Помоги проекту - поделись книгой:
— Катька.
— Зачем же Катька? Катька — это когда ругают. А мы тебя будем звать Катя, Катюша. А мальчик — твой брат?
— Брат.
— А как его звать?
— Петька.
— Тезка! — воскликнул Алексеев. — Меня, Катюша, тоже зовут Петром. А родители есть у вас? Вы сами откуда?
Дети оказались из Псковской губернии. Мать давно умерла. Отец поехал в Питер на заработки. Взял их с собой. На какой-то станции под Питером бросил детей или потерял. Добрались до Питера, третий день ходят по улицам — просят хлеба.
— А спали где?
Этого девочка не могла толком объяснить. В какой-то яме для мусора.
— Ну вот вам, Василий Семенович, и картина, — сказал Алексеев и вдруг отважился предложить. — Я понимаю, это трудно. Но ведь нельзя, невозможно так жить, Василий Семенович. В вашей коммуне несколько комнат. Неужто для десятка малых ребят не найдется места? А на прокорм их неужто не соберете? Да и мастеровые наверняка помогут. Хоть по копейке в месяц будут давать.
— Постой, ты постой, — Ивановский вдруг перешел на «ты». — Если только Прасковья согласна, надо ее спросить. Ей одной придется на всех готовить. Справится ли? Мы сейчас спросим ее. А что до прокорма — не беспокойся. И копейки с мастеровых брать не будем. Деньги студенты дадут, соберем. Вот только Прасковья.
— Что — Прасковья? — спросила Прасковья Семеновна, вводя вымытого мальчика.
— Батюшки! — всплеснул руками Варламов, увидев мальчика, одетого в теплую женскую кофту. — Паша, во что ты его одела?
— Как во что? В свою кофту. Больше не во что. Ваши брюки ему не годятся, утонет в них. Да у вас по одной паре всего. Во что же прикажете одевать? И его и ее одежду бросила в печку. Вот как хотите. Так что ты сказал? — обратилась она к брату.
Он рассказал о предложении Алексеева. Хорошо это было бы, прямо чудесно, — взять к нам десяток вот таких бездомных, голодных детей, кормить их, воспитывать в революционном духе, чтоб из них выросли настоящие борцы за народное дело. Они вырастут и пойдут в народ — просвещать, проповедовать правду.
У Алексеева сжалось сердце, когда он услыхал, что и дети, когда вырастут, должны будут идти в народ проповедовать. Значит, и тогда еще не наступит царство народной правды? Значит, через десять, нет, через пятнадцать и даже двадцать лет еще не воцарится на Руси справедливая жизнь?
— Это ваша мысль, Петр Алексеевич? — спросила Прасковья Семеновна. — Очень хорошая мысль. Странно мне, Вася, что ты еще спрашиваешь, согласна ли я. Конечно, согласна. Петр Алексеевич, приводите ребят. Приводите. Для десятка место найдем.
Больше и не возвращалась к вопросу о детской коммуне, считала вопрос решенным. За неделю Петр собрал еще восемь ребят и привел их одного за другим на Монетную.
Теперь дивился: откуда у Прасковьи Семеновны время берется — и с детьми возиться, и на рынок ходить за продуктами, и еду готовить на всех, и студентам пуговицы пришивать, и за порядком в квартире следить, и заниматься с мастеровыми!
Дети не все оставались на ночь в коммуне; у некоторых были родители, которые жили в фабричных общежитиях, — туда отводили их либо Прасковья, либо Алексеев. Старшие ходили без провожатых. Большой, громкоголосый Ивановский по праздникам собирал всю ватагу, вел ребят на карусели кататься.
