И подымется рука... Повесть о Петре Алексееве

— Не будем терять времени, — Лидия Фигнер поднялась. — Пора перейти к уставу.

Устав фричей был написан под влиянием устава секций Интернационала. Все еще спорным оставался пункт, внесенный Ольгой, почти всеми девушками встреченный приветственно, — пункт об обязательном безбрачии всех членов группы фричей.

— Поймите, — говорила Ольга, — что отказываться от этого пункта нам просто совестно. Просто преступно! Смеем ли мы думать о личном счастье, когда наш народ страдает, народ в тисках нищеты и гнета полиции? Разве мы, девушки из обеспеченных семейств, не чувствуем вины перед обездоленным русским народом? Вины нашей в том, что мы сыты и обеспечены, что мы учимся, не зная нужды, в то самое время, когда миллионы русских крестьян умирают от голода, миллионы детей стоят с протянутой рукой, умоляя подать им кусок хлеба! И мы посмеем в такое время думать о какой-то любви, о том, чтобы выйти замуж? Никогда! Никогда! Это помешает нашей работе на революцию, господа. Это отвлечет нас от службы на пользу парода. Я настаиваю внести в устав пункт об обязательном безбрачии всех членов группы фричей.

Младшая из сестер Субботиных попробовала возразить ей:

— Пожалуйста, только не подумайте, что я хочу замуж. Вовсе нет. Не собираюсь. Но я чисто принципиально. Почему это должно мешать революции? Не понимаю. Мы все знаем Веру Фигнер. Ей, правда, уже двадцать два года. Все-таки не такая уж она старая. Она также за революцию. И вышла замуж.

— Вышла! — отозвалась Ольга. — А кто её муж? Человек, который ее никогда не поймет. Ваша Верочка погибла для революции. Ей ее Филиппов не позволит служить народу.

— Верочка его не послушает! — крикнула Лидия.

— И потом не все же мужья как у Веры Фигнер, — заметила старшая Субботина. — Девочки! Может быть, вставить в этот пункт, что замуж выходить все-таки можно, но только за своего человека, то есть я хочу сказать, что только за человека, который сочувствует общей нашей идее?

— Нет! — отрезала Ольга. — Нет и нот! Все равно будет мешать. Нет и нет!

— Я не понимаю, о чем мы спорим? — спросила раздраженно Софья Бардина. — Кто мы? Ну кто? Подумайте сами. Мы светские барышни, думающие о замужестве и о семье, или мы с вами слуги страждущего народа? Если мы живем для народа, если у нас с вами нет и не может быть другой мечты, кроме мечты о новой, справедливой жизни несчастных крестьян нашей России, то как мы можем еще спорить о том, имеем или не имеем право выходить замуж, обзаводиться семьей и, значит, отбросить все наши мечты, пренебречь народными нуждами!

— Браво, Соня, браво! Молодец Соня! — воскликнула Ольга Любатович.

— Я, например, совсем не собираюсь выходить замуж. Никогда, — тихо сказала грустноглазая Бетя Каминская.

— Я тоже, — вздохнула веселая, бойкая Александра Хоржевская.

— Ну что вы на меня так смотрите, как будто я собираюсь замуж, — жалобно сказала младшая из Субботиных. — Пожалуйста, я отказываюсь от своих прежних слов и заявляю, что замуж не собираюсь.

— Но если так, — подхватила Ольга, — то нам не о чем больше спорить. Пункт о безбрачии всех членов группы фричей принимается единогласно.

В этот момент в дверь постучали. Вошла Вера Фигнер. — Я не смогла быть на лекции Петра Лавровича. — Она устало опустилась на стул. — Очень досадно. Я с новостью. Впрочем, вы, кажется, уже знаете ее. Я слышала, у вас какой-то спор. Очевидно, о том, как нам быть.

— Нам? — переспросила Ольга Любатович. — Почему — нам? Ты замужем, а мы все взяли на себя обязательство безбрачия.

— Здесь недоразумение, — пожала плечами Вера. — Новость, которую я принесла, не имеет никакого отношения ни к браку, ни к безбрачию.

— Какая новость? — спросила Бардина.

— Новость та, что всем нам, русским подданным, учащимся в Цюрихском университете, предлагается вернуться на родину.

— Откуда это известно?

— В Цюрих доставлена копия правительственного распоряжения по этому поводу.

— Но почему именно Цюрихский университет в таком положении?

— Не университет, господа, а город Цюрих. Неужели непонятно? Мало здесь агентов правительства русского? Они и докладывают в Петербург о состоянии умов русской учащейся молодежи в Цюрихе. Прекрасно знают о литературе, которую мы с вами читаем, знают о Герцене, и о Лаврове, и о журнале «Вперед»… Ах господи, да мало ли о чем они знают!

