтересовался Вильгельм.