Двое любят друг друга

— Могу, — сказала она, не колеблясь, — а как мне тебя найти?

Уже один звук его голоса волновал ее точно так же, как если бы он прикоснулся к ней.

Он объяснил ей, как его найти, и она восторженно закивала, словно он мог ее видеть. Прежде он ни разу не предлагал ей прийти к нему в редакцию газеты, и сейчас она ощутила себя чем–то вроде законной невесты, а Торбен был не Торбен, а молодой человек, который пригласил ее к себе домой, чтобы познакомить с родителями.

Ева обернулась — за ее спиной, скрестив на груди руки, стояла хозяйка, на ее широком и бледном, как тесто, лице застыло выражение холодного любопытства.

— Не прекрасно разве быть молодой? — спросила она.

— Да, с готовностью согласилась Ева, стремясь торопливо прошмыгнуть мимо нее. Но хозяйка преградила ей дорогу.

— А ие староват он для вас? — продолжала она.

— Разве дело в возрасте? — весело ответила Ева и, изловчившись, проскользнула мимо хозяйки, а после мигом юркнула к себе в комнату — никакие колкости не могли сейчас ее ранить. Сейчас ей море по колено — пусть даже хозяйка выставит ее за дверь. Ничего, она найдет себе другое пристанище — сколько уютных тнездышек жаждут приютить их любовь.

Зеркало ванной все в пятнах, но Ева тщательно наводит перед ним красоту. Над белым воротничком платья высится прехорошенькое личико, и Ева думает: «До чего обидно — бывает, выглядишь отлично, а рядом, как вазло, никого». Сколько было таких вечеров, когда оны с Эллен уходили в город поразвлечься с тем же приятным чувством, какое владело Евой сейчас, но потом, в ярком свете огней, среди других девушек, Ева сразу как–то усыхала, бледнела, тускнела, так что никто ее даже ие замечал. Наверно, поэтому Эллен всегда зовет ее с собой. Красивые девушки часто заботятся о том, чтобы подружки ие могли их затмить.

Ева долго расчесывала волосы щеткой, пока они не затрещали, ве заблестели, и испытующе улыбнулась своему темному отражению в зеркале — улыбнулась жизни, обрушившейся на иее, как водопад, вместе со всеми уличными звуками, которых она до этои минуты даже не слышала; в сердце звенели фанфары, и победно шумела кровь. «Да, — мысленно ответила она хозяйке. Быть молодой — прекрасно!»

Она взглянула на часы. На них было чуть больше девяти.

Мягкий зеленый свет струился в кабинет, из типографии в доме напротив доносился глухой мерный стук, который, однако, не нарушал объявшей мир тишины.

Ева растерянно оглянулась вокруг — Торбен с улыбкой поймал ее взгляд. Он лежал, растянувшись на животе, и смотрел на нее.

— Ты уснула, — ласково сказал он и нежно провел пальцем по ее бровям. Ты спишь, как дитя. Даже дыхания не слышно.

— Надо было разбудить меня, — сказала Ева, — жалко попусту тратить время на сон.

Она плотно прижалась к нему, но уже не со страстью, а как–то застенчиво.

Он поцеловал ее в мочку уха.

— А я между тем дописал статью!

— Ой, можно мне ее прочитать?

Она приподнялась на диване. «Я буду первым читателем этой статьи!» — благоговейно подумала она.

— Само собой, читай, если хочешь. Только тема статьи не слишком–то занятна для молодой девушки.

Но Ева знала: Торбену приятно, что она читает все его статьи. Она не сомневалась, что его жена нисколько не интересуется его работой. Жены никогда не интересуются работой своих мужей. Евина мать тоже ведь не знает, как устроен внутри репродуктор.

Торбен склонился над своим письменным столом — Ева заметила, что ему необходимо постричься, и еще — что у него оторвалась кожаная нашлепка на локте («Он нуждается в женской заботе», — подумалось ей), а она принялась расчесывать волосы, придирчиво разглядывая свое лицо в карманном зеркальце.

Протянув ей несколько листков пожелтелой бумаги, Торбен закурил и присел на краю дивана. Пепел он стряхнул прямо на пол.

Статья была посвящена статистике самоубийств в Дании — оказывается, их случалось очень много, — и Торбен иронизировал над другой статьей, автор которой утверждал, будто повинно во всем государство всеобщего благоденствия: вроде бы по его вине все больше и больше становится самоубийств.