Алексеев пригляделся и секрет Прасковьи Семеновны понял: приучала детей ей помогать: мальчиков — мыть полы, тряпочкой смахивать пыль, девочек — чистить картошку на кухне, кашу варить, старших — следить за младшими. И всех — сидеть в комнате, заниматься, не шуметь, когда студенты склонялись над учебниками своей медицинской науки. Бывали и часы студенческих занятий с детьми, осторожных бесед с ними. С маленькими больше занималась Прасковья: учила читать и писать, читала им вслух. Со старшими — студенты по очереди. И трижды в неделю приходили в коммуну мастеровые с торнтоновской фабрики. Вот тогда-то Прасковья уводила детей в дальнюю комнату, негромко читала им книжки, рассказывала что-нибудь интересное, чтоб дети молчали, не мешали мастеровым людям учиться.
Алексеев теперь реже встречался с Прасковьей Семеновной: когда приходил на занятия, вовсе не видел ее. Она бывала в это время с детьми. Но выговорил себе право приходить в коммуну в неурочное время, в дни, когда появлялся на дверях квартиры плакат: «Сегодня приема нет». Да он ведь не в гости ходил. Детей в одно место он собрал — голодных, в лохмотьях, просящих христа ради кусочек хлеба или копеечку. Стало быть, он не гость, он в коммуне вроде как свой человек. Придет и заменит Прасковью Семеновну. Пока она на кухне ужин готовит, он с детьми — почитает им, порасскажет, а то и придумает какую-нибудь нешумную игру и играет с ними. Неловко, неумело, а все же занимает детей.
Дети его любили, помнили: именно он их привел с улицы, голодных, замерзших, в этот теплый приветный дом.
— Добрый вы человек, Петр Алексеевич, — заметила однажды Прасковья. — Смотрю на вас — удивляюсь. И на детей хватает вас, и на работу, и на ученье. И на народное дело.
— А это не от доброты, Прасковья Семеновна. Это, если желаете знать, скорее от злости, а вовсе не от доброты.
— Злость у вас добрая, Петр Алексеевич, — сказала Прасковья.
— У вас она подобрей моей.
— Может быть. Брат Василий говорит, что из меня настоящий борец не выйдет. Ты, говорит, хоть у Петра Алексеевича поучись. Присмотрись к нему.
— У меня поучиться? — Алексеев даже покраснел от смущения.
Вошел Ивановский с книгой в руках.
— Петр Алексеевич, я для вас одну книжку достал. Не так давно вышла она. Необходимо вам прочесть ее, да не раз и не спешно. — И протянул книгу.
«Азбука социальных наук», — прочитал Петр на мягкой обложке.
— Автор неизвестен?
— Вам скажу. Василий Васильевич Берви-Флеровский. Слыхали?
— Имя его я слышал. И даже книжку его читал одну — «Положение рабочего класса в России».
— Очень хорошая книга… А вот эту «Азбуку социальных наук» он написал по поручению кружка чайковцев. Вы ведь слыхали об этом кружке? И написал превосходно. Возьмите, Петр Алексеевич, и почитайте, и вдумайтесь хорошенько…
Петр унес с собой «Азбуку социальных наук».
Первую же фразу «Введения» он счел откровением. Да ведь прямо о нем пишет автор «Азбуки социальных наук»!
«Как скоро человеку пришла идея, которая показалась ему великою, то не он ею овладеет — она им».
Правильно, правильно. Правильнее сказать нельзя! Но чем дальше читал, тем больше встречал слов незнакомых, особенно собственных имен разных ученых и имен государей, правителей или героев древности. Многого, слишком многого он не знает. Но то хорошо в книге, что хоть и не знает многого, о чем говорится в ней, а главная мысль автора будто молния просверкивает сквозь темные тучи незнакомых имен. Главную мысль понял — авторская идея доходит и до него. Люди должны жить сообща, в мировой общине. Вот чем велика «Азбука социальных наук»!
Огорчался, что столько на свете известных ученых, а он никогда не слыхал о них.
Прибежал к Василию Семеновичу:
— Василий Семенович! Я «Азбуку» эту почти всю прочел. Там, правда, много такого, что мне трудно понять. Образования не хватает. Про какие-то государства в древности, про каких-то героев, писателей и ученых… Но главное понял, Василий Семенович. Да что я! Надо, чтоб наши мастеровые узнали об этой книге. Я бы им почитал. Вслух. Человек с десяток собрал бы. Ведь надо это, Василий Семенович.
