Эон. Исследования о символике самости

323 Хотя идея самооплодотворения в нашем видении не затрагивается, ее тесная связь с представлениями о космогоническом самотворце не вызывает сомнений. Здесь, однако, сотворение мира уступает место духовному обновлению. Вот почему из семени не возникает никакой видимой твари; оно означает питание жизни, «дабы жить». А поскольку, как показывает сам текст, видение следует понимать в «небесном» или духовном плане, истечение () относится к , что на языке Евангелий означает живую воду, «втекающую в вечную жизнь». Видение в целом напоминает соответствующую алхимическую символику. Его выраженный натурализм, неприятно резкий в сравнении со сдержанностью церковного языка, указывает, с одной стороны, на архаические формы религии, идеи и способы выражения которых давно устарели, а с другой – прокладывает путь еще очень грубым наблюдениям Природы, только начавшей ассимилировать архетип человека. Такое положение дел сохранялось вплоть до XVII века, когда Иоганн Кеплер признал в Троице основную структуру вселенной – иными словами, когда он ассимилировал данный архетип в астрономическую картину мира[600].

5

324 После такого экскурса в область фаллических синонимов Первочеловека вернемся к рассказу Ипполита о центральных символах наасенов и продолжим перечень утверждений о Гермесе.

325 Гермес – заклинатель духов (), проводник душ () и родитель душ (). Но души были «ниспосланы вниз от благословенного небесного Человека, архичеловека, Адамаса… в глиняные формы, дабы они могли служить демиургу сего творения, Есалдаю, огенному богу, четвертому по порядку»[601]. Есалдай соответствует Иалдабаофу, верховному архону, а также Сатурну[602]. «Четвертый» указывает на четвертую Ипостась – дьявола, противостоящего Троице. «Иалдабаоф» означает «дитя хаоса»; так, Гёте, заимствуя алхимическую терминологию, метко называет дьявола «хаоса странным твореньем».

326 Гермес вооружен золотым жезлом[603], «по желанью его наводящий на бодрых сон, отверзающий сном затворенные очи у сонных». Наасены связывали это с Еф., 5:14: «Встань, спящий, и воскресни из мертвых, и осветит тебя Христос». Как алхимики использовали известную аллегорию Христа – lapis angularis, или краеугольный камень, – для своего lapis philosophorum, так и наасены приняли ее в качестве символа своего Протантропоса Адама или, точнее, «внутреннего человека», который есть скала или камень, ибо он происходит от , «упавшего от Адамаса, небесного архичеловека»[604]. Алхимики утверждали, что их камень «высечен из скалы без помощи рук»[605]; то же говорят и наасены о внутреннем человеке, низведенном «в форму забвения»[606]. У Епифания гора – архичеловек Христос, из которого высечен камень или внутренний человек. Согласно толкованию Епифания, это означает, что внутренний человек зарождается «без участия человеческого семени»: «малый камень, каковой становится великой горою»[607].

327 Протантропос – это Логос, за которым души следуют «с визгом», подобно летучим мышам, летящим за Гермесом в nekyia. Он ведет их к Океану и – согласно бессмертным стихам Гомера – «мимо ворот Гелиосовых, мимо пределов, где боги сна обитают». «Это Океан, источник богов и людей, то подступающий, то отступающий». Людей порождает отлив, богов – прилив. «Об этом, говорят они, и написано: “Я сказал: вы – боги и все вы – сыны Всевышнего”»[608]. Здесь родство или тождество Бога и человека выражено эксплицитно, в Священном Писании, равно как и в учении нaaceнов.

6

328 Наасены, как сообщает Ипполит[609], выводили все из триады, состоящей, во‐первых, из «благословенной природы благословенного высшего Человека, Адамаса», во‐вторых, из смертной природы низшего человека и, в третьих, из «бесцарской расы, порожденной свыше», к которой принадлежат «желанная Мариам, и великий мудрец Иофор[610], и провидица Сепфора[611], и Моисей, потомство которого было не в Египте»[612]. Все четыре образуют брачный quaternio[613] классического типа:

329 Моисей соответствует мужу, Сепфора – жене; Мариам (Мириам) – сестра Моисея; Иофор (Иефрон) представляет собой архетип мудрого старца и соответствует отцовскому анимусу, если quaternio относится к женщине. Однако тот факт, что Иофор назван «великим мудрецом», предполагает, что quaternio принадлежит мужчине. В случае женщины акцент был бы сделан не на мудреце, как здесь, а на Мариам, которая тогда приобрела бы значение Великой Матери. В любом случае в нашем quaternio отсутствуют инцестуальные взаимоотношения между братом и сестрой, обычно весьма распространенные. Вместо этого Мириам отчасти обладает значением матери для Моисея (см. Исх., 2:4 и далее). Как пророчица (Исх., 15:20) она – «магическая» личность. Когда Моисей взял в жены мавританку – «Ефиоплянку», – Мириам так разгневалась, что «покрылась проказою, как снегом» (Числ., 12:10). Таким образом, Мириам вполне может играть роль анимы. Наиболее известная фигура анимы в Ветхом Завете, Суламифь, говорит: «Не смотрите на меня, что я смугла» (Песн., 1:5). В «Химической Свадьбе» Христиана Розенкрейца королевская невеста оказывается наложницей мавританского короля. Негры, особенно эфиопы, играют важную роль в алхимии как синонимы caput corvi и nigredo[614]. В «Страстях cвятой Перпетуи»[615] они выступают представителями грешного языческого мира.

330 Триада характеризуется различными именами, некоторые из которых могут быть ономатопоэтическими: Каулакау, Сауласау, Зеесар[616]. Каулакау означает высшего Адама, Сауласау – низшего, смертного человека, а Зеесаром именуется «текущий вверх Иордан». Иордан заставил течь вспять Иисус; он есть прибывающая вода и, как уже говорилось, источник богов. «Это, говорят они, человеческий гермафродит во всех тварях, коего несведующие зовут “Герионом трехтелым” [т. е. , «истекающий из земли»]; однако греки именуют его небесным рогом луны». Текст толкует упомянутую выше кватерность, идентичную текущему вспять Иордану, гермафродиту, Гериону трехтелому и рогу луны, как космогонический Логос (Ин. 1:1 и далее), а жизнь, «которая была в Нем» (Ин. 1:4), как «поколение совершенных людей» ()[617].

331 Этот Логос, или кватерность, есть «чаша, из которой пьет господин мой» и извлекает божественные знамения[618], или кубок Анакреонта. От чаши Ипполит переходит к чуду с вином в Кане, которое, по его словам, «провозгласило Царство Небесное», ибо Царствие Небесное находится в нас, подобно вину в чаше. Дальнейшими параллелями чаши являются итифаллические боги Самофракии и Килленийский Гермес, обозначающие Первочеловека, а также заново родившегося духовного человека. Последний «во всех отношениях единосущен» Первочеловеку, символизируемому Гермесом. Посему, утверждает Ипполит, Христос предписал вкушать от плоти его и пить от крови его, ибо он сознавал индивидуальную природу каждого из своих учеников, а также потребность каждого «прийти к свойственной ему особой природе»[619].

332 Еще один синоним – Корибант, снизошедший из макушки и несформировавшегося () мозга, как Евфрат из Эдема, и пронизывающий все сущее. Его образ в нераспознанном виде существует «в земной форме». Он – бог, обитающий в потоке. Нет необходимости описывать этот символ здесь, поскольку я достаточно подробно рассмотрел его в одной из моих других работ, посвященных Парацельсу[620]. Что касается Корибанта, параллелизм между ним и Протантропосом объясняется древним представлением, согласно которому корибанты были перволюдьми[621]. Имя «Корибант» указывает не на конкретную личность, а скорее на анонимного члена некой общности, такой как куреты, кабиры, дактилы и т. д. Этимологически его связывали с  (макушка головы), хотя это сомнительно[622]. Корибант в нашем тексте представлен в качестве имени конкретного лица – Килленийского Гермеса, который видится здесь синонимом Самофракийских кабиров. Касательно этого Гермеса текст сообщает: «Его фракийцы… называют Корибантом»[623]. В более ранней публикации[624] я предположил, что эта необычная единичная личность может быть следствием контаминации с Корибом из легенды о Дионисе, поскольку он также был, видимо, неким фаллическим существом, как мы узнаем из схолии к «De dea Syria» Лукиана[625].

333 Из центра «совершенного человека» вытекает океан (где, как мы говорили, обитает бог). «Совершенный» человек, по словам Иисуса, есть «истинная дверь», сквозь которую «совершенный» человек должен пройти, чтобы возродиться. Здесь проблема перевода слова «teleios» становится ключевой; почему, должны спросить мы, тот, кто «совершенен», нуждается в обновлении посредством нового рождения?[626] Можно заключить лишь то, что совершенный человек не настолько полон (завершен), чтобы дальнейшее совершенствование было невозможным. Аналогичное затруднение мы встречаем в Послании к филиппийцам (3:12), где Павел говорит: «…не потому чтобы я уже достиг, или усовершился» (). Однако тремя стихами далее он пишет: «Итак, кто из нас совершен (), так должен мыслить». Гностическое употребление , очевидно, согласуется с таковым у Павла. Данное слово имеет только приблизительное значение и обозначает примерно то же самое, что и , «духовный»[627], не будучи связанным с какой-либо определенной степенью совершенства или духовности. Слово «совершенный» передает смысл греческого корректно только тогда, когда относится к Богу. Когда же речь идет о человеке, который, кроме прочего, нуждается в возрождении, оно может означать не более чем «целостный» или «полный», в особенности если, как говорится в нашем тексте, этот полный человек не может спастись, пока не пройдет сквозь указанную дверь[628].

334 Отцом «perfectus» является высший человек, или Протантропос, «неясно оформленный» и «лишенный свойств». Ипполит говорит, что фригийцы называют его Папа (Аттис). Он приносит мир и успокаивает «войну стихий» в человеческом теле[629] – утверждение, которое мы, слово в слово, вновь встречаем в средневековой алхимии, где filius philosophorum «устанавливает мир между врагами или между стихиями»[630]. Этот «Папа» также именуется (труп), ибо он погребен в теле, подобно мумии в гробнице. Те же мысли обнаруживаются у Парацельса; его трактат «De vita longa» начинается следующим образом: «Воистину, жизнь есть не что иное, как подобие набальзамированной мумии, предохраняющей бренное тело от смертных червей»[631]. Тело живет только благодаря «Mumia», через которую «peregrinus microcosmus», блуждающий микрокосм (соответствует макрокосму), управляет физическим телом[632]. Cинонимы – Адех, Архей, Прототома, Идес, Идехтрум и т. д. Он – «Протопласт» (первозданный) и, как Идес, «двери, откуда все твари сотворены»[633]. (Ср. «истинная дверь» выше!) Mumia рождается вместе с телом и поддерживает его[634], хотя и не в той степени, в которой это делает «Mumia наднебесная»[635]. Последняя будет соответствовать вышнему Адаму наасенов. Об Ideus, или Идесе, Парацельс говорит, что в нем заключен «лишь Один Человек… и это – Протопласт»[636].

335 Таким образом Mumia Парацельса соответствует Первочеловеку, который образует микрокосм в смертном человеке и как таковой разделяет все возможности макрокосма. Поскольку вопрос о каббалистических влияниях у Парацельса до сих пор не решен, в данной связи, возможно, не лишним будет вспомнить фигуру каббалистического Метатрона. В книге «Zohar» Мессия описывается как «центральный столп» (т. е. системы Сефирот), и об этом столпе говорится: «Столп центра есть Метатрон, чье имя подобно имени Господа. Он сотворен по его образу и подобию и включает в себя все градации от Верха до Низа и от Низа до Верха, и связывает [их] воедино в центре»[637].