— Значит, хотят нас заставить вернуться в Россию? — все еще, как бы не веря в это, спросила Хоржевская.

— А если ослушаться? — вырвалось вдруг у Веры Любатович.

— Ослушаться — дело несложное, — сказала Софья Бардина. — Но надо сначала взвесить, что разумнее: остаться агрономом или врачом в Европе или вернуться в Россию недоучившись? Что до меня, я не задумываюсь над этим. Мечты о деятельности агронома для меня давно уже потеряли всякую соблазнительность. О том, чтобы работать в Европе, не может быть даже и речи. Черт с ним, с университетским дипломом. Зачем он мне? Мой долг — жить в России и бороться за правду. Бороться — это значит идти в народ, служить народу, проповедовать ему идеи справедливости. Итак, что до меня — я решила.

— Не одна ты решила этот вопрос, — медленно произнесла Ольга Любатович. — Что решила Соня Бардина, то решила и я. Конечно, нам необходимо вернуться в Россию и посвятить себя революции.

— Олечка, как же университет? — жалобно спросила ее сестра Вера. — Как же быть с тем, что мы хотели сделаться медиками и поехать в деревню лечить крестьян?

— Лечить русских крестьян нужно прежде всего от нищеты и гнета, — сурово сказала Ольга, не глядя на сестру. — Лечить крестьянина можно лишь одним средством — дать ему землю. Надо уничтожить экономическую систему, существующую в России, уничтожить полицейский режим. Мы едем в Россию, Вера.

— Едем все, — твердо произнесла Евгения Субботина и посмотрела на всех по очереди, не будет ли возражений.

Вера Фигнер не спеша натягивала перчатку, стаскивала ее, снова натягивала. Говорила раздумывая.

— Я тоже считаю, что нам надо вернуться. В России мы все посвятим себя подготовке будущей революции, пропаганде наших идей. Согласна. Но мы даже не знаем, как это делать. Где можно проповедовать наши идеи? И как? Легко сказать «мы пойдем в народ». Но как и куда идти? Нам необходимы советы людей, знающих положение лучше нас, знакомых с условиями…

— И ты тоже — в Россию? — спросила старшую сестру Лидия.

— Конечно! Но только позже. Может быть, через год — полтора.

— А муж, Верочка?

— Я имею в виду себя, — сухо ответила Вера.

— Девочки, — заговорила Софья Бардина. — У нас в России никаких связей с революционными группами нет. Мы никого не знаем, и нас там никто не знает. В Париже у меня есть хороший знакомый Иван Джабадари. Он по образу мыслей социалист и, кстати, очень умелый организатор. Руководит революционной группой кавказцев. Я познакомилась с ним в Париже на лекции. По моим сведениям, Джабадари собирается скоро вернуться в Россию, в Петербург, и начать там работать нелегально. С вашего согласия я сегодня ему напишу, условимся с ним о встрече, поговорим. Надеюсь, вы все с этим согласны?

Все, разумеется, согласились с Бардиной, она тотчас отправилась писать письмо Джабадари в Париж.

Через неделю пришел ответ из Парижа: Иван Джабадари предлагал встретиться всем в Париже.

Итак, прощай, Цюрих!

В Париж прибыли на короткое время. Сняли четыре комнаты в пансионе мадам Пуатье на Монмартре. Софья Бардина послала письмо Джабадари, приглашала его с товарищами через два дня.

Иван Джабадари оказался смуглолицым молодым человеком с густой бородой. Говорил он с легким акцептом, больше на «а», по-грузински. Сопровождали его два грузина — Михаил Чикоидзе, прямой, стройный юнкер артиллерийского училища в Петербурге, и молчаливый, в синих очках, с выступающими лобными буграми, Александр Цицианов.

После нескольких общих фраз о том, как в Париже устроились, давно ли Джабадари из Петербурга и скоро ли девушки едут в Россию, Джабадари объявил, что члены кружка кавказцев постановили бросить свое учение.

— Учиться сейчас не время. Что касается нас, мы полностью посвящаем себя пропаганде наших идей.

— Простите, — прервала Софья Бардина. — Ваших лично идей или идей Лаврова, Михайловского, Герцена, Лассаля? Идей социалистов?

Джабадари поднял обе руки.

— Какие-такие могут быть мои идеи, дорогая Софья Илларионовна? Мои идеи — это идеи революции. Зачем спрашивать зря! Мы порешили целиком отдаться пропаганде этих идей.

— Простите мой вопрос. Я считала, что не должно ни у кого остаться каких бы то ни было сомнений или неясностей, — извинилась Софья Бардина. — Но как вы думаете работать в России? Вы понимаете, я спрашиваю это единственно из желания ознакомиться с вашим опытом.

Джабадари стал разъяснять. Россия, по его мнению, готова вспыхнуть в любой момент. Но нужно зажечь Россию, чтоб она вспыхнула. Конечно, главная масса в России — крестьянство. Все надежды русских революционеров — на крестьянскую массу. Но как подойти к крестьянам? Вот в чем вопрос. Революционные кружки и в Петербурге и в Москве, да кое-где и в провинции терпят большой урон. Крестьяне обозлены, но они темны. Правильнее нам вести нашу работу среди той части крестьян, что приходят в город на заработки, поступают на фабрики. Конечно, они не перестают оставаться крестьянами и при первом удобном случае едут назад в деревню. Вот на этих людей — наша надежда. Они наиболее развиты, город их учит. И мы намерены этих людей вовлекать в борьбу. Их мы должны сделать социалистами и революционерами в настоящем смысле. Когда мы им внушим наши идеи, когда мы их научим, как говорить с крестьянами и о чем, они все поедут обратно к себе в деревню и там станут проповедниками социализма.

— В России, господа, положение очень тяжелое, — вставил молчавший до сих пор Цицианов. — Нужны жертвы и жертвы. Революция ждет жертв.

— Жертв мы не страшимся, — живо отозвалась Ольга Любатович.

Заговорили о необходимости жертв, и девушки оживились. Возможные предстоящие лишения и страдания никого не смущали — опасность еще более привлекала всех. Возникала потребность принести в жертву именно себя, — о, только бы народ вздохнул с облегчением. Никто не представлял себе четко, какой может быть жертва на избираемом пути. Но каждая была готова на все.

Софья Бардина деловито, подробно расспрашивала Джабадари об условиях работы среди мастеровых и выяснила, что в Петербург девушкам ехать незачем, в Петербурге — провал за провалом, полный полицейский разгром чайковцев, множество арестов. Другое дело Москва. Москва — средоточие ткацких фабрик, ткачи верны деревне, в Москве полиция действует слабо, до арестов еще не дошло.

Джабадари сказал, что он сам — в Петербург, как только добудет денег. Заберет с собой груз литературы здешней — он-то ее провезет, будьте спокойны, его не накроют! — и в Петербург, а оттуда в Москву.

Старшая Субботина переглянулась с младшими сестрами: только недавно перед самой поездкой в Париж из дому от родных пришел перевод. Спросила:

— Сколько вам нужно?

— Сколько добуду.

— Мы дадим вам четыреста франков, — сказала Субботина. — Хватит?

— Вы? — Джабадари был ошеломлен предложением цюрихской студентки. Откуда у нее такие большие деньги? Он вопросительно смотрел на Софью Бардину.

Та взяла его под руку и шепнула, что сестры Субботины богаты. Но это революционная семья, почти все свои средства она отдает революции.

— Верьте Субботиной, она не обманет, — сказала Бардина.

— Александр! Михаил! — закричал Джабадари. — Кланяйтесь нашей спасительнице.

Субботина вручила ему деньги.

— Еду! — ликовал Джабадари. — Через пять дней я уже в вагоне сижу!

Условились, как и где в Москве встретятся. Кавказцы ушли.

Глава четвертная

Вот уже второй месяц ходит Петр Алексеев по дорогам Смоленской губернии. Уже и торговать наловчился, расхваливает свой товар — ленты, иголки, пуговицы, ножи, — где продаст лент на гривенник, где ножик отдаст за двугривенный. А где, осмотревшись, потолкует с крестьянами, почитает им брошюрку, оставит ее, чтоб потом какой-нибудь грамотей почитал еще. И дальше пойдет, на груди под рубахой пряча запрещенные книги. Слушают по деревням речи коробейника о справедливой жизни, о кулаках-мироедах, о крестьянской общине. Но немного пользы пока приносят его речи. За шесть недель пешего своего хожде-ния по Смоленщине только и удалось Петру уговорить нескольких крестьян, умеющих по складам читать, взять «Хитрую механику». Обещали мужикам в тиши почитать. А в другой раз уговаривать не пришлось — на людях дело было. Незаметно сунул книжицу в карман мужику и ушел дальше по песчаной дороге.

«Что же это? — думал Петр. — Все не так, как говорил в Питере Василий Семенович. Мужик слушать не хочет, читать не умеет. Начнешь читать ему вслух — отойдет. Все нового манифеста царского ждет».

Он пошел не спеша по дороге, и все весомее, тяжелее становился за спиной короб на лямках. Не было видно деревни или села. Дорога была пустынной, глухой.

«Еще сто лет надо говорить с мужиками, прежде чем раскачаешь их, — раздумывал Петр. — Неужто даже Прасковья, и та неправа? Может ли быть неправа Прасковья?»

Мысли его вернулись к Прасковье, и он не то чтобы стал думать о ней, а просто зрительно представлял ее себе. Он слышал ее ровный, спокойный голос, ощущал в своей руке ее узкую руку, вдыхал неуловимый запах волос.

Понимал все, что их разделяет, понимал, что она образованна, умна, множество книг прочла, обо всем разговаривать может, а он недавно только выучился читать, простой мастеровой…

Ну да, он простой. Так ведь и Прасковья простая. В том-то и красота ее, что она простая. Ведь по-простому с ним говорит, по-простому. Ведь скажи ей, что между ними — пропасть происхождения, образования, воспитания, — ей-богу, она рассмеется. И хуже того, рассердится. Но как сказать ей: я люблю вас, Прасковья Семеновна, сделайте милость, станьте моей женой, на руках вас буду носить…

Да ведь ей и не надобно, чтобы носили ее на руках. Она простой человек. Зачем на руках? Ничего говорить не надо. Просто: я люблю вас, будьте моей женой.

Ведь она так хорошо к нему относилась! Право, лучше, чем ко всем прочим. Однако достаточно ли такого отношения, чтобы согласиться на брак с Петром Алексеевым?

«Да ведь нет у нее никого. Отчего бы ей не пойти за меня? А может, скажет, что это не для нас — думать о браке? Не захочет обидеть отказом и скажет, что не может обзаводиться семьей. Мол, могла бы и раньше. Да и возможное ль дело, чтоб такой женщине не делали предложений! Правда, предложения все от женихов ее прежнего круга — генеральских сынков, молодых помещиков, богатеев. А что ей эти молодые помещики, богатеи! У нее душа больше к нашему брату лежит. Она народ понимает, ценит мастерового, ей богатеи — ничто. Она над ними стоит, над всеми она стоит. Нет женщины, чтоб была душою выше Прасковьи! Вот поеду я в Питер, приду и скажу, что люблю ее. Ну скажет, что женой моей быть не может. Так по крайности буду знать. Все ж будет лучше, чем сейчас. Видеть ее смогу. Она поймет. Да и что тут оскорбительного, что кто-то любит тебя? Нет ничего такого».

— Эй, коробейник!

Алексеев оглянулся. И понял, что оглядываться ему теперь не просто: лямки короба за спиной мешают. Его догонял человек лет сорока, с бородкой лопатой, в картузе, в выцветшей косоворотке. Сапоги худые и сбитые. Видать, в городе пожил, не лапти носит. Этак мастеровые в Питере выглядели.

— Коробейник, браток, огонька нет ли? Курить охота.

— Как не быть!

Мужик закурил самокрутку, пустил махорочный дым, сдвинул картуз на затылок.

— Вот спасибо, дай те Христос. Далеко идешь, коробейник?

— Где село побогаче, туда и иду, милый человек.

— Побо-огаче?

— А то как же! Я человек торговый. Где ленты, пуговицы или там ножи самоскладные купят, туда и иду.

— От себя торгуешь?

— От себя торговать, капитал надо иметь. Не от себя. От хозяина торгую. Вот как.

— Стало, тоже не на себя спину-то гнешь?

— Э, милый, где на себя! Сказал тебе — на хозяина. Уж так-то гну ее цельный день, и слов нет. Слышь, а богатое село близко тут?

— Бога-атое? Ты тут хоть сто верст пройди, до богатого не дойдешь. Села богатого нет. Люди с деньгой имеются. Это да. А села богатого — эх ты! Чего захотел!

— Утомился я, мил человек. Надо б и посидеть. Во-он в овсах давай посидим. А ты, брат, откудова и куда?

Оба сошли с дороги и сели у края поля в овсах. Мужик обтер запотевшее лицо рукавом, затянулся, не спеша выпустил струю дыма, сказал, что недавно из Питера, работал там на фабрике, думал подработать для дома — жена да трое детей в деревне, верст за пять отсюдова. Но сколько ни работай, а больше чем на кусок хлеба не заработаешь. Ну, плюнул на Питер, вернулся в деревню, — хоть земли и меньше одной десятины, а все ж своя. Нынче рожь ничего идет, но до следующего урожая на все рты не хватит. Но зимние месяцы как-нибудь перебьется. Пока что ходит, подрабатывает — там избу поможет сложить, там забор починить, или навоз собрать, или еще что. Ежели работы побольше, то целый полтинник домой принесешь.

— Стало быть, богатые крестьяне имеются?

— Имеются браток, как не иметься! Сто человек беднеют, один богатеет. Так-то. А как же? Жизнь, браток, ничего не поделаешь! — вздохнул мужик.

— Ну уж и ничего! — вскинулся Алексеев. — Так-таки ничего поделать нельзя?

— А что ты поделаешь! Уж это кому как написано на роду. Кому богатым быть, а кому бедным, и против этого, браток, как ни крути, ничего не выкрутишь. Я так считаю, каждый человек свою долю сознавать должен. Христос тя спасет!