— Отлично, друг. Конечно, надо. Необходимо. И читайте на здоровье.
— Да я уж думал об этом. Мне только, чтоб им почитать, нужно, Василий Семенович, раздобыть обложку «Ветхого завета». Это раз. А второе, требуется десятка полтора листков из «Ветхого завета». Понимаете, нет?
— Для маскировки, что ли?
— Ага. Для маскировки. Я бы в обложку «Ветхого завета» обернул эту «Азбуку», может, изнутри чуть подклеил ее. И вложил бы листки. Ежели вдруг кто сторонний подойдет во время чтения, я сейчас же переметнусь на Ветхий завет. Уж это, будьте спокойны, обделаем.
Дня через три Василий передал Петру потрепанный экземпляр Библии, раздобытый им у какой-то старушки. Переплет был чуть больше «Азбуки социальных наук» — Петра это вполне устраивало.
Переплел «Азбуку» в старый переплет Библии, вложил внутрь десятка два листков. Теперь не страшно.
Где читать? Да в воскресенье тут же, во дворе общежития, на бревнах. Собрал девять своих ребят, наиболее надежных, — иные уже и к Ивановским ходили. Усадил их на бревнах. Меркулова — так, чтоб был виден ему весь двор.
— Слышь, Меркулов, ты чтение слушай, да сам во все глаза смотри. Ежели увидишь — идет к нам приказчик или кто не наш, сразу чихни. Да не забудь. Я знаю, на каком месте тогда книжку раскрыть. Он подойдет, а я Библию вслух читаю. Ты понял?
— Понял, как не понять. Не прозеваю, не бойсь.
— Братцы, — начал Петр. — Это книга научная. А написана она не для ученых людей. Но, конечно, и не для таких, которые ничего не знают. Книжка эта довольно большая, да вы не беспокойтесь, я всю ее читать вам не собираюсь. Хочу только познакомить вас с некоторыми мыслями автора. Кто именно автор книги, мы с вами не знаем, и понятно, почему автор себя не назвал. Потому как книжка эта уже запрещена и арестована русским правительством. А говорили мне, что автора уже самого не раз арестовывали и ссылали. Поэтому правильно сделал, что выпустил ее без своего имени. Но книжка эта очень нужна рабочему классу. Потому что в ней рассказывается, как произошло богатство немногих людей на свете и нищета большинства людей. Вся история человечества в ней рассказана от самых древних времен, от первобытного человека. История, конечно, не в том смысле, какой царь когда правил и в какой стране и когда с кем воевал. А в том смысле, как накоплялось богатство в руках маленькой кучки людей и как постепенно в человеческом обществе сталипоявляться понятия, что собственность будто священна, и даже появилась такая паука — она называется политическая экономия. По этой науке выходит, что человек создан раз навсегда таким, каким мы его знаем, то есть собственником. Он или богач, у которого сила, или бедняк, который ему подчинен, вот, скажем, как мы с вами подчинены нашему фабриканту Торнтону. Но бедняк этот мечтает о том, чтобы ему разбогатеть, показать свою силу. Только это ему не удается. Понятно? А человек не всегда был такой, каким мы знаем его, а главное дело, не всегда таким будет. Одним словом, братцы, нам хоть кое-что из этой книги знать непременно надо. Потому что рабочий, чтоб изменить все устройство жизни, должен хоть немного просветить себя. Грамотный человек куда легче добьется того, чего ищет, чем темный, неграмотный. Не могу сказать, чтоб я все понял в этой «Азбуке социальных наук», потому что сам мало учен. Но это не так важно, братцы. Вот я вам сейчас прочту, что пишет автор «Азбуки социальных наук» о распределении богатства. «Вам очень не трудно увидеть, до какой степени распределение богатства зависит от прав, — каким образом вы можете себе составить ясное понятие об условиях распределения, если вы не знакомы с многосложным механизмом, из которого слагается господство человека над вещами».