336 Умерший человек, продолжает Ипполит, восстанет, пройдя сквозь «дверь небес». Иаков видел врата небесные на своем пути в Месопотамию, «но говорят, что Месопотамия есть поток великого океана, истекающий из средины совершенного человека». Это – врата небесные, о которых Иаков сказал: «Как страшно сие место! Это не что иное, как дом Божий, это врата небесные»[638]. Поток, истекающий из Первочеловека (врата небесные), интерпретируется здесь как прилив океана, который, как мы уже видели, порождает богов. Отрывок, цитируемый Ипполитом, вероятно, относится к Иоанну, 7:38, либо к апокрифическому источнику, общему для обоих. Отрывок из Иоанна – «Кто верует в меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой», – ссылается на небиблейский источник, который, однако, виделся автору весьма авторитетным. Кто бы ни испил этой воды, в том возникнет родник, текущий в вечную жизнь, говорит Ориген[639]. Это – «высшая» вода, aqua doctrinae, реки из чрева Христа и божественная жизнь, противопоставленная «низшей» воде, aqua abyssi, где пребывают темноты и где обитают Князь мира сего, коварный дракон и его ангелы[640]. Река этой воды – сам «Спаситель»[641]. Христос – река, изливающаяся в мир через четыре Евангелия[642], подобно четырем рекам Рая. Я намеренно крайне подробно процитировал здесь церковные аллегории, дабы читатель сам смог убедиться, насколько гностическая символика пропитана языком Церкви и как, с другой стороны, много общего имеют выразительные амплификации и интерпретации, в особенности у Оригена, с гностическими воззрениями. Так, для Оригена, равно как и для многих его современников и последователей, идея космического соответствия «духовному внутреннему человеку» была хорошо знакома: в первой проповеди на Книгу Бытия он сообщает, что Бог прежде всего создал небо – целостную духовную субстанцию и что дополнением этому служит «наш разум, каковой сам по себе есть дух; то есть это наш внутренний духовный человек, который видит и познает Бога»[643].

337 Вышеприведенных примеров христианских параллелей к частично языческим взглядам гностиков должно быть достаточно, чтобы дать читателю представление о ментальности первых двух столетий нашей эры, а также показать, насколько тесно религиозные учения той эпохи были связаны с психическими фактами.

7

338 Вернемся к символам, перечисленным Ипполитом. Первочеловек в своем латентном состоянии – именно так мы можем истолковать термин  – назван Aipolos, «не потому, что кормит козлов и коз», но потому, что он – , Полюс, вращающий космос[644]. Это напоминает ранее упомянутые параллельные идеи алхимиков о Меркурии, который находится на Северном полюсе. Аналогичным образом наасены называли Aipolos – на языке «Одиссеи» – Протеем. Ипполит приводит следующую цитату из Гомера: «Здесь пребывает издавна морской проницательный старец, равный бессмертным, Протей, египтянин»[645]. Далее Гомер продолжает: «Изведавший моря Все глубины и царя Посейдона державе подвластный»[646]. Протей – явная персонификация бессознательного[647]: весьма трудно «овладеть хитромысленным старцем так, чтоб не мог наперед он намеренье наше проникнуть». Чтобы заставить его говорить, надо быстро хватать его и крепко держать. Он живет в море, но, подобно земноводному, выходит на пустынный берег в священный полуденный час и спит среди своих тюленей. Необходимо помнить, что тюлени теплокровны, а значит, их можно расценивать как содержания бессознательного, способные стать сознательными; в определенные моменты они спонтанно возникают в светлом, воздушном мире сознания. От Протея странствующий герой узнает, как он сможет вернуться домой по «рыбообильному морю»; таким образом, Старец оказывается психопомпом[648]. , говорит о нем Ипполит, что лучше всего можно перевести французским колоквиализмом «il ne se laisse pas rouler». «Но он, – говорится далее в тексте, – оборачивается вокруг самого себя и меняет форму». Так, он ведет себя как подвижный образ, который никак не удается схватить. То, что он говорит, есть , «истинно», безошибочно; он – «провидец». Таким образом, наасены не без оснований утверждали, что «знание человека в его полноте сокрыто в глубине и трудно постижимо».

339 В элевсинских мистериях Протей уподоблен зеленому колосу пшеницы. К нему обращено восклицание участников празднества: «Госпожа родила божественного мальчика, Бримо родила Бримоса!» «Низшим» соответствием высоким элевсинским посвящениям, утверждает Ипполит, является темный путь Персефоны, похищенной богом подземного мира; он ведет «в рощу почитаемой Афродиты, вызывающей любовную болезнь». Мужчинам следует придерживаться этого низшего пути, дабы стать посвященными «в великие и небесные» мистерии[649]. Это таинство – «врата небес» и «дом Божий», где обитает благой Бог, существующий только для духовных людей. Они должны сбросить одежды и все стать , «женихами», «лишенными своей мужественности духом девственным»[650]. Это аллюзия на Откр., 14:4: «…ибо они девственники; это те, которые следуют за Ангцем, куда бы он ни пошел»[651].

8

340 В числе объективных символов самости я уже упоминал распространенную у наасенов концепцию , неделимой точки. Данная концепция полностью согласуется с понятиями «Монады» и «Сына Человеческого» у Моноима. Ипполит говорит:

Моноим… полагает, что существует такой Человек, как Океан, о коем поэт говорит нечто вроде: Океан, источник богов и людей[652]. Иными словами, он говорит, что Человек есть Все; источник вселенной, нерожденный, непорочный, вечный; и что есть еще Сын упомянутого Человека, каковой рожден и способен страдать, и чье рождение вне времени, и не было ни желаемо, ни предопределено… Этот Человек есть единая Монада, несоставная [и] неделимая, [тем не менее] составная [и] делимая; любящая и пребывающая в мире со всеми вещами [и тем не менее] воюющая со всеми вещами и борющаяся с собой во всех вещах; неподобная и подобная [себе], словно музыкальная гармония, содержащая все вещи… всем вещам дающая рождение. Она сама себе мать и отец, два бессмертных имени. Эмблема полного человека, говорит Моноим, есть йота или черта[653]. Эта единая точка и есть несоставная, простая, несмешанная Монада, не состоящая из ничего, но в то же время состоящая из многих форм, многих частей. Эта неделимая йота многоликая, тысячеглазая и тысячеименная. Это – эмблема полного и неделимого Человека… Сын Человеческий есть единая йота, текущая с высоты, полная и наполняющая все вещи, содержащая в себе все, что есть в Человеке, Отце Сына Человеческого[654].

341 Данная парадоскальная идея о Монаде у Моноима описывает психологическую природу самости с точки зрения мыслителя II века, находившегося под сильным влиянием христианского откровения.

342 Параллельная концепция обнаруживается у Плотина, который жил чуть позже (ок. 205–2701). Он говорит в «Эннеадах»: «Если душа помнит о своей жизни в прежнее время, то она вместе с тем знает, что свойственное ее природе движение есть не прямолинейное, а круговое, притом не около чего-нибудь внешнего, а около центра. А так как центр есть начало круга, то это значит, что, двигаясь около своего центра, душа движется около того начала, от которого происходит, и этим своим движением стоит в тесной связи и в соответствии со своим началом. Так должно бы быть со всеми душами, не только души богов всегда находятся в таком положении, которое и делает их богами, ибо чья душа стоит всегда в тесной связи с началом, тот есть бог; чья же душа значительно отдалилась от него, тот имеет многочастную природу человека, а то и зверя»[655].

343 Здесь точка выступает центром круга, созданного, так сказать, круговым движением души. Но эта точка есть «центр всех вещей», образ Бога. Данная идея по-прежнему лежит в основе символов мандалы в современных сновидениях[656].

344 Равной значимостью обладает и распространенная у гностиков идея , или искры[657]. Она соответствует scintilla vitae, «малой искре души» у Майстера Экхарта[658], встречающейся довольно рано в учении Сатурнина[659]. Аналогичным образом «физик» Гераклит, говорят, представлял душу как «искру звездной сущности»[660]. Согласно Ипполиту, в доктрине сетиан тьма удерживает «в рабстве сияние и искру света»[661] и «малейшая искра» тонко примешана к темным водам[662] внизу[663]. Симон Маг[664] учит, что в семени и в молоке имеется весьма малая искра, которая «увеличивается и превращается в силу безграничную и неизменную»[665].

345 Символ точки встречается и в алхимии, где обозначает тайную субстанцию: у Михаэля Майера[666] он отражает «чистоту или однородность эссенции». Это – «punctum solis»[667] в яичном желтке, из которой вырастает цыпленок. У Кунрата он представляет Sapientia в форме «соляной точки»[668]; у Майера символизирует золото[669]. Для комментатора «Tractatus aureus» это – срединная точка, «circulus exiguus» и «mediator», примиряющий враждующие стихии и «посредством непрерывного вращения преобразующий угловатую форму квадрата в круговую, подобную ему самому»[670]. Для Дорна «punctum vix intelligibile» – отправная точка творения[671]. Аналогичным образом Джон Ди утверждает, что все вещи произошли от точки и монады[672]. В самом деле, Бог одновременно и окружность, и ее центр. У Милия точкой называется птица Гермеса[673]. В «Novum lumen» она – дух и огонь, жизнь тайной субстанции, подобная искре[674]. Такое понимание точки более или менее совпадает с представлениями гностиков.

346 На основании приведенных цитат мы видим, как Христос был ассимилирован в символы, также означавшие Царство Божье, например горчичное зерно, спрятанное сокровище и драгоценную жемчужину. Он и его царство имеют одинаковое значение. Такое растворение личности Христа всегда вызывало возражения, однако при этом не осознавалось, что оно в то же время отражает ассимиляцию и интеграцию Христа в человеческую психику[675]. Результат виден в росте человеческой личности и развитии сознательности. Данные специфические достижения в наш антихристианский век находятся под большой угрозой, исходящей не только от социополитических иллюзорных систем, но и, прежде всего, от рационалистического высокомерия, отрывающего наше сознание от его трансцендентных корней и ставящего перед ним имманентные цели.

XIV. Структура и динамика самости

1

347 Примеров, приведенных в предыдущей главе, должно быть достаточно для описания прогрессирующей ассимиляции и амплификации архетипа, лежащего в основе эго-сознания. Вместо того чтобы без необходимости увеличивать их число, я попытаюсь резюмировать их так, чтобы в результате получить общую картину. Из различных намеков, оброненных Ипполитом, очевидно, что многие из гностиков были хорошими психологами. Так, он приводит их высказывания о том, что «душу нелегко отыскать и постичь»[676] и что не менее трудно познание целого человека: «ибо познание человека есть начало целостности (), но познание Бога есть совершенная целостность ()». Климент Александрийский говорит в «Педагоге» (III, 1): «Прекраснейшей и важнейшей из всех наук несомненно является самопознание. Потому что кто сам себя знает, тот дойдет до познания и Бога». Моноим пишет в письме к Феофрасту: «Ищи его, исходя из себя, и узнай, кто завладевает всем в тебе, говоря: мой бог, мой дух, мое разумение, моя душа, мое тело; узнай, откуда приходят горе и радость, и любовь и ненависть, и невольное бодрствование, и невольный сон, и невольный гнев, и невольная влюбленность. Ежели ты вблизи изучишь все это, то найдешь Его в себе, – Единого и Многого, подобного той малой точке [], ибо в себе ты найдешь начальную точку перехода и избавления своего»[677].

348 Читая этот текст, нельзя не вспомнить индийское представление о самости как брахмане и атмане, например в «Кена упанишаде»: «Кем движимый и побуждаемый летит разум? Кем вызванное к жизни возникает первое дыхание? Кем движима эта речь, (которую) произносят? Какой бог воззвал к жизни глаз и ухо? Оставив то, что (является) ухом уха, разумом разума, речью речи… мудрые становятся бессмертными… Что невыразимо речью, чем выражается речь… что не мыслится разумом, чем мыслит разум – знай: то и есть Брахман»[678].

349 В «Брихадараньяка упанишаде» (раздел «Яджнавалкья») дано косвенное определение: «Тот, кто, находясь во всех существах, отличен от всех существ, кого все существа не знают, чье тело – все существа, кто изнутри правит всеми существами, – это твой Атман, внутренний правитель, бессмертный… Нет другого, кто видит, кроме него; нет другого, кто слышит, кроме него; нет другого, кто мыслит, кроме него; нет другого, кто познает, кроме него. Это – твой Атман, внутренний правитель, бессмертный. Все остальное подвержено страданию»[679].

350 В индийских влияниях у Моноима, которого называли «арабом», нет ничего невозможного. Его утверждение важно, ибо оно показывает, что уже во II веке[680] эго считалось экспонентом всеобъемлющей целокупности, самости, – мысль, с которой даже в наши дни знакомы далеко не все психологи. Подобные прозрения на Ближнем Востоке и в Индии – продукт интенсивных интроспективных наблюдений, которые могут быть только психологическими. Гносис, несомненно, есть психологическое знание, содержания которого происходят из бессознательного. Он пришел к ним посредством сосредоточения внимания на «субъективном факторе»[681], эмпирически состоящем в доказуемом влиянии, которое коллективное бессознательное оказывает на сознательную психику. Это объясняет поразительный параллелизм между гностической символикой и открытиями психологии бессознательного.

351 Я бы хотел проиллюстрировать этот параллелизм, обобщив символы, рассмотренные выше. Для этого мы, прежде всего, должны вкратце рассмотреть факты, побудившие психологов предположить существование архетипа целостности, то есть самости. В первую очередь это сны и видения; второе место занимают продукты активного воображения, в которых появляются символы целостности. Самые важные из них – геометрические структуры, содержащие элементы круга и четверицы (кватерности)[682]; а именно круговые и сферические формы, которые могут быть представлены либо сугубо геометрически, либо некими предметами, с одной стороны, а с другой – квадратные фигуры, поделенные на четыре части или имеющие форму креста. Это также могут быть четыре предмета или человека, связанных друг с другом либо по смыслу, либо по способу расположения. Восемь, как удвоенная четверка, имеет то же значение. Особым вариантом мотива кватерности является дилемма 3+1. Сюда же относится двенадцать (3 x 4) как решение дилеммы и символ целостности (зодиак, год). Три можно рассматривать как относительную целокупность, ибо обычно это число репрезентирует либо духовную целокупность, являющуюся продуктом мысли (например, Троица)[683], либо целокупность инстинктивную, хтоническую, подобную триадической природе богов подземного мира – «низшей триаде». С психологической точки зрения, однако, три (если контекст указывает на связь с самостью) следует понимать как дефектную четверицу или как ступень на пути к ней[684]. С эмпирической точки зрения триаду дополняет противоположная ей троичность. Дополнением четверицы является единство[685].

352 Из мотива круга и четверицы выводится символ геометрически сформированного кристалла и чудодейственного камня. Отсюда аналогия ведет к городу, замку, церкви[686], дому, комнате[687] и сосуду[688]. Другой вариант – колесо. Первый из указанных мотивов акцентирует включенность эго в более обширную самость, второй подчеркивает вращение, которое также проявляется как ритуальное хождение по кругу. С психологической точки зрения оно обозначает сосредоточение на центре и поглощенность им, при этом центр мыслится как центр круга и, следовательно, формулируется как точка. Это ведет к связи с небесным Полюсом и звездным небосводом, вращающимся вокруг него. Параллель – гороскоп как «колесо рождения».

353 Образ города, дома и сосуда подводит нас к его содержимому – обитателю города или дома, воде в сосуде. Обитатель, в свою очередь, связан с кватерностью, а также с пятым как единством четырех. Вода появляется в современных снах и видениях в виде голубого простора, отражающего небо, в виде озера, четырех рек (например, Швейцария как сердце Европы с реками Рейном, Тичино, Роной и Инном, или сад Эдема с реками Гихоном, Фисоном, Хиддекелем и Евфратом), в виде исцеляющей воды, святой воды и т. д. Иногда вода ассоциируется с огнем или даже сочетается с ним, как огненная вода (вино, спирт).

354 Обитатель квадратного пространства ведет к человеческой фигуре. Помимо геометрических и арифметических символов, это самый распространенный символ самости. Это либо бог, либо богоподобное человеческое существо, правитель, священник (жрец), великий человек, историческая личность, нежно любимый отец, достойный восхищения пример, преуспевающий старший брат – короче говоря, фигура, выходящая за границы эго-личности сновидца. В психологии женщины имеются соответствующие женские фигуры.

355 Как кругу противопоставлен квадрат, так и кватерности противопоставлен мотив 3 + 1, а позитивной, прекрасной, доброй, достойной восхищения и любви человеческой фигуре – демоническое, негативное, уродливое, злое существо, вызывающее отвращение и страх. Как и все архетипы, самость обладает парадоксальным, антиномичным характером. Она – мужское и женское, старец и дитя, сильная и беспомощная, великая и малая. Самость – истинное «complexio oppositorum»[689], хотя это не означает, что она также противоречива сама по себе. Вполне возможно, что кажущийся парадокс всего лишь отражение энантиодромических изменений в сознательной установке, которые могут благоприятно или неблагоприятно влиять на целое. То же верно и в отношении бессознательного вообще; его устрашающие фигуры могут быть вызваны к жизни страхом, который сознательный разум испытывает перед бессознательным. Не следует недооценивать важность сознания; рекомендуется хотя бы в некоторой степени каузально связывать противоречивые манифестации бессознательного с сознательной установкой. С другой стороны, сознание не следует переоценивать, ибо опыт дает слишком много неопровержимых доказательств автономности компенсаторных бессознательных процессов, чтобы мы могли искать источник данных антиномий исключительно в сознании. Между сознанием и бессознательным существует своего рода «отношение неопределенности»: наблюдающий неотделим от наблюдаемого и всегда вносит в него возмущения самим актом наблюдения. Иными словами, точное наблюдение за бессознательным идет в ущерб наблюдению за сознанием, и наоборот[690].

