И подымется рука... Повесть о Петре Алексееве

— Спасет он тебя, как же! — Алексеев с досадой слушал мужика, примирившегося со своей горькой долей.

— А то нет? Спасет, спасет, — повторил мужик. — На этом свете потерпишь, на том он воздаст тебе. Не сумлевайся.

И стал развивать перед Алексеевым теорию терпения на земле и воздаяния на небе за все земные страдания.

— Послушай, — в сердцах сказал Алексеев. — На небе как еще будет, то потом поглядим. Покамест никто оттуда не возвращался, не говорил, что там хорошо. А вот мы живем на земле, неужто все время терпеть? Тебя бьют, а ты терпи. Тебя хлеба лишают, а ты терпи. Дети твои голодные — ничего, терпи, брат, терпи. В темноте живешь все одно. Знай терпи!

Мужик отшатнулся от Алексеева.

— А как иначе? Как не терпеть! Христос терпел и нам велел. На земле перетерпим — на небо воздастся. Али в бога не веруешь?

— Послушай, да ты вдумайся сам. Зачем Христу нужно, чтоб люди страдали? Зачем это на земле несправедливость терпеть?

— Эх ты! — Мужик поднялся и неодобрительно посмотрел на Петра. — Уж коли господь бог такую жизню устроил, стало быть, надо так. Не нам с тобой судить божьи дела. Уж ежели так установлено богом, ты терпи да молись. Бог тебе и воздаст. Да что с тобой говорить, грех один. Я пойду.

И быстро зашагал по пыльной дороге, словно боялся, что коробейник станет его догонять.

А коробейник остался один у безлюдной дороги, как бы выбежавшей из редкого леса и побежавшей между ржаных полей к другому леску.

Сосны над речкой заблестели, будто обтянутые красной фольгой. Солнце в блистающем ободке все ниже скатывалось к краю земли. Пора и о ночлеге подумать.

По дороге босоногий мальчишка гнал домой корову.

— Эй, сынок, — спросил его Петр, — далеко село?

— Версты две, боле не будет.

— Как называется село-то?

— Кислые Ключи называется.

Иди, Петр, в Кислые Ключи. Там еще не был. Ночевать все равно где.

Зашагал вдоль неширокой и мелкой речки в сторону Кислых Ключей. Меньше чем в полчаса дошел до околицы. Село небольшое, на взгорке — деревянная церковь; приход, видать, небогатый. Избы крыты соломой, дворы огорожены кое-как.

«Так, — подумал Петр, оглядывая Кислые Ключи. — Живут здесь — хлеб не жуют».

Дошагал до центра села. У кособокой избы — старики на скамье, кто помоложе — на камушке рядом, а то и просто на корточках. В воротах молодая баба стоит.

— Здорово, мужички, — снял шапку, спустил короб. — Дозвольте посидеть. Ох и устал же!

— Садись, коробейник. — Веснушчатый парень с нечесаной бородкой уступил ему место на камне.

— Не надо ли вам чего? — спрашивал Петр, снимая тряпку, покрывавшую короб. — Хороший товар имеется. Бабам ленты, зеркала и гребенки. Мужикам есть ножи складные, а еще картинки и книжки…

— Кни-ижки! — усмехнулся кривой старик. — А с ими, милай, делать чаво? Книжки попу давай да еще писарьку нашему.

— Ай грамотеев нету?

— Они и есть грамотеи — поп да писарек тут один.

— Книжки, стало быть, не годятся. Ножи есть, а есть и махорочка душистая, — покуришь ее, на душе веселей!

При слове «махорочка» старики зашевелились. Тот, что первым заговорил, — кривой — полюбопытствовал:

— Дорога ли махорка?

— Дорога ли, дешева — про то речи нет. А вот кто меня заночевать пустит в избу, тому стаканчик махорочки поднесу.

— Слышь, коробейник, а ежели я пущу, зеркальце дашь? Махорка мне ни к чему, — заговорила баба.

— Ты глянь на нее, бабонька молодая! — веснушчатый парень толкнул в бок Петра.

— Мне что молодая, что старая, — сказал Петр. — У меня под Москвой невеста. Заработать на свадьбу надо.

Баба рассердилась на парня в веснушках.

— У, срамник, чего выдумал! Я, что ли, одна живу? У меня в избе мужний отец, свекор живет.

— А муж где? — спросил Петр.

— Муж в солдатах. Так что ж, дашь зеркальце, коробейник?

— Она солдатка, — пояснил парень.

— Ладно, веди в избу. Устал я с дороги. А вы, мужички, ежели есть интерес, зашли бы попозже. Могу рассказать, как люди живут на свете. Я много хожу, многое вижу.

— Может, и зайдем, коробейник.

Баба повела в избу, полутемную, с земляным полом. Посреди избы — стол некрашеный, две скамьи. В углу — лежанка хозяйская. С печи слез старик, строго спросил:

— Кто такой будет?

— Коробейник, батюшка. Ночевать попросился. Он мне зеркальце за то обещал.

Старик разворчался: много народу шляется. Всех пускать…

Петр торопливо спросил его: не хочет он махорочки? Старик подобрел, взял у Петра махорки да и бумажки кусок, скрутил «козью ножку», закурил.

— Ай, хороша!

Петр поднес хозяйке зеркальце, она угостила его молоком и ломтем хлеба — невкусным, дурно испеченным, мокрым и кислым.

Стали заходить мужики и бабы — по одному, по двое. Сначала будто бы только к хозяйке, будто бы на минутку. Искоса поглядывали на нового человека. Но не уходили, ждали, что скажет. Постепенно изба набилась народом.

— Смотрю я на вас, мужички, — ничего вы не знаете, ничего не видали. То ли дело коробейник! Ходит по свету, такого навидится — ввек вам не пересказать. — Петр словно бы хвастал.

— На што нам по свету ходить, — проворчал сидевший напротив него старик. — Чего не видали! Тут на месте бы с голоду не подохнуть.

— Неинтересное у вас житье, — продолжал хитрить Петр. — Я, по крайности, похожу да увижу, как люди на свете живут. Такие имеются, что просто зависть тебя берет. И всего у них вдоволь, ей-ей! И земли десятин по пятьсот, а то и по тыще. И жены у них и дочери в такие шелка да бархаты разодеты, что вам и во сне не приснятся. А еда у них — рассказать невозможно… Деньги ему потребовались — сейчас зовет управляющего своего. Такой-сякой, чтоб принес мне к завтрему там или через неделю тыщу рублей, а то и больше…

— А коли у этого самого управляющего нет таких денег… Тогда что?

— А на то, братцы, есть такой же народ, как вы. Народ голодраный, а как заставят вас с души по гривеннику собрать, ну там недоимки или потрава, сожметесь, братцы, да выжмете из себя. Вот тому, что десятин тыщу или боле того имеет, и будут деньги на бархаты для жены или для женщин-красавиц, таких, что за деньги кого хочешь полюбят. Есть такие. Ты ей поднеси тысяч сотню, она тебя и полюбит.

— Тьфу ты, — сказала молодица, сидевшая на хозяйской лежанке.

— Им, братцы, много на что денежки требуются. В карты играют — тысячи ставят. А в Петербург или Москву приедут, там в ресторации ходят. За один обед платят по сту рублей.

— Да что они, корову, что ли, каждый съедает?

— Сказал — корову! Там особые для них блюда готовят. Больно дорого стоят.

— Во-он на што наши копейки идут!

— А то как же! Ты помещику землю вспашешь, да хлеб посеешь, да уберешь его после. Он хлеб продаст — опять же деньги!

— Это дело знакомое.

— Прежде вы, мужички, крепостные были. Можно сказать, что для помещика — вещь. Что захотел с вами сделать, то он и делал. Мог вас продать, мог купить. Или в карты там проиграть. Теперь не то. Теперь вам свобода. Куда хочешь иди, что хочешь делай. Так, что ли?

— Что врешь, коробейник? Куда нам идти? Податься нам некуда.

— Однако же вы свободны.

— Свободны! Свободны с голоду пухнуть да помирать. Вот — свобода. А землю дали мужику? То-то что нет. Я тебе, коробейник, так скажу: раньше хоть и в крепостных, а все же сытнее жили. Ей-богу, сытнее. Вот ты, коробейник, по свету ходил да видел много на свете. Видать, на Руси везде одно и то же. Ты скажи, что делать, чтоб с голодухи не пухли ребята?

— Что делать? Я, пожалуй, скажу вам, что делать. Вот по копеечке вы с самих себя соберете — помещику тыща. Так?

— Ну так.

— Стало быть, что получается? Вместе вы сила. Мужику копейка цена. А уж коли целое общество, тут уже тыщей пахнет. Так говорю?

— Так-то так, да к чему это?

— А вы бы не по копейке с себя собрали. Не по гривенничку, чтоб помещику тыщи были. А вот как по копейке собираете, так бы силу к силе своей приложили. Один-два мужика — какая сила! И сотня мужиков — сила невелика. А вас на Руси миллионы, братцы. Вот кабы всю вашу силу собрать да этой силой…

— Э, сказал! Как ее соберешь по всей по Руси? Русь — она велика.

— Русь велика. Так ведь тем и силой мужик, что Русь велика. Ты куда ни поди, везде мужики на помещика пашут, да сеют, да хлеб собирают, а сами без хлеба сидят. А силу вашу собрать в одно, да поднять ее, да сказать помещику: будя, барин. Мы землю промеж мужиков поделим, потому как мужик на ней свой пот проливает. Давай землю!

— Постой, постой, коробейник. Бунтовать, что ли, по-твоему? А Христос чему учил? Позабыл?

— Христос! — подхватил было Петр. Но заговорить против церкви значило бы сразу восстановить против себя мужиков. — А Христос, братцы, и богатых тоже учил. Стало быть, и к помещикам тоже его слово. Кабы помещик слушал Христа, он бы вам землю по доброй воле отдал. Отдаст он? Держи карман шире. Помещик — он первый против Христа идет!

— Постой, коробейник. Да ежели мы помещику скажем: отдай твою землю нам, мужикам, он сейчас позовет жандармов, начальство всякое. С нас последнюю шкуру сдерут. И костей не оставят!

— Верно, — согласился Петр. — И костей не оставят, не то что шкуру. Это ежели вы, скажем, одни будете действовать. К примеру, мужики одних только ваших Кислых Ключей. А ежели вся Россия подымется? Ежели все миллионы крестьян? На всю Россию жандармов не хватит. Я вот что скажу. Конечно, сегодня или завтра вам подниматься рано. У кого из вас язык побойчей, поди в соседнюю деревню, поговори сам с мужиками. А те пусть с третьей деревней свяжутся, третья пускай с четвертой. Готовиться надо. Нынче по всей Руси такое поветрие, чтобы мужикам землю потребовать у помещиков. Понятно?

Поднялся бородач, что заговорил о Христе.

— Ты что ж, коробейник, учишь христианский парод к бунту готовиться? Вижу я, что ты за коробейник. Скажи спасибо, что ночь на дворе, а до волости верст семь или восемь будет. А то бы не сносить тебе головы. Ну, до утра, чай, не уйдешь. Тьфу на тебя! — И, плюнув, покинул избу.

— Ну вот, — сказал Петр. — Он ничего не понял. А вы, мужики?

— А мы что? Мы ничего. Спать пора, — произнес седобородый старик, зевнул и перекрестил рот.

Мужики стали вставать, кто благодарил коробейника за беседу, кто уходил, ни слова не произнеся, кто бросал на ходу, что ни в жисть ничего не изменится, такова уж проклятая доля крестьянская. Кто бормотал, что господь терпел и нам, грешным, велел.

Все разошлись, остался только тот веснушчатый парень с легкой светлой бородкой, что давеча у ворот стоял, когда Петр подошел. Петр на этого молодого меньше всего возлагал надежды. Подивился, когда тот поднялся и сказал:

— Слышь, коробейник, охота поговорить с тобой.

— Что ж, давай говори, — вздохнул Петр, а сам в это время думал с досадой и тревогой: «Разве им растолкуешь сразу! Тот бородач не пошел бы доносить на меня. Начальство, положим, в волости. До волости семь верст. Если и побежит туда, не раньше рассвета. На рассвете надо уйти отсюда».

— Хозяевам спать пора, — сказал между тем веснушчатый. — Давай выйдем на крыльцо, хочу спросить тебя что-то.

Петр вышел с ним на крыльцо, парень потащил его дальше — за ворота на скамью.

— Вот ты говоришь, коробейник, надо нашему брату силу свою собирать, чтоб потом всем подняться. И, стало быть, дождемся, что земли помещичьи поделим промеж себя.

— Правильно понял.

— Так я все правильно понимаю. Я малость читать умею. Понимаю. — Он произнес это свое «понимаю» с такой подчеркнутой многозначительностью, что Петр насторожился.

— Ты говорил, что у тебя книжки имеются, — продолжал веснушчатый шепотком. — Слышь, коробейник. У нас тут, окромя меня, да писарька одного, да еще попа, никто читать не умеет. А мужики меня за грамотея в счет не берут. Ты бы мне какую ни на есть книжечку дал. Только вот денег у меня ни шиша. Вот что.

— Денег мне и не надо. А нет ли у тебя в соседнем селе такого человека, чтоб тоже умел читать? Знаешь такого?

— Федька Порфирьев в Хмостовке, — обрадовался веснушчатый. — И еще Савелий Семеныч, неподалеку. А что?

— Слушай, браток, я тебе не одну, а штук пять книжек оставлю. Ты сам почитай их и мужикам вашим неграмотным вслух. А потом передай книжки Федьке Порфирьеву и Савелию Семенычу. Понял?

— Все как есть понимаю, — важно ответил парень. Он подождал на скамье, пока Петр из дома вынес ему несколько книжек. Парень спрятал их под рубаху.

— Слышь, коробейник, помнишь того мужика, что плюнул да первым ушел из избы? Пес его знает, он человек неверный. Может твои разговоры в волости передать по начальству. Ты тут, брат, не засиживайся. Понятно?

— Понятно. Я и сам так подумал.

— Коли хочешь, я провожу тебя.

— До рассвета он не пойдет за семь верст. А я малость посплю и сам к рассвету уйду.

— Ну, помогай тебе бог. — Веснушчатый встал.

— Постой, да тебя звать как, не знаю.

— Алешка Алексеев звать меня.