Петр замолк на минуту, посмотрел на замусоренный двор, не увидел в нем никого подозрительного и обратился к слушателям:
— Я сейчас объясню эти слова. Может быть, не все поняли. Что хочет сказать автор «Азбуки»? Что распределение богатств зависит прежде всего от права. Право это создано людьми по их понятиям. Оно утверждено законом, а кто составлял законы? Не вы, не мы, не крестьянство, не мастеровой народ. Так? Надо познакомиться со всем механизмом, благодаря которому существует господство человека над вещами. Понятно?
— Понятно. Давай дальше.
— Господство это существует благодаря праву на вещи, на собственность, и особенно благодаря праву наследства. Что это значит? А то, что, скажем, наш фабрикант Торнтон передаст свою фабрику в наследство своему сыну и тот будет так же пить нашу кровь, как его отец. А право наследства держится на законе. Закон охраняется государством. Понятно, в чем дело?
— Это мы понимаем.
— Читаю вам дальше. «Законодательство, юридическая практика, юридическая логика ученых — все это сеть, которая стремится обхватить и заковать жизнь, а жизнь творит и растет под нею, беспрерывно пробивается и разрывает ее…» Что это значит? То, что все законы, которые существуют, — вроде сети, которую набросили на саму жизнь, а жизнь-то под этой сетью растет, братцы, и то тут, то там сеть эту прорывает… Ну, к примеру, знаете, что было на Кренгольмской мануфактуре? Там работает много грамотных людей, финны, народ сознательный… Устроили забастовку и заставили хозяев уступить кое в чем, кое-чего добились… Ничего, мы с вами и не того добьемся! Вот опять интересная мысль из книги: «Политическая экономия принимала людей такими, какими она их находила в нашем обществе, ей и в голову не приходило, что они могут быть совсем другими. Бессознательно исходя из предположения какой-то неподвижности человеческого рода, она строила свои теории и называла их законами политической экономии». Понятно вам или объяснить?
— Объясни, Петр.
— Человеческий род меняется, общество не остается все время в одном и том же состоянии. У человека утвердились такие чувства и понятия, что все будто бы неизменно. Мол, как было, так и есть, так и будет. Ан нет. Вот автор пишет: «Кому удастся ослабить те чувства, из которых вытекают все ложные современные социальные и политические воззрения, то есть обожание богатства и силы, тот сделает для успеха в социальном и политическом отношении гораздо более, чем все борцы». Понимаете? Надо расшатать эти понятия о том, что общество неизменно и что законы о собственности справедливы. Расшатать эти понятия и уничтожить их. Это уже дело людей вот таких, как тот, что написал «Азбуку социальных наук». Таких людей, братцы, немало на свете. Они очень нам помогают. Одни книги пишут, другие говорят с народом, и спасибо им за это.
Петр откашлялся и снова оглядел двор; двор был пустынен. Он перелистал книгу, открыл ее на странице, где говорилось о женщине, и заговорил о том, что женщине в нашем обществе еще тяжелее, чем мужчине.
— Мужику в деревне сами знаете как тяжело. Так что, кажется, тяжелее и быть не может. А ведь крестьянке, братцы, еще тяжелее.
И стал развивать эту мысль. Потом перешел к положению грамотной женщины в обществе и прочитал из «Азбуки социальных наук» фразу: «Теперь доказывают необходимость опеки над женщиной тем, что ее организм ближе к организму ребенка, чем взрослого человека, и всегда ближе к обезьяне, чем организм мужчины».
Кто-то засмеялся, — сравнение женщины с обезьяной показалось очень смешным. Петр нахмурился.