— Какая замечательная статья! Как это верно! — сказала Ева. Но почему ты вдруг написал о другом, не о литературе?

— А у нас в редакции всяк пишет обо всем.

Раздавив каблуком окурок, Торбен улыбнулся Еве:

— У нашего главного откроется язва желудка, если он вдруг заподозрит, что кто–то из штатных сотрудников устроил себе десятиминутную передышку.

Ева промолчала. Она увидела, что у Торбена не хватает одной пуговицы на рубашке — она ничего не могла с собой поделать, но такие вот мелочи с каждым днем все больше волновали ее.

— Ну как твоя жена, успокоилась чуть–чуть? — ивуверенио спросила Ева. Он же говорил ей, что жена вне себя, поэтому он должен сидеть дома и утешать ее. Ева представила себе рыдающее существо, в отчаянии заламывающее руки, и Торбена, нежно, как верный защитник, склонившегося к этой женщине, Торбена, обнимающего ее. Его жена!.. Интересно, любит ли она его?

— Да, — отвечал он, глядя куда–то в пространство. Надо признать, она ведет себя на редкость корректно. Но ведь ей нелегко.

В голосе его сквозила печаль.

— Скажи, а она не потребовала?..Ева осеклась, потому что закончить фразу можно было двояким способом — то ли спросить, не потребовала ли Ингер развода, а слово «развод» до сей поры в их беседах считалось запретным, то ли осведомиться, не велела ли она мужу перестать видеться с Евой.

Но Торбен избавил ее от сомнений, какой из двух вопросов задать.

— Нет, она ие потребовала развода, — раздумчиво проговорил он, словно обращаясь к самому себе, и чуть потише добавил: — Хоть, может, в этом случае я даже ве очень–то огорчился бы.

— Как так — не огорчился бы?

Сердце у Евы заколотилось быстро–быстро, и она с досадой почувствовала, как кровь приливает к щекам. Слава богу, что Торбен не глядит на нее. «Я скверный человек», сурово осудила она себя.

Рассмеявшись, Торбен повернулся к ней. Ласково потрепал ее по волосам.

— Ах ты маленькая притворщица, — сказал он, разве ты не желала бы, чтобы я тоже был свободен, как ты?

— Да, конечно, — отвечала она, не вторя, однако, его смеху. Только ты сам этого не желаешь. Ты хочешь, чтобы мы обе были при тебе.

Он испытующе посмотрел на нее и глубоко–глубоко заглянул ей в глаза — казалось, он засматривает ей в душу с необозримой высоты своих лет. Потом спросил, выделяя каждое слово:

— Будь ты моя жена и обнаружила бы вдруг мою измену — как бы ты себя повела?

— Само собой, вернула бы тебе свободу! — удивленно ответила она. А как же еще? Неужто я стала бы удерживать человека, который любит другую?

Он покачал головой, как великодушный учитель, услышавший от ученика неверный ответ.

— До чего же ты молода, чуть ли не с болью произнес он. — Ты, Ева, не знаешь жизни. Когда женщине уже под сорок, она должна держаться за свое. На карту поставлено даже нечто большее, чем любовь. На карту поставлена ее жизнь. И жизнь ее детей…

Он резко смолк, словно, заглянув к самому себе в душу, узрел там нечто столь сложное и неодолимов, что даже не мог о том поведать Еве.

— Вдобавок она любит меня, — сказал он каким–то безличным тоном, словно речь шла о погоде. — И мне ее очень жаль.

Ева опустила голову на его плечо и прижалась щекой к его щеке. Щетина на его небритом лице поцарапала ей кожу, пусть не слишком сильно, но все равно на глазах у нее выступили слезы.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала она.

Он стиснул руками ее голову и поцеловал в губы.

— Тебя я жалеть не хочу, — твердо произнес он. — Жалость — злейший враг любви. Надеюсь, ты никогда не захочешь жалости.

— Ты прав, — сказала она. — Когда мне стало так жалко Торкиля, что я готова была зареветь, стоило ему только взглянуть на меня, мне просто пришлось с ним порвать.

— Дурак он, свинья! — напрямик брякнул Торбен. Выпустив Еву из объятий, он с горечью взглянул на нее: — Как могла ты позволить ему тронуть тебя?

Ева лукаво рассмеялась.

— А мне приятно, что ты ревнуешь, — сказала она. Я ведь тоже ревную тебя. К жене твоей. Хотя, понятно, это безумие.

— А… кругом одно безумие, — проговорил он и, растянувшись рядом с ней, спрятал лицо у нее на груди. Хорошо бы сбежать от всего этого, купить домик где–нибудь в глухой деревне, зажить простой, примитивной жизнью… Но, по крайней мере, — прошептал он ей в ухо, — мы с тобой еще больше сблизились за последнае дни, не так ли? Прежде я всегда скрывал от тебя мои заботы. Зря я это делал — должен же быть на свете хоть один–единственный человек, которому все можно открыть. Я никогда доселе не говорил об Ингер ни с кем — ты первая.

В душе у Евы все вдруг заглохло, застыло. «Раньше мне лучше было, — подумала она, раньше я счастливей была. Жена его словно бы не существовала для меня».

Ее тело в его объятьях налилось тяжестью, но он ничего не замечал.

— Сказать по правде, я привязан к ней, — признался он («Премного благодарна, с горечью подумала Ева, вроде бы я уже догадалась об этом»).Понимаешь, сидит она там одна день–деньской в этом дурацком пригороде, в вечно пустынном, будто вымершем ненавистном ей квартале вилл. Она скована по рукам и ногам детьми и безденежьем. Я никогда не говорю ей, когда приду и когда уйду. А сама она вечно дома, будто мебель какая–то. Жаль, что ты не знакома с ней. (Взяв прядь ее волос, он обмотал ею свой палец.) Она очень умная женщина. Завтра мы съездим с ней в город — попробуем чуть–чуть поразвлечься.

Ева закрыла глаза. Только бы не расплакаться, не изойти горечью. Она ведь сама захотела узнать его мир, не имеющий к ней касательства, но часть этого мира, может, самая важная, все равно сокрыта от нее. Его дети… Сказал бы он ей просто, без стольких слов, без обиияков: «Мы с женой живем вместе только ради детей», это она поняла бы, к этому отнеслась бы «вочтеныем. Любой поступок должен диктоваться простой и разумной причиной, полагала она. Хотя ее собственная невозможная любовь была от начала до конца неразумна.

— Я ведь тоже не знаю, когда ты придешь и когда уйдешь, — грустно сказала она.

И как ни крепилась, не удержалась, расплакалась. Слезы стекали по ее вискам, лились в уши, в Торбен, обхватив ладонями ее лицо, приподнял его к себе — казалось, он держит ее над водой, над теплой водой пруда, зацветшего зеленью, — и страстно прияялся целовать ее мокрые глаза, губы, 106. А она так отчаянно любила его и сердилась теперь на себя, на свою мелкую себялюбивую душонку.

— Твоя правда, — сказал он с грустью, — вы обе несчастны по моей вине,

— Нет, я счастлива! — пылко прервала она ето, глотая слезы. Ты не смотри, что я реву. У меня вообще глаза на мокром месте. Стоит мне посмотреть каковнибудь фильм — и в слезы, или когда прочту что–нибудь трогательное, а не то ушибусь. Но когда у меня и вправду болит душа, тогда слез нет как нет.

— Ты устала, сказал он, ты же совсем не высыпаешься. А сейчас тебе пора домой. Ведь скоро уже два часа ночи.

В городе было тихо, светила луна. Башни походили на громадные свежеотточенные карандаши, дырявившие темно–синюю ночь. С неба начал моросить мелкий дождик — он то рассыпался каплями, то вновь надолго стихал.

Высунув язык, Ева слизнула дождевую каплю. Торбен обнял ее за плечи. Световые рекламы попеременно осеняли его голову разноцветным сиянием.

— Шагать бы нам с тобой вот так до скончания веков, — сказала она.

Он не ответил, и в ее сердце медленно закралась тревога — тревога смутная и не изведанная доселе, — словно бы тень всех людей, кого только носит земля, нынче настигла и ее, Еву.

Они остановились у входа в пансионат. Глаз Торбена Ева не видела — шляпа затеняла его лицо.

— Прощай, Ева, сказал он. Надеюсь, ты теперь отдохнешь дущой. Завтра я тебе позвоню.

Поднявшись вверх на несколько этажей, Ева внезапно снова ринулась вниз — только бы еще раз увидеть его, спросить, когда он ей позвонит, но его уже и след простыл, словно плиты тротуара разверзлись и поглотили его. Теперь ей снова остается лишь ждать, ждать на службе ш дома, у себя в комнате, узкой, будто пенал, ждать бездеятельно и покорно.

Ева долго лежала без сва. Она понимала: слишком еще молода она. Слишком много обрушилось на нее такого, в чем она вовсе не опытна. Вечно твердят про каких–то распутных девиц, которые вторгаются в чужую семью ш отбивают мужа у законной жены. Вечно твердят про пожилых мужчин, которые разводятся < жевами, чтобы жениться на таких вот вампиршах. Вечно твердят про борьбу героических жен, стремящихся сохранить любовь мужа. И еще твердят про брошенных несчастных детей. Но если взглянуть на это © другой стороны, все сказанное окажется вздором: жизнь выглядит иначе. Правда, может, и твердят–то про такое холько в романах.

Уйма разных представлений, неизвестно откуда взявшихся. роилась в голове Евы. Словно за девятнадцать прожитых ею лет мысли других людей беспрерывво волывали в ее сознание, оседали в ее уме, вытесняя ве собственные мысли.

Перед тем как уснуть, она решила, что расскажет обо всем Эллен; прав Торбен: у каждого должен быть на свете хоть один–единственный человек, которому можно открыть все самое сокровенное.

Ева вздохнула: «Зачем только он рассказал мне, что завтра вечером отправится с женой куда–нибудь поразалечься». И уже в полудреме подумала: может, в его жизни и раныпе такое приключалось, может, и раньше бывали у него любовницы? Вроде бы нет особых причин считать, что она первая. Он же такой обаятельный.

Она заснула с легкой, мечтательной улыбкой на губах.

А на дворе уже рассветало.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Они сидели друг против друга в поезде, м всякия раз, когда шх глаза встречались, обменивались вежливой улыбщой, по обе молчали. Разговаривать ыеобязательно, считал Торбен, разве что впрямь необходимо о чем–то поговорить. На определенную, конкретную тему. Этим ош часто смущал собеседников, если, и примеру, оказывалось, что те ие читали Платома или забыли, в каком году немпы оккупировали Францию. Но любовница его наверняка ничего этого не знает, думала Ингер, интересно, о чем же они говорят друг с другом. Ингер казалось, что уж им–то с Торбеном в молодости всегда хватало тем для беседы, и тщетно пыталась вспомнить, когда же встала между ними стена молчания. Но ведь сколько было вечеров, когда он неизменно являлся домой в шесть часов (в каком–то смысле ей было легче оттого, что он оставил эту привычку), и тишина мучила ее, разъедая все внутри, как соляная кислота. Иной. раз она тщательно готовилась к вечерней беседе с мужем — другие сочли бы ее мысли занимательными, интересными, но стоило ей заговорить с Торбеном, как все тускнело и блекло; так прежде, случалось, она показывала ему новое платье, которое ей очень нравилось. Но под его жестким взглядом радость ее тотчас увядала.

Ингер осторожно тронула рукой голову. Она коротко постригла волосы, сделав модную прическу, в сейчас ей недоставало привычного ощущения их тяжести. Взглядом, исполненным муки, подарил ее Торбен, когда ближе к вечеру она вернулась из парикмахерской; вроде бы перемена прически — слишком уж банальная, жалкая уловка, чтобы стоило о ней высказываться. «Ну п чудной же у тебя вид», — сказал Эрик. А Сусанна любезно добавила: «Ты была куда красивей с длинными волосами». Они сидели вчетвером за старым кухонным столом и пили чай. И тут Торбен все же пришел ей на помощь. «Прическа очень мила, — твердо заявил он, — не слушай, что говорят дети. Просто им хочется, чтобы их мать всегда выглядела одинаково».

Ои сказал это, жалея ее, и стоило ей только вспомнить всю сцену, как от унижения и гнева у нее тотчас вспыхивало лицо. Но вчера вечером ов позвонил ей и пригласил ее в ресторан, сообщив, что все в порядке и им лишь осталось уладить один вопрос, — речь, понятцо, пойдет о ребенке — а Ингер теперь м сама уже пе знала, захотелось ли бы ей избавиться от него, не вздумай она рыться в муживной мусорной корзине; даже того не помнила она, искала ли ова другой возможный выход в долгие дни сомнений м колебаний. Со вчерашиего вечера ее лихорадило: будто огонь притаился под кожей. А на подходе к станции Хеллеруп в сознании ее всплыло мучительное воспоминание — столь отчетливо, словно все это было вчера. «Ах, опять этот жар, — однажды долгим, нудным вечером на веранде их дома со вздохом пожаловалась мать, — эти ужасные приливы. Было бы от них хоть какое–нибудь средство!» А она, Ингер, оторвавшись от уроков, холодно взглянула на нее и бросила насмешливо, со спокойным бессердечием шестнадцатилетней девочки: «Зато они отлично согревают посреди зимы!» Наверно, подумала она сейчас, мать давно забыла ее бестактную реплику, но это пе столь уж и важно, несущественно, сколько раз в жизни тебе случалось обижать людей. Вот только все оброненные тобой глупые, бездумные слова (ведь даже остроумным не назовешь ее тогдашнее замечание) ты сама никогда не забудешь, никогда себе не простишь — ты обречена вечно носить их в своей памяти,

Да, правда, будто огонь притаился у нее под кожей, пылало не только лицо — пылало все тело. Так страшно разом потерять власть над своим телом, этим комком крови, нервов и разных органов, вдруг отказавшихся повиноваться ей, вдруг взбунтовавшихся против нее оттого, что новое существо полностью завладело их вниманием. Все пройдет, когда она будет на третьем месяце. Осталось потерпеть еще месяц.

Стремясь вырваться из своего лихорадочного мира, она оглядела спутников по вагону. Вид у них был умиротворенный, беспечный, все они чего–то ждали, кудато держали путь, — может, к себе домой. Уже второй раз за сегодняшний день Ингер ехала в город. Утром она заглянула к матери — одолжить у нее двести крон. Жуткое дело. «Не понимаю, сказала мать, Торбен ведь прекрасно зарабатывает. Не многовато ли денег ты тратишь на жизнь, деточка?» На взгляд матери, всякий мужчина — существо безупречное. Ингер не стала ей возражать. Лишь одно занимало ее, пока она сидела у парикмахера: сейчас Торбен может звонить той, друтой женщине. Интересно, что он ей скажет? Как ее зовут? Какая она вообще? Торбен не пожелал сообщить жене решительно ничего о своей «милочке», значит ли это, что он столь же сдержан, когда дело касается ее, Ингер, что он не судачит о ней с этой девушкой? Ее знанив человеческой души подсказывало ей: подсознательно Торбем хотел, чтобы она открыла его тайну, иначе он сжег бы это письмо. Такие промахи никогда не бывают случайвы.

И вот сейчас он сидит напротив нее, забывшись сном, я женщина рядом с ним любезно взяла на колени свою сумку, словно считая, что спящему мужчине требуется больше места, чем бодрствующему. Он спит, полуоткрыв рот, красивый, с изящно изогнутой линией губ, которую унаследовал Эрик. Под глазами у него серые тени. Вроде бы они всегда у него были. К вискам лучиками отходят морщинки, какие бывают у улыбчивых людей, хотя Торбен скуповат на улыбки, а внизу уже намечается второй подбородок. Измученное, осунувшееся, постаревшее лицо. Но за этим лицом совсем юные мысли и надежды, юное беспокойство, вечная жажда покорять сердца. Отсюда его притягательность для женщин. Вообще–то она понимает их: разве сама она не сохранила в чем–то душевный склад юной девушки?

Скоро уже Копенгагев, сквозь окна вагона проникает сизая мгла. Что ему нужно от нее? И его ли это затея или дело рук той, другой, что сейчас они — в самом разгаре драмы — вдруг «отправились поразвлечься»? Что такое задумали против нее эти двое? Может, он хочет попытаться ее переубедить? Столько опасений разом нахлынуло на нее, что мысли заметались по кругу, ошалело вскидываясь, как перепуганные кони, когда вожжи выскользнули из рук кучера. Может, он развернет перед ней, веером расстелет свое обаяние? Грубо посягнет на самые сокровенные ее воспоминания? Грубо посягнет… Она вдруг увидела хирургический нож, опытной рукой вонзаемый в мягкий, трепетный мрак, где светлое пятнышко, ранимое как зеница ока, растет и ширится день ото дня. Ей стало страшно. Она невольно вся подалась вперед, словно бы желая защитить это крохотное зернышко света, и легонько тронула колено мужа.

— Торбен, глухо проговорила она, — следующая остановка наша.

Он воззрился на нее, словно на живое олицетворение всех бед, олицетворение некой неразрешимой задачи. Затем встал и неловкими от сна движениями начал натягивать на себя пальто. Казалось, весь нынешний день, и все сущее, даже вот это мгновение — отныне в его руках, и во взгляде его, когда он застегивал пальто, вдруг проступили нежность и доброта. Он сказал:

— Сейчас бы вкусненького чего–нибудь поесть!

Ее осенило вдруг: а ведь они сейчас будут есть и пить на деньги, что Торбен взял в долг для того самого дела. Но безотчетный страх по–прежнему не отпускал ее, он лишь перекинулся на другое. Что же будет с моим образованием, подумала Ингер, со всей моей жизнью? Дважды ведь ему не раздобыть таких денег.

Какая–то дама вдруг улыбнулась ей, и Ингер узнала в ней свою соседку, молодую женщину из соседнего дома. Она была с мужем, оба живо и непринужденно болтали, словно только что свиделись после ‘долгой разлуки. Странно, подумала Ингер, как это люди не боятся друг друга. А ведь надо бояться. Проходя мимо соседей, она любезно кивнула им, Досадуя, что Торбен, со свойственной ему неотесанностью, шагает впереди нее, тогда как тот, другой, учтиво и как–то совсем естественно пропустил вперед свою жену. Так или иначе, — Ингер отступила в сторону, пока Торбен предъявлял контролеру билеты, — его можно лишь пожалеть: он так рано лишился обоих родителей. У него совсем не осталось корней в роде. Была одна встреча с его сестрой и зятем, нестерпимо скучным, крикливым банковским служащим, но встреча эта оставила жуткий осадок; Торбен с детства завидовал сестре, а тут, не прошло и часа, как он начал ее ругать, так что та заплакала и сказала: «Жестокое у тебя сердце, мама тоже всегда это говорила!»

Жестокое сердце!..

Они шли по улице Вестербро, и на миг Ингер всей душой отдалась радости: так приятно вечером пройтись по городу! По уютному, теплому городу ее детства и юности, где каждый уголок, каждая «киношка», каждая площадь навевают воспоминания.

Было прохладно, ветер налетал коварными внезапными порывами.

Ингер хотела заговорить с мужем, хоть бы про погоду что–то сказать, но вдруг почувствовала, что слишком мала ростом, слишком мала для него, вдобавок в туфлях без каблуков. Высокий рост Торбена сильно смущал ее вначале, в ту пору, когда подобные мелочи еще значили так много. Как будто жизнь — всего лишь долгая прогулка, и муж должен быть только на полголовы выше жены. Этак пара смотрится лучше всего. А Ингер едва достает Торбену до плеча — надо бы надеть туфли на высоких каблуках, но в них так холодно. В юности у нее вечно зябли пальцы ног. А станешь постарше, и с какого–то дня ты уже не согласна мерзнуть — ради того лишь, чтобы казаться повыше. Интересно, какого роста та, другая женщина? Мысли Ингер птицами кружат вокруг этого загадочного силуэта и отлетают, словно ударившись о стенку. Наберись терпенья, осаживала она себя: скоро, как только Торбен захмелеет, он тебе наверняка все выложит. Кто–кто, а он не утерпит, уж это точно. Вот он шагает, наморщив лоб, погруженный в мрачные раздумья, а его замыслы, его расчеты на этот вечер (она ощущала это совершенно отчетливо} так и рвутся наружу, дрожа, словно ченец на ветру, сдерживаемый тоненькой тесемкой. Да, пожалуй, они с Торбеном не очень–то походят на супружескую пару, задумавшую поразвлечься,

Они вошли в ресторан, и не то официант, не то пикколо — одно из тех вечерних чудищ, что несут в этом мире некую таинственную, вполовину излишнюю, обязанность, — низко поклонился им и вперил взгляд в ее туфли.

Когда они сдали в гардероб пальто, Торбен, сразу оживившись, заулыбался и потер одну об другую узкие ладони. Затем он взял жену под руку, и вдвоем они вошли в просторный полупустой зал.

— Хочу бифштекс по–английски! — сказал он ей.

То были первые слова, произнесенные им за все время пути от Главного вокзала до площади Ратуши.