356 Таким образом, самость способна появляться во всех формах, от высшей до низшей, поскольку выходит за рамки эго-личности наподобие некоего даймониона. Разумеется, самость также обладает собственной териоморфной символикой. По моему опыту, наиболее распространенные из этих образов в современных сновидениях – это слон, лошадь, бык, медведь, белая и черная птицы, рыбы и змеи. Иногда встречаются черепахи, улитки, пауки и жуки. Основными растительными символами являются цветок и дерево. Из неорганических объектов наиболее распространенны гора и озеро.

357 При недооценке сексуальности самость символизируется фаллосом. Недооценка может состоять в обычном подавлении или открытой девальвации. У некоторых индивидов данный эффект имеют чисто биологическая интерпретация и оценка сексуальности. Любая подобная концепция игнорирует духовные и «мистические» импликации сексуального инстинкта[691]. Последние существовали с незапамятных времен как психические факты, однако постоянно девальвируются и подавляются по рационалистическим либо философским соображениям. Во всех таких случаях можно ожидать бессознательного фаллицизма в качестве компенсации. Хороший пример – преимущественно сексуалистский подход к психике у Фрейда.

2

358 Перейдем к гностическим символам самости. Мы видим, что наасены у Ипполита сильнее всего акцентировали человеческие образы; из геометрических и арифметических символов важнейшими являются четверица (кватерность), осмерица (огдоада), троица и единство. Основное внимание здесь мы уделим целокупному символу четверицы и прежде всего упомянутому в шестом разделе предыдущей главы символу, который я для краткости буду называть кватернионом Моисея. Затем мы рассмотрим второй кватернион наасенов с четырьмя реками Рая, который я буду называть кватернионом Рая. Хотя два эти кватерниона составлены по-разному, оба выражают примерно одну и ту же идею; ниже я постараюсь не только соотнести их друг с другом психологически, но и выявить их связь с более поздними (алхимическими) кватернарными структурами. В ходе данных исследований мы увидим, насколько эти два кватерниона характерны для гностической эпохи, а также какова степень их корреляции с архетипической историей разума в христианском эоне.

359 Кватерность в кватернионе Моисея[692], очевидно, отражает следующая схема:

Кватернион Моисея

360 «Низший Адам» соответствует обыкновенному смертному человеку, Моисей – культурному герою и законодателю и, следовательно, «отцу» на личностном уровне; Сепфора как дочь вождя и жреца – «высшей матери». Для обычного человека эти двое репрезентируют «царскую чету», которая для Моисея соответствует, с одной стороны, его «высшему человеку», а с другой – его аниме, Мириам[693]. «Высший» человек синонимичен «духовному, «внутреннему» человеку, представленному в кватернионе Иофором. Таково значение кватерниона, если рассматривать его с точки зрения Моисея. Однако поскольку Моисей соотносится с Иофором так же, как низший Адам, или обыкновенный человек, соотносится с Моисеем, кватернион нельзя понимать просто как структуру личности Моисея; его следует рассматривать и с позиции низшего Адама. В этом случае мы получаем следующий кватернион:

361 Отсюда видно, что кватернион наасенов в некотором смысле асимметричен, ибо ведет к сенарию (гексаде) с исключительно восходящей тенденцией: Иофор и Мириам должны быть добавлены к указанной выше четверке в качестве «третьего этажа», надстроенного над Моисеем и Сепфорой. Таким образом, мы получаем постепенную прогрессию или серию ступеней, ведущих от низшего Адама к высшему. Данная психология, очевидно, лежит в основе подробных перечней сизигий у валентиниан. Низший Адам, или соматический человек, следовательно, является самой нижней ступенью, с которой может быть только путь наверх. Но, как я уже отмечал выше, четыре лица кватерниона наасенов выбраны столь умело, что в нем остается место не только для мотива инцеста, в котором никогда не бывает недостатка в брачном кватернионе, но и для расширения психической структуры обычного человека вниз, в направлении субчеловеческой, темной и злой стороны, представленной тенью. Иными словами, Моисей женится на «Ефиоплянке», а Мириам, пророчица и мать-сестра, покрывается «проказой», что является убедительным доказательством того, что ее отношение к Моисею приняло негативный оборот. Кроме того, это подтверждается тем фактом, что Мириам «говорила против» Моисея и даже настроила против него его брата Аарона. Соответственно, мы получаем следующий сенарий:

362 Хотя в библейской истории не говорится ничего плохого об Иофоре, «великом мудреце», тем не менее как жрец мадианитян он не служил Яхве и не принадлежал к избранному народу, но ушел от него «в землю свою»[694]. Кажется, он также носил имя Рагуил («друг Бога») и помог Моисею обрести высшую мудрость. Соответственно, он представляет собой нуминозную личность, воплощение архетипа, очевидно архетипа «мудрого старца», олицетворяющего дух в мифах и фольклоре. Дух, как я показал в другой своей работе[695], имеет дихотомическую природу. Как Моисей в данном случае репрезентирует собственную тень, взяв в жены чернокожую дочь земли, так и Иофор, в своем качестве языческого жреца и чужестранца, должен быть включен в кватернион как «низший» аспект самого себя с магическим и нечестивым значением (хотя в тексте прямо об этом не сказано)[696].

363 Как я уже объяснял, кватернион Моисея представляет собой один из вариантов обычного брачного кватерниона, встречающегося в фольклоре[697]. Следовательно, его можно назвать и другими мифологическими именами. Базовая схема кросс-кузенного брака

имеет множество вариантов; например, сестра может быть заменена матерью, а брат жены – фигурой, подобной отцу. Однако мотив инцеста остается характерной чертой. Поскольку приведенная выше схема главным образом характеризует психологию любовных взаимоотношений и переноса, она, как и все характерологические схемы, должна проявлять себя и в «благоприятной», и в «неблагоприятной» формах, ибо упомянутые отношения демонстрируют ту же амбивалентность: все, что делает человек, имеет как позитивный, так и негативный аспекты.

364 Таким образом, читателя не должна смущать гностическая номенклатура. Названия эти случайны, тогда как сама схема обладает универсальной валидностью. То же самое справедливо и в отношении «кватерниона тени», для которого я сохранил те же имена: в биографии Моисея присутствуют определенные черты, подходящие для иллюстрации тени.