— Смеяться здесь ни к чему. Пауна доказывает, что все мы произошли от обезьяны. И мужчины и женщины. Наш с вами далекий предок — обезьяна. Вот как. И женщина не ближе к ней, чем мужчина. Это только говорится для того, чтобы оправдать лишение женщины даже тех прав, которые есть у мужчины. И права на образование прежде всего. Но послушайте, что пишет автор «Азбуки социальных наук»: «В Америке, где теперь смешанные училища, в которых на одной скамье учатся мужчины и женщины, опыт доказал, что женщина настолько же способна к наукам, как и мужчина». Как видите, братцы…
Он не успел досказать, что хотел. Меркулов вдруг громко чихнул. Петр вздрогнул, не поднимая головы, перевернул страницы книги до того места, где была вклеена тетрадочка листков из Библии, и громким голосом принялся читать шестую главу книги Иова.
— И отвечал Иов и сказал: «О, если бы верно взвешены были вопли мои и вместе с ними положили на весы страдание мое! Оно верно перетянуло бы песок морей! Оттого слова мои неистовы. Ибо стрелы Вседержителя во мне; яд их пьет дух мой; ужасы Божии ополчились против, меня…»
— Что за сборище? Что читаете? — раздался над головой Петра голос Игната Терентьевича, приказчика торнтоновской фабрики.
Алексеев оставил указательный палец на прочитанной строке, поднял голову и сказал:
— Да вот читаем Ветхий завет, Игнатий Терентьевич. Выпросил у знакомой старушки. Стал читать, ребята подошли, просят, почитай вслух. Отчего не почитать? Книга святая. — И намеренно повернул книгу вверх переплетом, чтобы приказчику было видно название.
— Ветхий завет?.. Это ничего… Это читайте… Мешать вам не буду. Читай, читай. — Игнатий Терентьевич не спеша отошел и, отходя, слышал, как Петр Алексеев продолжал читать книгу Иова.
— Черт пухлый, — сказал Меркулов, когда приказчик скрылся из виду. — Ну, Петр, давай дальше. Можно. Терентьич ушел.
Глава третья
О своих делах на фабрике Торнтона Петр уже не впервые докладывал Василию Семеновичу. Подробно рассказывал, что из нелегальной литературы читает рабочим вслух, сколько рабочих кружков удалось сколотить, какую литературу хранит на станке, какую в иных местах, что читают рабочие, о чем говорят и кто из них, по его мнению, может сам руководить кружками.
— Петр Алексеевич, вы молодец, честное слово, молодец. Отлично работаете. Вы стали отличным проповедником наших идей. Очень рад, очень.
— Василий Семенович, хотелось мне посоветоваться с вами. Понимаете, на Торнтоне я вроде работу наладил. Там-то она теперь без меня пойдет. Думается, не пора ли мне — как вы скажете — уйти с торнтоновой фабрики? Вы не подумайте, я не боюсь. Дело не в том, что мог на себя внимание обратить. По-моему, нет. Все вроде шло до сих пор гладко. Никаких подозрений. Но надобно на другую фабрику перейти. В других местах кружки сколотить, людей подготовить. Как на это посмотрите?
Василий Семенович подумал, кивнул головой. И впрямь, зачем Алексееву на одном месте засиживаться? Дело сделано — иди дальше, дело в другом месте найдется.
Спросил:
— А с жильем как?
Алексеев ответил, что жилье уже нашел себе подходящее, лучше не надо.
— Отдельный домик, Василий Семенович. Совершенно отдельный, стоит в глубине двора, с улицы летом из-за деревьев еле приметен. Измайловский полк, седьмая рота, дом восемнадцать. Для собраний, для сходок, говорю вам, лучше нигде не найдете. Имейте, Василий Семенович, в виду.
Получив благословение Ивановского, Петр уже через несколько дней взял у Торнтона расчет и перешел работать на другую фабрику, на какую — о том только Ивановскому и сказал.
Квартиру, снятую Алексеевым, быстро приспособили для рабочих сходок.
Первую назначили на 3 марта 1874 года. К десяти часам утра собралось человек двадцать пять в самой большой комнате. Стульев, скамей, табуреток, разумеется, не хватило на всех. Сидели и по два человека на стуле или на табуретке. Сидели и на подоконниках, — в комнате было три небольших окна, два занавешены темными тряпками, третье — газетой. Два-три человека так и простояли в дверях.
Три года спустя, когда Алексеев будет сидеть на скамье подсудимых рядом с сорока девятью своими товарищами и слушать чтение обвинительного акта, он вздрогнет, услышав подробности сходки третьего марта 1874 года. Только тот, кто присутствовал там, мог так рассказать полиции о рабочей сходке. Но кто? Кто-то из своих выдал.
Алексеев тогда сидел на подоконнике у того окошка, что было прикрыто газетой, молча слушал, оглядывая собрание. В комнате было накурено, дымно. Напрасно студент Витютнев — его на сходку прислала коммуна с Монетной улицы — трижды просил не курить. На несколько минут курильщики гасили свои «козьи ножки», а вскоре, забыв о просьбе Витютнева, вновь разжигали их, и струйки голубовато-серого дыма, расплываясь по комнате, мешали дышать. Курили Низовкин и Алексей Петерсон, курили Тимофеев и Путанкин, тщетно рукой отбивался от дыма мрачный Иван Меркулов, окуриваемый Осетровым. А Иван Федоров, мальчишка семнадцати лет, хоть и давился дымом соседей, терпел молча, стоя в углу с напряженным, внимающим бледным лицом.
Низовкин, собиравший людей на сходку, объявил, что рассуждать будут сегодня о чайковцах, — давно назрел этот вопрос. Алексеев вспомнил, что и Сергей Синегуб, первый его учитель, брошенный ныне в тюрьму, тоже говорил о себе: «Я чайковец». Далее предполагалось говорить о библиотеке, но кто-то крикнул, что библиотекаря Ивана Смирнова на сходке нет, он болен: библиотечный вопрос решено было снять. Низовкин сказал, что после первого вопроса произведут проверку «кассы противодействия» — так называлась в кружках касса для помощи безработным и для поддержки сидящих в тюрьме.
— Господа, — спокойным голосом произнес Низовкин, — повестку мы утвердили. Позвольте начать. Все вы знаете чайковца Клеменца. Так вот я хотел бы, чтобы Бачин нам сказал: какие в его кружке отношения с этим Клеменцом?
Странно, что Низовкин говорил голосом сдержанным, спокойно. Вовсе не было это на него похоже. Именно потому, что голос его звучал негромко и без раздражения, чудилась в нем угроза.
Маленький, нервный, весь взъерошенный, Низов-кин вызывающе смотрел на сидящего перед ним Бачина.
— Какие отношения с Клеменцом? Никаких особенных отношений нет. Иногда он заходит к нам, в наш кружок, никаких тайн от него мы не имеем. Приносит книги. На днях принес «Историю крестьянина» Шатриана и еще «Вольный атаман». Вот и все отношения.
— Бачин, вы говорите неправду. Господа, я заявляю — Бачин говорит здесь неправду. Не может быть, чтоб не было у них никаких отношений с Клеменцом. Клеменц старается изо всех сил разрознить нас. И вот зачем он ходит в кружок Бачина.
— Это неправда, Низовкин! — вспылил Бачин.
Из рядов у входной двери поднялся вдруг сухой, с длинным бритым лицом — одни темные усы свисали по-моржовьи с верхней губы, — Мясников.
— Бачин говорит правду. Все так, как он говорит. Не знаю, почему Низовкин к нему придирается. А о Низовкине я скажу, что наш бывший кассир Лавров в последнее время перед своим арестом порицал Низовкина за то, что он побил своего квартирного хозяина, чем себя уронил в глазах рабочих. Потому что вы, Низовкин, человек образованный, передовой, а передовому и образованному не подобает драться.
Низовкин вскочил с места и, уже нисколько не сдерживая себя, ополчился на Мясникова:
Поделиться книгой: