Антология советского детектива-35. Компиляция.Книги 1-15

Наконец его осенило. Была вызвана машинистка, каллиграфическим почерком она заполнила пропуск, фамилию списав с моего паспорта, еще какие-то удостоверительные документы, о сомнительности которых судить было трудно: за два года знакомые мне реквизиты не могли не измениться. Пока фотографировался и ждал карточки, получил первое задание: скупить – не торгуясь – на местном рынке облигации внутреннего займа последних лет и по возможности этого года. Дело в том, что сбежал бухгалтер с ними, поднимать шум не стали, вот и решено пойти на такой вариант. Работать осторожно, отличая истинных барыг и алкашей от милицейских сексотов. Необходимая сумма (почти четверть миллиона) была выдана безо всякой расписки. Как и ключи от квартиры на Фестивальной улице, туда и будет заглядывать ко мне начальник УСР-34.

Несколько странноватое задание, потому я съездил в Бендеры, где на шумном торжище встретил Федю Бица. Глаза его повели меня за собой, мы нашли тихий шалманчик, мы обнялись, живу, сказал он, мелкими заработками, на рынке, он ведь напополам молдаванин, это помогает. В моей просьбе (насчет облигаций) не услышал ничего особого, криминального или невыполнимого. Надо лишь скупать мелкими партиями, кое-что из купленного – продавать, так сойдешь за обычного спекулянта. Предосторожность весьма не лишняя, поскольку выданные Кругловым удостоверения и документы – откровенная липа. Город еще не очнулся от борьбы с националистами, МГБ шарит и шмонает. (Я решил на время забыть о своих десяти километрах по утрам: в ориентировке на меня они уж точно значатся. Зато до самого вечера сидел в библиотеке.)

Глава 46

 А он, мятежный, не просит бури. – Какую белорусскую Ла-Рошель они штурмовали. – Прощай, Этери! – Проверка на лояльность. – Буриданов осел поет «манану».

Стих ураган, на развалинах разрушенного им города уже начинал зеленеть бурьян; я выбрался из-под обломков и грелся на солнцепеке, во мне была знакомая, но длящаяся всего сутки или чуть более досада: вылет отменен, погода в месте высадки наисквернейшая, парашюты – на склад, рекомендуется сон и чтение воспитательной литературы.

Теперь сон и чтение – не на день и не на два.

Двухкомнатная квартира (мебель казенная) – на Фестивальной, деревья скрадывают шум, чувствуется запад, в углу приткнулся ликербар, женщина, приставленная квартиру убирать, оказалась соседкой, принесла виноград, ушла – и я ощутил прелесть безопасного одиночества, хотя не помешало бы иметь под рукой хотя бы «вальтер».

Один! Один на всем белом свете. Когда еще найду Алешу, а свидеться с Григорием Ивановичем уже не придется. Этери, конечно, выйдет замуж, и ничто не дрогнет во мне – вот каким мерзавцем стал, вот в чем ужас. Даже словечка упрека не найдется, да и можно ли осуждать девушку, трижды получавшую похоронку на жениха, на меня то есть. Открылась и страшная правда о разгроме партизанского отряда, ибо уцелел-таки тот грузин. Отряд вышел из повиновения и грозился стать центром, к которому потянулись бы другие народные мстители. (Это длинные уши Феди услышали в апреле 45-го.)

И мать умерла, в 44-м. Я всплакнул.

Кое-кто находит изысканную прелесть в одиночестве посреди толпы. Можно бы согласиться, но толпа движется, толкается, матерится, тащит тебя неизвестно куда.

Мое одиночество – вечерние часы в пустой квартире на Фестивальной. Сижу на диване, открыта бутылка вина (отхлебнется не более полстакана), ни шороха в комнате, зато из-за стен пробиваются человеческие голоса, звуковое сопровождение того бытия, в какое погружены соседи справа, слева, сверху. Кто-то мордует Моцарта, на шестой минуте убеждаясь в собственном бессилии. Ребенок всплакивает. Супруги бранятся. Это уже стало потребностью и наслаждением – сидеть в квартире, не зажигая света и слыша соседей. Из тумана выплывали клочки, я перелистал личное дело майора Филатова Леонида Михайловича и был поражен: адрес московский его вспомнился, имя-отчество жены, носящей его же фамилию: Тамара Георгиевна. Более того, в белесой пелене проступало нечто, что при солнце позволит мне установить, где живет Чех.

Но возвращаться к старому не хотелось. Знал примерно, где сейчас Костенецкий, Лукашин, Богатырев, но никакого желания видеть их не испытывал.

Я разматывал катушку воспоминаний и раздражался, находя обрывы нитки, связывал узелочки, чтоб продлить путешествие в глубь времени… (Кстати, не в пустыне жил Чех, общался со многими людьми. Один из инструкторов рассказал мне удивительную историю. В 1936 году вся Франция знала о поезде № 77 Париж – Перпиньян, он увозил в Испанию интербригадовцев, и все они попадали под око властей. Зная это, Чех с поезда спрыгнул, границу перешел без проводника, пропадал целый месяц и нашелся в доме колдуньи, которая пичкала его своими космическими знаниями и наркотиками.)

Кстати, эти погружения в прошлое открыли мне многое в немце Вилли, «который не Бредель». Он одинаково ненавидел и фашизм и коммунизм, и конечно же – он и есть тот «преданный советскому командованию товарищ», который давал нам сигналы смятыми пачками сигарет. А майора с портфелем решил-таки уберечь от русских.

Нет, доверять ему – опасно. А день встречи приближался, до 18 мая не так уж далеко.

Однажды меня – я выходил из библиотеки – робко окликнула некая женщина, в полутьме не разберешь, кто такая. Остановился. Она подошла. Фонарь неподалеку светил, женщине по виду лет тридцать пять, портфель, грубоватая юбка, какой-то жакет, прически никакой. Сказала не без смущения: ей нужен мужчина, она истосковалась, всю войну без них, а занимает такой пост в городе, что спутайся с кем-нибудь – пересуды пойдут волнами. А врач – настаивает, все странности ее психики – от женского одиночества, уже и мужеподобные черты в облике появились… Глаза – умоляющие, страдающие, насмехающиеся над собой, и плечи вздрагивающие. Так стало жалко ее! А была суббота, ей некуда спешить, мне тоже, я сутками позже, на своем диване, воздал хвалу себе за верно выбранный стиль поведения и одежды. Скромный чистый парнишка, не таящий зла на людей и власть, к такому милиционер не прицепится, такому доверится советская служащая.

Чех однажды высмеял Алешины рассуждения о воле, свободе, осознанной необходимости. Чех привел в пример вековую загадку, трагедию буриданова осла, подыхающего с голода при достатке пищи. Осел страдал свободой выбора. Перед ним – две связки сена (два одинаковых диска к автомату?!), осел умирает, поскольку не может отдать предпочтения ни одной связке, ибо мучительно гадает: какая связка лучше? Вырвешь клочок из правой – совершишь ошибку, в левой-то – сена уже больше! Потянешься к левой – связки уравняются, вновь провоцируя проблему. Здесь, уверял Чех, загадка мироздания, и никто не решается приступать к ней. Свобода – это прежде всего возможность выбора, и никакой свободы нет, потому что любой выбор – бессмыслица, и, если одна охапка сена больше отвергнутой, это уже следствие чего-то или кого-то, внешней силы…

Люди живут просто так! И я живу, как придется. Почему-то не стал музыкантом, архитектором, писателем, строителем, шофером. Мой жизненный путь предопределен. Двадцать один год уже, а все один-одинешенек, уж не жениться ли на какой-либо студентке, тем самым привязав судьбу свою к рулю, которым правит пока еще незнакомая девушка?

Как жить? Что делать?.. Ни у кого спрашивать не надо, в этом было что-то сладостное.

До апреля 1948 года жил я так безвольно, безропотно, тихо – я жил читающе. Надо бы употребить слово «рефлексия», но я так и не понял до сих пор, что оно означает. И не терял надежды, что однажды во мне возникнет строчка, удивительная по простоте и ясности, к ней не может не подцепиться такая же – и потечет сказовый речитатив. Наверное, я постарел, потому что все чаще вспоминалось детство; я находил много несуразностей в сталинградской жизни и начинал подозревать: не от болезни умер отец, и не по своей воле мать подалась в Грузию.

Глава 47

Все тайное становится явным. – Варвары готовятся к штурму Рима.

К пропуску Круглов добавил, среди прочих, еще один документ, сделав меня своим заместителем по общим вопросам. Для самоидентификации, что ли, покатался по командировкам. Управление работало без натуги, но добротно, при ремонте шахтного оборудования консультантом был московский профессор. Везде строжайший воинский порядок. Партийная организация. Профсоюзная. Собрания по разным поводам. Все честь по чести, но что-то мне не нравилось…

Думая о внешних силах, о судьбе, о мойре, не мог я не присмотреться к маэстро Круглову. Дурачок Портос за время скитаний поднабрался ума-разума и заметил много странного в кругловской епархии (я ему подыскал работу в УСР). Да и я кое-что зацепил своим глазом. Ну, виданное ли это дело, чтоб на КПП жарились старшие лейтенанты? Игра на публику. И – облигации. Государственное учреждение, тем более воинское подразделение – от государства же и кормится. УСР собрало по подписке на заем столько-то – и должно получить через банк облигации на эту сумму. Сбежал бухгалтер – заводи уголовное дело. С лупой изучив все печати на так называемых «внутренних» документах УСР-34, я без особого труда определил: фальшивки! Видел издали штатного начальника контрразведки – нет, такого ни одна армия не стала бы держать и содержать: криклив, два пистолета на ремне, полупьян, хотя самого Круглова – боится.

Что-то здесь не то, и Федя это чует, встречаемся мы с ним так, будто в городе немцы, а мы – партизанские связные.

Получку мне приносила раз в месяц женщина-соседка, ей же я отдавал докладные записки Круглову (с непременным условием: по прочтении – сжечь!). Писал чепуху. О том, что понятно обоим, ни слова, только вскользь, да и этого достаточно. УСР-34 гремело на всю республику и многие области, передовым опытом заинтересоваться бы Москве, но из столицы – ни одной комиссии, что укрепляло меня в подозрениях. Не было и случая, чтоб какой-нибудь главк или областной отдел выразил недовольство работой Круглова. А тот мрачнел с каждым днем, стал попивать. Что подвластное ему управление – отлично работающая фикция, что все документы – подложные, он уже не скрывал от меня, лишь однажды с горечью вымолвив:

– Хоть бы одно государственное предприятие работало так, как я… Ни одной рекламации, ни одной жалобы…

Он открыл счет в банке, лопатой греб деньги оттуда, но и возвращал с избытком. И люди у него ходили сытыми и все при деле.

Я же, нравственно падая, рассадил своих Любарок по всему городу, они-то и донесли мне сведения чрезвычайной важности. Желая во всем походить на госучреждение, Круглов вознамерился награждать путевками на юг своих сотрудников и скупил у ворюги профорга одного завода эти самые путевки. Поднялся было скандал – а потом наступило затишье.

Но к УСР-34 уже подкатывались морские волны, и никакой забор не встанет перед ними дамбою.

В общежитии техникума легкой промышленности готовились к наплыву детей, решено было открыть в мае летний городской пионерский лагерь. Но неожиданно на пустующих койках разлеглись парни военно-физкультурного вида. Спортобщество «Динамо» приняло на свое попечение сельских силачей, почему-то прибывших из глубинки не на подводах, а в девяти купе московского поезда. Что оружие у них есть или в скором времени будет – сомнений не было, кого-то сильно напугали автоматы «ППС» на КПП. У страха глаза велики. На все УСР-34 – 29 стволов, только для караульно-дежурной службы. Страх передался всем, проник через забор. «Пора», – написал я на клочке бумаги и отправил послание Круглову. «Куда?» – ответил он так же лаконично на мое предложение удариться в бега. Вопрос этот тревожил и меня своей безысходностью и безответностью.

Со слов Феди, штурм «антисоветского воинского формирования» начнется со дня на день, ждут подкрепления из Львова, поэтому я исчез, не заходя на Фестивальную.

Вновь передо мною – неизвестность, слегка потертый, но приличный костюмчик, документы для скорой проверки и пролетающие телеграфные столбы. Да адресочек тоже сбежавшего Феди. И совесть точила, грызла: можно было ведь спасти Круглова!

Глава 48

А потянуло его все-таки в школу! – Старая как мир проблема: есть чем, есть кого, нет где.

Начало всех начал – это Москва, туда я и пробирался. Полковник Богатырев, ярый ненавистник всех теорий, так объяснял мне происхождение столицы СССР. Будто бы какая-то бесприютная шайка (то есть воров – на языке той эпохи) уперлась в речушку, лошади при виде чистой воды и уютного берега заржали, что было хорошим признаком, и воры, переглянувшись, дружно соскочили с коняг, дружно помочились; время было вечернее, лягушки заквакали, отсюда и «ква» в названии поселения, а уж из каких филологических бездн вылезло «мос» – не наше, как говорится, собачье дело.

С двумя пересадками добравшись до Киева, приодевшись под коренного москвича, я влился в столичный люд, не представляя, зачем мне эта Москва. Искать Алешу бессмысленно, я верил в его живучесть, но полагал, что потомок семьи Бобриковых давно уж в Западной Европе и его холят и нежат уцелевшие сородичи. Для Алеши покинуть Россию – безболезненно, он – побег или листочек на генеалогическом дереве, а дерево можно целиком пересадить. Я же – семечко, зерно, которое вдали от России любой склюет или швырнет в кормушку для лошадей.

Жить в Москве было негде, показываться на глаза Вите было стыдно, поезд пришел рано утром, я благополучно проскользнул мимо рыскающих глаз и поперся по Садовой. Шум оглушал. Было жарко. Когда оказался в Каретном ряду, всплыли в памяти все вытащенные из справочника телефоны, я даже хотел было заглянуть к той, которую «барал» всезнающий Додик, но постеснялся. Зато – прыг-скок, с ветки на ветку – прилетела ко мне фраза из автобиографии майора Филатова Леонида Михайловича: «…в настоящее время жена моя преподает физику в школе № 626 Кировского района города Москвы».

С того «настоящего» времени прошел не один год. Что майор погиб – об этом я как-то узнал, не помню уж, кто говорил. Себя я стыдил немного, но что мой стыд, кого воскресить он может?.. Со спортивным чемоданчиком вошел я в ресторан «Балчуг», поел, осмотрелся, школа № 626 – во дворе. Время около полудня, вот-вот начнется большая перемена, физика обычно падает на первую смену. Естественно, главный этаж – второй, здесь учительская, директор, завуч, стенгазеты, я двигался вдоль них и замер перед вырезанной и помещенной под стекло статьей из какой-то молодежной газеты, центральные еще не научились лгать так нагло (да и шрифт не тот).

Статья называлась: «Подвиг майора Филатова». Поместив ее в память, я благоразумно собрался спуститься вниз и нырнуть в людское месиво (статья в какой-то мере касалась меня), как вдруг ко мне подошла женщина явно учительского вида. Объяснять свое появление здесь не пришлось, женщина – она не скрывала этого – наблюдала за мною с лестничной площадки третьего этажа, и я, расслабленный статьей, ее не заметил, – так вот, женщина сказала, что по вопросу приема детей в школу – это кабинет № 5 на первом этаже, но рано, рано еще, с 20 мая начнется запись…

Насколько я помнил, от роду она на год моложе мужа, то есть ей сейчас 27 лет, но – морщинки на лбу, две так называемые «горькие» складочки от губ к подбородку. Я молчал, молчала она, и тут произошло неожиданное: я привлек ее к себе, а может быть – она подалась ко мне. Так, утешительно обнявшись, стояли мы, я вдыхал запах ее волос и на всякий случай еще раз вчитался в текст застекленной статьи.

– Это о нем, Леониде, муже, – произнесла она, не делая попыток отодвинуться, оторваться от меня: а школьники-то могли узреть позу эту, пронырливые глазенки тех, кто все хочет знать об «учителке»! Неужели судьба в имени? Или мы много думали об одном и том же человеке: она – о годах с момента первой встречи до прощания, я – о ловком, сильном и красивом майоре во дворе штаба, и майор связывался в памяти с его перепрыжками через лужи, с той присущей кадровому офицеру собранностью, когда идут за получением приказа, и в мыслях не держа возможность отказа от него.

И такого человека я загубил!

Надо было немедленно уходить отсюда или уводить ее с собой, чтоб расстаться. Продолжения быть не должно, ибо из соплячества я давно уже выскочил, у дома ее побывал и, хотя в квартиру не заходил, представлял, как приятно взбаламутятся соседи числом около шестнадцати, когда она введет меня в свою комнату, которую я покину только утром, – утром, иначе нельзя, долг мужчины обязывает, и каково придется ей. Глупость, сплошная глупость, я вляпался в нее по собственной дурости.

Что делать сейчас – она это тоже представляла. Прозвенел звонок на перерыв, будто стая вспугнутых ворон взметнулась над рощей, школяры летели по лестнице вниз, Тамара Георгиевна Филатова даже не стала отпрашиваться, оделась в учительской. Вышли во двор. Вести ее в «Балчуг»? Ни в коем случае. Официанты ее узнают, они видят, кто по утрам и вечерам проходит мимо ресторана, спеша к школе и трамвайным остановкам, а Тамара Георгиевна Филатова – по одежде, по манерам – не из тех, кому предлагают скоротать время в ресторане, и мужская компания для нее – это боящиеся друг друга коллеги. Мы свернули влево, оставляя «Балчуг» справа и позади, и побрели, взявшись за руки, вдоль набережной. Говорили отрывисто, паузы заполнялись шевелением пальцев – ее и моих; похоронку она получила в январе 44-го, и гибель Леонида показалась ей невероятной, очень он живучим был, он и внес в ее жизнь вечность, которая будет вечной, то есть всегда с нею и при ней… Какой-то мостик встретился, мы перешли его, где-то рядом гомонил базар, в подъезде полуразрушенного дома мы наконец-то расцеловались. Сидели на скамейке, температура выше нуля, я ни о чем не спрашивал, я уже догадался, что статья не приманка, не капкан, не труба, зовущая собраться вместе Филатова, Бобрикова и, возможно, Чеха. Никакой интриги в ней не было, детские страхи мои улетучились и сменились темой, над которой думать еще и думать: через газеты меня и Алешу может найти Чех, но не таким идиотским способом, да и – зачем мы ему? Вся история написания статьи – сплошь опереточная. Сын Тамариной соседки учился на филфаке МГУ, декан подсунул ему тему «о героизме наших воинов» и порекомендовал обратиться к ранее неизвестным материалам. А курсом младше – не кто иной, как бывший капитан Локтев. Раскрывать военные секреты он не мог и не умел, поразмыслил – и майору Филатову приписал (мертвые сраму не имут) эпизод в деревеньке, где мы, подпоив с помощью молодух немцев, овладели секретным пакетом. О деревне Локтев промолчал, не тот фон для героизма, действие перенес в город, через который шли к своим разведчики – майор Филатов Леонид Михайлович и два его помощника, впоследствии погибшие. Эта троица бесстрашно вступила в бой с превосходящими, разумеется, силами противника, подожгла два танка, подбила бронетранспортер и унесла истинным боевым трофеем секретные документы. Студент бойко нацарапал статеечку, и к Дню Армии и Флота ее тиснули в газетенке, название которой я запоминать не стал: ясно ведь, что не для глаз моих она предназначена, не для Чеха и Алеши.

А время шло. Посидели в ресторанчике не так уж далеко от Павелецкого вокзала, я смог отчетливее рассмотреть женщину, которой нанес самый болезненный для нее удар. Погибший майор умел читать внешности, он разглядел во встреченной им студентке пединститута скрытый в малодосягаемой глубине свет любви, жертвенности, преданности – она была «Наутилусом» со включенным прожектором, бьющим из-под воды немеркнущим доказательством чистоты. Сравнение вычурное, не для взрослого человека, но молодила рядом сидящая женщина, которая старше меня, и я впадал в тихую грусть, мне все вспоминался молодцеватый майор Филатов.

Ясно было, что ехать к ней нельзя, да ведь не для случки встретились мы. Я сказал, что проездом здесь, и она проводила меня. Какие-то стихи вились гирляндами в памяти, я обещал ей писать; ярославский поезд довез до Ростова, здесь можно было никого не бояться, да и ничто здесь не страшило; какой-то монашек дал мне адрес божьей старушки, я не только переночевал, я жил у нее неделю, обдумывая следующие шаги…

Дом этой милой женщины – на самом берегу озера, я помогал рыбакам чинить сети, потом мужики складывались и посылали меня за водкой.

Неро – так называлось это озеро. Было в Ростове и нечто напоминающее Кремль. Дома старинные, «купецкие». Рынок крикливый.

Однажды ночью я вскочил и в какой раз уже посетовал на собственную молодость и глупость. Я вспомнил, где много чего предвидевший Алеша назначал встречу после войны, если по каким-то причинам мы не дойдем до приметного особнячка в Ванзее.

Глава 49

Жили два друга в нашем полку / Пой песню, пой… – Мчаться в Англию за подвесками королевы. – Нет лучшего места для встреч мушкетеров, чем известный кардиналу ресторан «Шестигранник».

Под крышей Курбатовки нашли деловое пристанище десятки районных контор, Артамон Бобриков сплюнул бы, увидев милицейский пост в лакейской. Кладбище – в километре, все сучки на семейном древе мне известны, удивление вызывало то, что на скромном камешке неумелый и пьяный резец выдолбил: «Халаичев Николай Федорович», на большее не хватило, под фамилией – даты смерти и рождения, несмываемой краской, сей гражданин прославился хваткой и дальнозоркостью. В октябре 17-го года быстрехонько перекрасился в большевика, еще быстрее сообразил, что болтун и бездельник Лева Троцкий – обладатель третьего уха, человек, умевший в ультразвуковой полосе улавливать невысказанные подлости масс. С Левой этим он отправился в Брест-Литовск, своевременно узнал, что Москва обязуется золотом оплатить все финансовые обязательства (займы и прочее) царя, моментально скупил за бесценок на полмиллиарда грошовых векселей и облигаций, на чем был пойман самими немцами, по устному приказу Ленина расстрелян на плацу перед Петропавловским собором и брошен в яму. Племянник спекулянта выкупил тело и перевез его в урочище мертвых Бобриковых. К счастью, строительства какого-либо комбината под Курбатовкой не намечалось, посему и кладбище сохранилось.

В этой-то милицейской комнате я и нашел Алешу. С ним за столом сидел сержант со значком отличника. Оба уже были в средней степени подпития.

– А вот и он, – сказал Алеша, меня увидев. – Водку на стол!

У сержанта нашлись какие-то дела, с глубоким вздохом разочарования он выдернул из милицейской сумки бутылку, вслед ему донеслось:

– Ключ на том же месте, мы рыбачить пойдем.

Так и произошла встреча. Расстались мы на Ляйпцигерштрассе, было это 11 мая 1945 года. А 27 мая Костенецкий показал мне серый холмик за проволокой, сегодня же – 8 мая 1948-го. И ничего не осталось от прежнего приблатненного Алеши, он даже не рад был встрече, какую-то мелодию высвистал, с разочарованием и насмешкой.

– Калтыгин… – начал было я, а он махнул рукой – знаю, мол.

– Опять в бегах?

– Свободный человек. Вольноотпущенник.

И такое случалось, как я слышал, такое и произошло. Сперва ему дали пятнадцать лет, потом отправили на шахту, где он сработал справку о полной инвалидности, а затем его сактировали, как это бывало с теми, кому лагерные врачи прочили смерть в ближайшие два-три месяца.

В 1941 году он был старше меня по крайней мере на три года. Сейчас ему, по прошествии семи лет, можно было дать тридцать пять. Пропали ужимочки, лицо разучилось корчиться, с походкой что-то не то и не так, то ли нога припадает, то ли со зрением что… Но самое страшное – руки! Пальцы были скрючены и вывернуты, не сделать уже Алеше ни одной печати, не подделать подпись.

Заметив мой взгляд, он отрицательно мотнул седенькой головой:

– Не беспокойся. Сумею.

Горько, горько спрашивать! Еще горше говорить о себе, не стало общих тайн, двумя девицами на Ляйпцигерштрассе завершилась наша война с Гитлером, немцами и начальством, в остатке – повзрослевший зугдидский школьник и постаревший бродяга. Выслушав меня (ни одного из живущих не упомянул я), он раскошелился на угрюмое признание:

– А ты – везунчик, потому что до сих пор глуп… Покажи ксиву.

Она ему не понравилась. Он задокументировал меня капитально, я вошел в семейство Бобриковых, имея при себе паспорт и прочие довески на отдаленного потомка Артамона, человека моих лет, не так давно захороненного, из особого изыска дворянский сын Алексей Бобриков повел меня на мою собственную могилу, где поменял фирменные, так сказать, приметы.

Совсем немного оставалось до встречи с Вилли, а я так и не решался рассказать Алеше о ней, прошли те времена, когда хвастливый школярский язык молол отсебятину. Да и желания уединиться, настроиться на наисерьезнейший лад – не было. Непоправимая беда случилась с Алешей. Его, конечно, били, но не со сладострастием, как я, принимал он удары, что и отразилось в языке и на теле. Ни разу не услышал я от него традиционное «…а вот когда я был у Хозяина…». А били его по-научному – ни единого следа побоев снаружи, кроме скрюченных пальцев, а уж что внутри, под телесной оболочкой… Что-то там бушевало, что-то прорывалось, а мне показалось было, что вся его страсть усохла на Ляйпцигерштрассе. Мы с Витей кочевали по Руси, но не в полете ощущал я себя, а сидящим перед пианино. И к Фестивальной начинал привыкать. Может, остановиться надолго в этой сельской благодати?

А время подпирало. Трижды я побывал в Москве, пообтерся в толпе, поймал кое-какие местные словечки, впервые увидел шахматную ленту по бортику такси. В назначенное время (с соблюдением всех правил конспирации, то есть и не пытаясь их соблюсти, иначе на мне задержался бы недобрый глаз) подходил к ресторану «Динамо». Не помню уж, какая погода была в этот день, мне казалось тогда, что вскоре свистнет судья и начнется игра; отчетливо помню теннисные корты и тренировку волейболистов: так хотелось поразмяться мускулами, попрыгать. В Курбатовке я уходил с утра в лес, чтоб поиграть в какую-то китайскую игру, которой меня научил Чех, а потом бегал.

Нет, не пошел я в ресторан. Был еще резервный день встречи – на тот случай, если кто-либо – я или Вилли – опоздает. Я же так думал: если я ему истинно нужен, то потерпит пару дней.

20 мая показался я в ресторане, и вскоре ко мне подсел человек, правильно сказавший единственно верные слова. Он привез письмо от Вилли, которое передаст мне – но не сейчас, а там, где мне удобно. Я предложил «Шестигранник», сегодня, через три часа; посланец от Вилли был москвичом и местные порядки знал. В войну он работал с пленными немецкими офицерами, сколачивал какие-то союзы по возвращению и возрождению, там и Вилли обретался одно время. Благочестивый антифашистский энтузиазм, каким полон был этот москвич, не желал признавать конспирации в стране социализма, поэтому и не сказал я ему о двери на трибуну.

«Шестигранник», напомню, ресторан с танцплощадкой в парке Горького. Проституток здесь нет, любая девчонка поддастся на твои уговоры через полчаса, не позже, и будет вести себя дура дурой. Последующие встречи с нею – обольстительны, эти девочки живут от кавалера к кавалеру, каждому отдавая себя целиком, честно выворачивая великие глупости девичьей душонки. И оркестры там выступают хорошие.

Через три часа посланец вручил мне плотный пакет, пригласил на танец какую-то девицу, а я удалился в туалет, чтобы вскрыть пакет.

«Если б ты знал, дорогой мой мальчик, – писал Вилли, – как рад я тому, что ты жив! И я горюю, потому что знаю о судьбе твоего командира и твоего друга, но последний, мне кажется, уже не в неволе… Тебе повезло, но хочу напомнить: тем, кто расправился с твоими друзьями, никогда не надоест ловить тебя. Тот человек, которого будто бы выменяли, уже – по слухам – за океаном, ему изменили, говорят, внешность. А тебе не рекомендую проезжать через Польшу. Ты – в розыске, тебя – смейся! – обвиняют в выдаче немцам отряда «Гром». По разным каналам узнал я, что невеста твоя вышла замуж, с отличием кончила Тбилисский университет и родила девочку. Я же устроился в этой жизни неплохо, живу в Кельне, член одной (не коммунистической!) партии, через год Западная Германия (уж поверь мне!) обретет государственную самостоятельность, и мое положение еще больше укрепится. А вот как жить тебе? И долго ты намерен бегать по родной России, вздрагивая от каждого шороха? Ты каким-нибудь стоящим делом думаешь заняться? Не писательством, конечно: пациенты психбольницы станут гордо тыкать в тебя пальцем… Пойми, мой мальчик, советская власть вечна и неистребима. Жить тебе вольно никто не даст… Исход? Серая жизнь, заботы о хлебе насущном, причем хлеб этот – та самая буханка, за которой надо стоять в очереди. Счастье первой любви? Да любить-то ты уже не в состоянии, для тебя женщина – это прежде всего агентесса. Я предлагаю другой вариант. Германию. Не советскую зону оккупации, а западную. Передай Алеше, если встретишь: родственники его во Франции и Голландии – живы, здоровы и нищи, племянника двоюродного или троюродного они на время приютят, конечно, но не более… У меня есть для тебя и Алеши очень заманчивое предложение. Очень. Германия только налаживает быт. В Кельне на Шильдергатте девочки идут за пачку хороших сигарет. Так я вас обоих, тебя и Алешу, избавлю по прибытии в Кельн от денежных тягот. Двести тысяч долларов кое-кто даст вам каждому, но денежки эти надо отработать, это очень, очень большие деньги, Леня. На толкучке в Германии единица измерения – сигарета, стоит она 12 марок, пачка американских сигарет – 250 марок, буханка хлеба – 80, бутылка дурной водки – 300, пара ботинок – 2 тысячи марок, мужской костюм – 5000. А доллар – это двести марок!..»

В пакете были наши деньги, послереформенные, 100 тысяч, разные карты, фотографии, инструкции, то есть все то, что поможет мне (и Алеше, возможно) заработать эти 200 тысяч долларов, помноженные на два.

Разорвав письмо, я спустил его в унитаз. Голова у меня пошла кругом. Мне (или нам) предлагалось, короче, вернуть королеве бриллиантовые подвески, выцарапав их у герцога Бекингемского. Но вся пылкость Дюма, все его фантазии увяли бы до унылой тягомотины, услышь он то, что предстояло делать Алеше и мне. У Дюма, помнится, до Англии добрался только один Д’Артаньян, трех его друзей и соратников убрали с пути. А нас – только двое. Кто-то ляжет костьми, если не оба. Но – я прикидывал так и эдак – просьба осуществима, и Алеша не такой уж малахольный, каким кажется. И он очень гордый человек, он не повиснет на шее кисельных родичей Бобриковых, ему нужны деньги, большие деньги, а двести тысяч долларов в нынешнее время – достояние и состояние. Он щедр и жаден, своего он не упустит. И – вот что страшило! – ничего российского, курбатовского в Алексее Петровиче Бобрикове не оставалось. Побои сделали его интернационалистом.

А я становился дельцом, что-то переняв у Круглова.

Глава 50

Запахло порохом, и два мушкетера принимают боевую стойку. – Рамочное соглашение на берегу курбатовского пруда. – Оружие! Оружие!

Неделя давалась нам на размышление, в конце месяца москвич возвращался в Берлин и передаст Вилли наш отказ или согласие. Но я-то и не собирался думать. Алеша ввяжется в эту никчемную авантюру, тогда придется и мне впрягаться, только вдвоем осилим мы то, что даст нам – вроде бы – свободу и деньги. На конюшне, где некогда пороли крепостных, нашел я Алексея Бобрикова. Он слушал, жуя травинку, время от времени поднося к носу пересушенный клевер и наслаждаясь ароматом трав, по которым ступала нога Артамона.

– Родственнички… – прошипел он, подтверждая мою догадку о том, что, пока я любовался красотами архитектуры, Алеша наскоком побывал во Франции, Нидерландах и рейнских землях Германии – и везде родичи принимали его за агента НКВД, им это было выгодно, никому Алеша был не нужен, да и старые семейные распри задымились. Наконец (это была моя догадка), кое у кого из Бобриковых в загашнике лежали деньги, в войну спрятанные, но как только появится в Германии своя, крепкая и на долгие времена валюта – ценности из-под огородного куста переместятся в банк, а на часть их может претендовать Алеша, у которого кое-какие свидетельства принадлежности к фамилии должны быть (так безошибочно полагали сородичи).

Затем он продолжал:

– Когда-то преданные роялисты пытались вывезти Людовика Шестнадцатого из Парижа в Голландию, чем это кончилось – ты знаешь… Кто осведомлен о том, что писал Вилли?

Осведомлены многие, вот что настораживало, потому я и совершил дополнительный вояж в Москву, к посланцу от Вилли, который хорошо знал комбинат, скупо описанный в присланных бумагах. Поспешил в Курбатовку, у пруда нашел Алешу. Было жарко, крупные рыбины хвостами колотили по ряби от прилетавшего ветерочка. Идиллия. Пересказал все услышанное.

– Кроме нас, никто больше в СССР такого не сделает. Чех неизвестно где, пока найдем его – время упустим. Ты прав, надо спешить. Хотя… много, слишком много странностей в этой операции.

Даже чересчур много – находил я, ибо ставилось еще и условие: полная бескровность, более того – никого из погони, если она настигнет нас, пальчиком не коснуться!

А у меня зудели руки, глаза неподвижно замирали на каком-нибудь предмете.

Я хотел стрелять! Я хотел мысль свою облечь в изящную форму быстролетящего меткого афоризма. Она должна пробить стену заскорузлого невежества и поразить цель. Я должен еще насладиться первыми судорогами неверующего, торжествующая мысль либо фонтанчиком взметнет кровь, либо многопудовой тяжестью подкосит коленки того, кто вздумал оспаривать меня.

И руки зудели. Когда я зашел в свою комнатенку, то насчитал по крайней мере четырнадцать предметов (бытового назначения), с помощью которых можно отразить атаку взвода автоматчиков.

Глава 51

Вилли есть Вилли, преданность и предательство. – Наследие великого Наполеона. – Благородной миссии канализационного люка – не бывать!

А потомок славного семейства Бобриковых рвался в бой, на все согласный, лишь бы приблизить Кельн. Уже при первой встрече здесь, в Курбатовке, дохнуло на меня от Алеши ветром странствий и головокружительных взлетов на гребни волн. Он не желал умирать в родовом имении, он вообще хотел жить, но не так, как раньше. Он рвался – туда, в Европу, и спасательным кругом оказалось послание от Вилли. Ему опротивела эта жизнь. Законными ключами открыл он школу, принес оттуда карту Свердловской области. Правда, в странствиях своих по России Алеша страну свою знал не хуже Максима Горького.

План разработался вчерне, детали прибавит быстротекущее время.

Главное – ввязаться в драку! А там видно будет.

С этой наполеоновской фразой мы четыре месяца мотались по Руси, строя опорные пункты, подпольные хранилища пищи и одежды.

А меня по-прежнему угнетала собственная безоружность. Вернее, при мне было оружие, я сам. Но сколько ни убеждал я себя, какие бы слова Чеха о вреде материально-технического орудия смерти ни вспоминались, рука моя тосковала, глаз невольно прищуривался, тело напрягалось, как при отдаче автомата после выстрела, рука мысленно выхватывала «парабеллум», этот самый краткий и самый убедительный философский словарь.

Вилли предлагал нам похитить двух «томящихся» в советском плену немецких офицеров, протащить их, русского языка не знающих, через половину страны – от Свердловска до Новороссийска – и там (адрес указывался) встретиться с теми, кто обеспечит нам безопасное путешествие до Афин, где нас ожидают четыре бразильских паспорта.