365 Нижний сенарий достигает надира не в «низшем Адаме», а в его темном, териоморфном прообразе – змее, сотворенном до человека, или гностическом Наасе. Соответственно, мы получаем следующие структуры (см. следующую страницу):

А. Кватернион Антропоса

Б. Кватернион тени

366 Данная схема – отнюдь не забавная шарада: тексты недвусмысленно свидетельствуют о том, что гностики знали о темных аспектах их метафизических фигур, чем оскорбляли чувства всех остальных. (Достаточно вспомнить идентификацию доброго Бога с Приапом[698], а Антропоса – с итифаллическим Гермесом). Более того, именно гностики (например, Василид) подробно обсуждали проблему зла (– «откуда берется зло?»). Змееподобная форма Нуса и Агатодаймона не означает, что змею присущ один только добродетельный аспект. Как Апофис-змей был традиционным врагом египетского бога солнца, так и дьявол, «древний змий»[699], является врагом Христа, «novus Sol». Доброму, совершенному, духовному Богу противостоит несовершенный, тщеславный, невежественный и некомпетентный демиург. Архонтские Силы давали человечеству искаженное «chirographum» (рукописание), от которого Христос должен был спасти его[700].

367 С началом второго тысячелетия акцент стал смещаться в направлении темной стороны. Демиург превратился в дьявола, который сотворил мир; немногим позже алхимия начала формулировать свою концепцию Меркурия как частично материального, частично нематериального духа, пронизывающего и поддерживающего все сущее – от камней и металлов до высших живых организмов. В облике змеи он обитает внутри земли, обладает телом, душой и духом, имеет человеческую форму как гомункулус или homo altus и выступает как «земной Бог»[701]. Таким образом, мы видим, что змей был либо предшественником человека, либо отдаленной копией Антропоса и что уравнение Наас = Нус = Логос = Христос = Высший Адам исключительно оправданно. Как я уже говорил, средневековое расширение этого уравнения на теневую сторону уже было подготовлено гностическим фаллизмом. Соответствующие признаки появляются в XV веке, в алхимическом Codex Ashburnham 1166[702], а в XVI веке Меркурий отождествляется с килленийским Гермесом[703].

3

368 Характерно, что гностическая философия нашла свое продолжение в алхимии[704]. «Mater Alchimia» – одна из матерей современной науки, а современная наука дала нам беспрецедентные знания о «темной» стороне материи. Она также проникла в секреты физиологии и эволюции и сделала объектом изучения корни самой жизни. Таким образом, человеческий разум погрузился глубоко в подлунный мир материи, повторив тем самым гностический миф, в котором Нус, рассматривавший свое отражение в глубинах внизу, спустился туда и попал в объятия Физис. Кульминация этого развития была отмечена в XVIII веке французской революцией, в XIX веке – научным материализмом, а в XX веке – политическим и социальным «реализмом», повернувшим колесо истории на целых две тысячи лет назад и ставшим свидетелем возрождения деспотизма, индивидуального бесправия, жестокости, унижения человеческого достоинства и рабства дохристианского мира, в котором «проблема рабочей силы» решалась с помощью «ergastulum» (лагерей для осужденных). «Тотальная инверсия ценностей» происходит прямо у нас на глазах.

369 Тенденция, вкратце обрисованная выше, кажется, была предвосхищена в средневековой и гностической символике, так же как Антихрист – в Новом Завете. Ниже я постараюсь описать, как именно это произошло. Мы видели, что как высший Адам соответствует низшему, так и низший Адам соответствует змею. С точки зрения ментальности Средневековья и поздней Античности первая из двух двойных пирамид, кватернион Антропоса, репрезентирует мир духа или метафизики, тогда как вторая пирамида, кватернион тени, репрезентирует подлунную природу, в частности инстинктивные склонности человека, «плоть» (если использовать гностико-христианский термин), которая своими корнями уходит в животное царство или, точнее, в царство теплокровных животных. Надир этой системы – холоднокровное позвоночное, змея[705], ибо на змее заканчивается психический раппорт, который может быть установлен практически со всеми теплокровными животными. То, что змея, вопреки ожиданиям, должна быть аналогом Антропоса, подтверждается особо значимым для Средневековья фактом, что она, с одной стороны, представляет собой известную аллегорию Христа, а с другой – наделена даром мудрости и высшей духовности[706]. Согласно Ипполиту, гностики отождествляли змея со спинным мозгом, синонимичным рефлекторным функциям.

370 Второй из двух указанных кватернионов – негатив первого, его тень. Под «тенью» я подразумеваю низменную сторону личности, самые низкие уровни которой неотличимы от инстинктивности животного. Данную точку зрения можно встретить уже в очень ранний период, в идее , «разрастающейся души»[707] у Исидора[708]. Также мы встречаем ее и у Оригена, который говорит о животных, содержащихся в человеке[709]. Поскольку тень сама по себе бессознательна у большинства людей, змея должна соответствовать тому, что полностью бессознательно и неспособно стать сознательным, но что – как коллективное бессознательное и инстинкт – представляется обладающим собственной особой мудростью и знанием, часто кажущимся сверхъестественным. Это сокровище, охраняемое змеей (или драконом), а также причина, почему змея обозначает, с одной стороны, зло и тьму, а с другой – мудрость. Ее независимость, холоднокровность и опасность олицетворяют инстинктивность, которая с безжалостной жестокостью попирает все моральные и прочие стремления и соображения человека и тем самым является столь же зачаровывающей и пугающей, как и внезапный вид ядовитой змеи.

371 В алхимии змея – символ Mercurius non vulgi, который ставился в один ряд с богом откровения Гермесом. Оба обладают пневматической природой. Serpens Mercurii – хтонический дух, обитающий в материи, в особенности в первоначальном хаосе, скрытом в творении, massa confusa или globosa. В алхимии символ змеи указывает на исторически более ранние образы. Поскольку opus понимался алхимиками как повторение или имитация сотворения мира, змей Меркурия, этого хитрого, коварного бога, напоминал им о змее в саду Эдема и, тем самым, о дьяволе, искусителе, который, по их собственному признанию, всячески мешал им в ходе их изысканий. Мефистофель, чья «тетушка» была «достопочтенная змея», представляет собой гётевскую версию алхимического фамильяра, Меркурия. Подобно дракону, Меркурий – скользкий, неуловимый, ядовитый и опасный предшественник гермафродита и по этой причине должен быть побежден.

372 Для наасенов Рай – кватерность, параллельная кватерниону Моисея и обладающая аналогичным значением. Его четырехсоставная природа заключается в четырех реках: Фисоне, Гихоне, Хиддекеле и Фрате[710]. Змей в Книге Бытия является иллюстрацией персонифицированного древесного божества[711]; поэтому его традиционно изображают либо в дереве, либо обвившимся вокруг дерева. Это голос дерева, который убеждает Еву в версии Лютера, что «дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно». В сказке «Дух в бутылке» Меркурия также можно интерпретировать как древесное божество. В «Свитке Рипли» Меркурий появляется как змея в облике Мелюзины, спускающейся с верхушки Философского древа («древа познания»)[712]. Дерево означает развитие и фазы процесса трансформации[713], а его плоды или цветы обозначают завершение делания[714]. В сказке Меркурий спрятан в корнях огромного дуба, то есть в земле, ибо именно в земных недрах обитает меркуриальный змей.

373 Для алхимиков Рай был излюбленным символом albedo[715], вновь достигнутого состояния невинности, а источник его рек – символом aqua permanens[716]. Для Отцов Церкви этим источником является Христос[717], а Рай обозначает основу души, из которой вытекает четырехсоставная река Логоса[718]. Тот же символ мы находим у алхимика и мистика Джона Пордиджа: божественная Мудрость есть «Новая Земля, небесная Страна… Ибо из этой Земли выросли все Древа жизни… Так и Рай… возник из Сердца и Центра этой Новой Земли, и так зазеленел и расцвел утраченный Сад Эдема»[719].

4

374 Символ змеи подводит нас к образам Рая, дерева и земли. Это равносильно эволюционной регрессии от животного царства обратно к растениям и неорганической природе, выраженной в алхимии тайной материей, lapis.

В. Кватернион Рая

Здесь lapis понимается не как конечный продукт opus, а скорее как исходный материал. Эту тайную субстанцию алхимики также называли lapis. Описываемая здесь символика может быть графически представлена как еще один кватернион или двойная пирамида.

375 Lapis мыслится как единство, а потому часто обозначает prima materia вообще. Но как последняя является частью первоначального хаоса, сокрытого где-то в металлах, в частности в ртути, или в других субстанциях, и представляет собой отнюдь не простую вещь (о чем свидетельствует само название «massa confusa»), так и lapis состоит из четырех стихий или должен быть составлен из них[720]. В хаосе стихии не объединены, они просто сосуществуют в нем и подлежат объединению посредством алхимической процедуры. Они даже враждебны друг другу и не соединятся по своей воле. Таким образом, они репрезентируют исходное состояние конфликта и взаимного отталкивания. Данный образ служит иллюстрацией расщепления или развертывания первоначального единства в множественность видимого мира. Посредством opus из расщепленной кватерности рождается единство lapis в царстве неорганики. Как filius macrocosmi и живое существо lapis есть не просто аллегория, но прямая параллель Христу[721] и высшему Адаму, небесному Первочеловеку и второму Адаму (Христу), а также змею. Следовательно, надир этого третьего кватерниона – еще одно дополнение Антропоса.

376 Как уже было упомянуто выше, структура lapis опирается на союз четырех стихий[722], которые, в свою очередь, представляют разворачивание непознаваемого начального состояния, или хаоса. Это prima materia, arcanum, первичная субстанция, которую Парацельс и его последователи называют increatum и считают совечной Богу – правильная интерпретация «Tehom» в Книге Бытия, 1:2: «[несотворенная] Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою». Эта первичная субстанция круглая (massa globosa, rotundum, ), подобно миру и мировой душе; фактически она есть одновременно и мировая душа, и мировая субстанция. Это «камень, имеющий дух»[723], говоря современным языком, элементарный строительный кирпичик в архитектуре материи, атом, который есть интеллектуальная модель. Алхимики описывают «круглый элемент» то как первоначальную воду, то как первоначальный огонь, то как пневму, первоначальную землю, или «corpusculum nostrae sapientiae», частицу нашей мудрости[724]. Как вода или огонь это – универсальный растворитель; как камень и металл – нечто, подлежащее растворению и превращению в воздух (пневму, дух).

377 Данную символику lapis можно графически изобразить в виде двойной пирамиды:

Г. Кватернион lapis

Зосима называет rotundum элементом омега (), что, вероятно, означает голову[725]. В сабейском трактате «Platonic liber quartonum»[726] череп упоминается как сосуд трансформации, а «Философы» именовали себя «детьми золотой головы»[727], что, по всей видимости, синонимично «filii sapintiae». Vas часто служит синонимом lapis; следовательно, между сосудом и его содержимым нет никаких различий; другими словами, это все тот же arcanum[728]. Согласно древним представлениям, душа круглая[729], а значит, сосуд тоже должен быть круглым, как небеса или мир[730]. Первочеловек также имеет круглую форму. Соответственно, Дорн говорит, что сосуд «должно изготовлять из своего рода квадратуры круга, дабы дух и душа нашего материала, будучи отделены от тела, могли вознести его с собой к их небесным высотам»[731]. Анонимный автор комментариев к «Tractatus aureus» также пишет о квадратуре круга и приводит изображение квадрата, углы которого образованы четырьмя стихиями. В центре его находится маленький круг. Автор замечает: «Сведи свой камень к четырем стихиям, очисть их и соедини в одно, и получишь весь магистерий. Сие Одно, к коему должны быть сведены стихии, есть тот небольшой кружок посредине нашей квадратной фигуры. Он есть посредник, примиряющий врагов, или стихии»[732]. В одной из последующих глав он изображает сосуд, «истинного философского Пеликана»[733], как показано ниже[734]: