Двое любят друг друга

— Да, — философски изрек он, — поделом тебе, нельзя жене изменять. Меня законная супруга по той же причине выгнала. А у тебя вдобавок такая прелестная женушка.

— Хватит, не припутывай сюда Ингер, грубо оборвал его Торбен. Для нее ты всего–навсего спивщийся забулдыга.

Торбена охватил ужас. Невыносимо, что этот тип то и дело заговаривает об Ингер. Торбена просто трясет от этого, впору заподозрить — хоть, может, это и безумная мысль — что Свендсену отлично известно, какая из двух женщин беременна.

Длинное костистое лицо Свендсена побагровело. Он полупривстал со стула, и Торбен вспомнил вдруг, что он уже был под хмелем, когда они вдвоем направились в бар. А сейчас он, должно быть, и вовсе перебрал.

— Не верю, что она такое сказала! — крикнул Свендсен. И посмей только заикнуться, будто я спился!..

Торбен только рукой махнул.

— Ерунда, — устало проговорил он, ну конечно же она этого не сказала. Брось, садись, старик! Давай еще выпьем. Мой черед платить!

Досадливо поморщившись, Свендсен сел и, подперев рукой подбородок, угрюмо уставился в пустоту.

Другие посетители бара с любопытством поглядывали на их столик, и Торбену теперь хотелось только одного — как–то умиротворить приятеля. Вообще–то Свендсен, что называется, не просыхал, о чем отлично знали все копенгагенские журналисты. И все равно он приходил в ярость, если кто–то отваживался намекнуть, что он пьет, — Опалив собеседника своей открытой, чарующей улыбкой, Торбен подмигнул ему одним глазом. От этого 215 он и сам повеселел, и тоска отступила. В душе вновь забрезжила смутная надежда.

— Ладно, — сказал Свендсен, оживившись при виде полных стаканов. — Возьми себя в руки, приятель. На твоем месте я помчался бы к ней с цветами или коробкой шоколадных конфет…

— Она на службе сейчас, — прервал его Торбен и спросил себя, не спятил ли он уже: можно ли ожидать, что спасительный прием, рассчитанный на Еву, сгодится и для жены? Зря только он время тратит. И все же он остался сидеть за столиком.

— Тогда перенеси разговор на вечер. Пригласи ее в кафе. там тверди ей без умолку, как она хороша, угости ее хорошим ужином и вином…

— Не пойдет.

Торбен грустно покачал головой, а все же подумал про себя: может, в самом деле, пригласить Ингер куда–нибудь? Может, в другом месте, в каком–нибудь уютном кафе, где будут играть музыканты и выступать артисты — а уж сколько лет они с Ингер не бывали в кафе! — может, там ему удастся ее уговорить. На то надо напирать, что она так и не завершит своего образования, если родит ребенка.

— Денег у меня нет, откровенно признался он.

Свендсен знал, что у него нет денег. Но такое ведь и не скроешь от собутыльника. — Возьми ссуду в редакпии, в который раз носоветовал Свендсен.

Да, без этого так или иначе не обойтись, когда дело будет улажено, если вообще посчастливится как–то его уладить. «Спасти тонущую лодку!» — вяло подумал Торбен, но сама эта мысль была бесеильная, убогая, нелепая. Ссуду–то лишь под занавес взять можно будет. .

— Месяца три пройдет, самое меньшее, пока ссуду разрешат все инстанции, — с некоторым раздражением ответил он, — а я повешусь, если до конца недели не улажу все это.

— Зря ты трагедию из этого делаешь, — сказал Свендсен, неодобрительно наморщив нос. Еще один внебрачный ребенок — это ведь не конец света. Такое и раньше случалось. Что поделаешь, если она непременно хочет родить. Дети — это же прелесть. Твой Эрик — замечательный парнишка, Не сразу удалось мне сделать ему мат.

Волна отцовскои гордости захлестнула Торбена. Свендсен был мастер играть в`шахматы и запросто побеждал его самого. Торбен подумал: «В самом деле, зачем я так отчаянно добиваюсь аборта?» Но он прекрасно знал зачем. Потому, что ребенок помешал бы разводу. Развод… Слово это, вырвавшееся из самых сокровенных глубин сознания, испугало его. Кажется, до сей поры он ни минуты не помышлял о таком.

— Согласен, дети — прелесть.

Торбен заставил себя додумать свою мысль до конца.

— Но я хотел бы, чтобы мои потомки росли под одной крышей, — произнес он, не отводя глаз от стакана… — Понятно, отвечал Свендсен, а все же…

Он взял со стола банкноты, помахал ими, как веером, затем небрежно сунул их в карман пиджака и торжественно приподнял свой стакан.

— Может, родится мальчишка, — протянул он своим смешным писклявым тенорком, и этому–то мальчишке ты не дашь посидеть, к примеру, в здешнем баре, пить виски, поглядывать на девушек и после проводить одну из них домой. Не дашь — когда сыночку только сравняется семь — победить на шахматной доске Йохана Свендсена. Вундеркинд с непомерно большой головой… У всех вундеркиндов такие. Да что там, я словно вижу его наяву, — Свендсен мечтательно, отрешенно уставился куда–то в пространство, — этакий крошка Моцарт с влажными глазками и благородной душой, само собой унаследованной от матери. А от отца ему разве что перейдет любовь к крепким напиткам.

Против воли Торбен рассмеялся. Свендсен был заядлый шутник. Он ничего до конца не принимал всерьез, но и за шуткой его всякий раз скрывалось нечто несравнимо большее.

— Знаешь что, хватит! Я уже чувствую себя убийцей.

— А я сообщник твой, мрачно подхватил Свендсен. Ведь это я раздобыл тебе адрес врача, но вот деньги… тут он бережно погладил свой карман, — деньги я тебе уже не верну. Во всяком случае, не все. Я же должен расплатиться за наш скромный кутеж. Ты только посмотри на официанта. Он будто вновь обрел веру в человечество.

Оба взглянули на официанта, который неверно понял их взгляд: и поспешно принес им еще два стакана виски. Но они возражать не стали. .

Зловонный золотистый напиток стремительно погнал по жилам кровь, казалось, она струится под самой кожей, И мысли Торбена, блаженно–ленивые, тихо колыхались в мозгу, будто лодчонка в затоне.

— И никогда не держать ему в объятьях прелестной девушки, — мечтательно продолжал Торбен, — девушки страстно любимой, которую он желал бы сделать счастливой и защитить от зла, царящего в этом мире.

— Слушай, а ты, кажется, и правда, без памяти в нее влюблен?

— Конечно. А что, нельзя?

Они уставились друг на друга, и Торбен подумал: «Он завидует мне». Он по себе знал, что такое зависть. Большинство мужчин в его кругу завидовали друг другу. Может, и женская дружба тоже скрывает те же тайные связи?

Свендсен отставил в сторону свой стакан, резко звякнув дном о столешницу. Вид у него был изумленный, даже слегка обиженный. Наверно, он уже позабыл крошку Моцарта с водянкой головы. Свендсен был пьян и преисполнен готовности пить и пить, пока не пропьет все деньги. Торбен знал, что вторично ему уже не собрать такой суммы: Главное теперь — не протрезветь. Что поделаешь, он человек без будущего. У стойки уже теснились девицы, некоторым образом состоящие при этом баре. Заприметив полную блондинку, Торбен равнодушно кивнул ей.

— Утешительница пришла, — бросил он.

Свендсен повернул голову и ухмыльнулся, обнажив все свои ужасные зубы.

— Привет, девочки! — ‘крикнул он. — Вы как вороны на телефонном проводе!

Девицы не удостоили его ответом, Одна из них уже была навеселе и вдруг запела, давясь смехом, на мотив строгой патриотической песни:

Я по улочкам вдоль порта

Гордой поступью пройдусь.

Не страшусь я даже черта

И до чертиков напьюсь.

— Нескладно! — крикнул им Свендсен, злясь, что они не обращают на него внимания. И рифмы у вас дрянные!

— Да отстань ты от них, — сказал Торбен Он завидовал наглости Свендсена. Ему самому в его журналистской работе очень ее не хватало — этакой наглой самоуверенности.

Музыка заиграла громче — кто–то в глубине зала усилил звук музыкального автомата. Какой–то грузный мужчина пригласил на танец флегматичную, не первой молодости, девицу, и тут все, словно сговорившись, расшумелись и расшалились вовсю. А за окнами уже пробило пять. Пробили часы на ратушной баише, и самый что ни на есть обыкновенный день вышел на улицу й зашагал по городу шагом спокойным и ровным, как стук здорового сердца.

Но алкоголь — друг неверный. Из–под мягкой дымки, из рыхлого тумана, каким окутал голову хмель, выплывали четкие тревожные мысли, они продырявили дымку и скоро изрешетили ее вконец.

Торбен смотрел на Свендсена грустным взглядом. Его обманули, предали. Ни одного друга нет у него на всем белом свете. А главное, он до сих пор так и не позвонил Еве. С того понедельника они каждую ночь по нескольку часов проводили вдвоем, и у нее от бессонницы уже потускнели глаза. А сейчас она, должно быть, уже вернулась домой со службы, вернулась в эту жалкую комнатушку в пансионате, которую ни на миг не ‘покинет, пока не дождется звонка Торбена. Он расска- зал ей, что Ингер обнаружила клочки письма и, сложив их, прочитала его записку, и, само собой, Ева поняла, что теперь их положение усложнилось. В полной мере осознала все, как Торбен того желал. Может, для Евы было бы лучше, если бы на ее пути ей не встретился Торбен. Человеку прямо–таки не пошевельнуться: того и гляди, обидишь кого–то, Никогда заранее не угадаешь, как скажется на чьей–то судьбе твой поступок. Так же вот нет будущего и у Евы. Девятнадцать лет девушке, а будущего нет. Ей одно нужно — родить от него ребенка. Стало быть, в его лжи есть все же доля правды.

Лицо его передернулось, словно он отведал чего–то острого, кислого, словно сама жизнь попала ему ка кончик языка, колола и жгла его, а он не мог ее выплюнуть. И с чего он прилип к этому Свендсену?

Но Свендсен снова повернулся к Торбену.

— Приободрись, дружище, — произнес он с искренней теплотой в голосе. — Просто эта подружка твоя — романтичная натура, все они такие — романтичные. А ты пригласи ее в кафе да и попытайся растолковать ей, какова наша жизнь. Спроси ее, к примеру, куда она: денет ребенка, когда пойдет на службу, да сможет ли она вообще ухаживать за младенцем, что скажут ее родители и так далее и тому подобное.

Но Торбен уже не слушал его. Странная мысль зашевелилась в его мозгу. У Ингер ведь было такое свойство, что она не только свято выполняла собственные обещания, но также и обещания, данные за нее другими. Эта верность раз данному слову казалась преувеличенной, почти болезненной. Добросовестностью поистине смехотворной. Назначат ее, скажем, в среду, в три часа на прием к зубному врачу — стало быть, в три она будет на месте, что бы ни стряслось — пожар в доме или неожиданная болезнь, пусть бы сама она перед этим металась в сорокаградусном жару (вообще–то Ингер никогда не болела), пусть даже накануне визита к врачу успела убедиться, что в зубе нет дупла. Она ие терпела, чтобы кто–то тщетно дожидался ее, хоть бы даже кто–то и вовсе ей не знакомый. Торбен знал: достаточно сказать ей, будто он уже позвонил врачу и условился с ним, что он примет Ингер в такой–то день и час, — и уже одно это заставит жену заколебаться. Тем более что она, должно быть, и без того все это время колебалась. Он скажет ей, что он не принял всерьез ее отказа и на всякий случай все же записал ее к врачу, И что он сможет взять в счет жалованья аванс, хоть это и противоречит его принципам. Но тут дело приняло такой оборот, что ему уже не до принципов.

Нет, он все же непременно пригласит ее куда–нибудь. Может быть, в театр? Хорошо бы как–нибудь ее развеселить. В мыслях он осторожно набросал ее портрет, и перед ним возникло лицо женщины, измученной плачем, беременностью, неопределенными сомнениями. Торбену удалось придать этому лицу беззащитнотрогательное выражение, но он тут же зачеркнул в своем сознании ее образ, боясь утратить редко посещавшее его чувство к жене.

— Да, твердо сказал он Свендсену, — я должен заставить ее взглянуть в глаза правде. И, неожиданно развеселившись (на редкость нелепая ситуация: Свендсен про одну женщину ему талдычит, а сам он — про другую), перегнулся через стол и проговорил кокетливо вкрадчивым тоном:

— Я процитирую ей Йетса. — И продолжал упоенно (он ведь думал об Ингер, а она обожала Йетса): — Я поглажу ее по руке. — Тут он погладил руку Свендсена с выражением нежности в глазах (ведь теперь он уже думал о Еве). — Я поцелую ее и скажу ей, как она хороша.

— Меня только не целуй, а то нас отсюда выставят.

— Заткнись! — Торбен с укором взглянул на приятеля.

Свендсен добродушно рассмеялся.

— В самую жилку, — сказал он. — Ты околдуешь ее своим всему городу известным, но столь редко используемым обаянием. А пока суд да дело, настанет первое число, так что мы можем спокойно пропить эти деньги.

И снова у Торбена возникло мистическое ощущение, что все как–то уладится само собой. Все уладится, прямо вот здесь, сейчас, с помощью виски и властью дружбы. И властью настойчивой иллюзии, будто время остановилось.

— Я знал, что ты меня не обманешь, — сердечно сказал он Свендсену.

Дверь распахнулась, вошел один из репортеров по уголовной хронике и оглянулся, выискивая когото. Увидев Торбена со Свендсеном, он помахал им шляпой. Потом подошел и подсел к их столику.

— Привет, книжный червь, с обычной журналистской любезностью бросил он Торбену. Знаешь, я слыхал, что вроде бы твою колонку хотят урезать до двадцати строк в неделю. К примеру: двадцать строк о Всемирной истории Гримберга. В телеграфном стиле. Работяги–де не интересуются искусством. А ваше высокое начальство помышляет лишь о воспитании слабоумных. Пора тебе к этому привыкнуть.

Торбен усмехнулся чуть–чуть натянуто. Ему почти никогда не давался этот фамильярный жаргон, принятый у коллег–журналистов. Вдобавок ему было неприятно, что на лице у Свендсена промелькнуло облегчение, когда появился этот репортер.

Торбен взглянул на часы — он почти что совсем протрезвел, и ему было не по себе.

— Ну что ж, смущенно произнес он, пойду посплю немножко.

Он встал и вспомнил про счет. Было не совсем ясно, кому, собственно, принадлежат деньги, которые Свендсен положил в свой карман.

— Спокойной ночи, милый, — кривляясь, ответствовал ему Свендсен и захихикал по–бабьи. Затем, слегка повернув стул в сторону подсевшего к ним коллеги, увлеченно принялся что–то ему рассказывать.

Торбен почувствовал себя третьим лишним. Так и не найдя подходящей к случаю веселой репликм, он вышел на улицу, кищевшую людьми.

Легкий холодок покалывал лицо. По улицам протянулись длинные тени, и солнце поблекло. Мозг Торбена сейчас работал совершенно четко, только ноги с трудом обеспечивали телу равновесие. Захотелось сразу же подняться в свой кабинет и растянуться на диване, но сначала надо было позвонить Еве. Впервые за все время мх любви оя ощутил эту необходимость как некий тягостный долг и сам был потрясен этим открытием.

Торбея направился к площади Ратуши. Стало быть, так он м сделает, завтра же пригласит Ингер в кафе или ресторан и там постарается ее переубедить. «Как же так, врач–то тебя ждет», — мысленно уже говорил он ей и думал про себя: «Эх, был бы я гипнотизером!» Ему елышался голос Свендсена: «В самую жилку, друг!» Да, вот такими словами отделываются от чужих забот, а истинной помощи не жди. Но, по крайней мере, он хоть раздобыл адрес врача. Во избежание ненужных осложнений он все же позвонит этому врачу и договорится о дне и часе приема.

Войдя сквозь вертящуюся дверь в редакционный холл, Торбен задумался о том, что, в сущности, жизнь уготовила человеку больше горя, нежели радостей, а значит, если угодно будет судьбе и Ингер, свендсеновский крошка Моцарт (и он же — гениальный шахматист) избежит опасности оказаться когда–либо в таком же отчаянном положении, в каком сейчас оказался сам Торбен.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Когда лежишь на спине, скрестив под головой руки, легко отринуть груз времени и поверить, будто во всем мире остановились часы, — лишь потому, что ты сама лежишь без движения. В эту игру Ева когда–то играла в детстве. И шаоборот, ногда кругом суета, когда сама вертишься волчком, часы иной раз затикают быстробыстро и время вскачь понесется вперед, так что тридцать минут, бывает, кам одно мгновение пролетят.

Ева смотрела на грязный потолок с паутиной в углах. Она ждала. Знакомое состояние. Торбен сказал, что нынче приедет в город рано. Обещал позвовить ей на службу, еще до ее ухода домой. Три дпя он не выходил из дома: все успокаивал свою жену. До того он ее жалел. А Еве эта жена казалась каким–то бесплотным, неживым существом. Скоро уже семь. Наверно, что–то помешало Торбену позвонить. Может, кто–то разговором его задержал или… вдруг он попал под машину? Если Торбен умрет или просто занеможет, к примеру простудится, никто Еве об этом даже ие скажет; такие вот дела. Никто ведь и вместе их не видал, за исключением того фотографа — Ева даже имени его не помнит. Мир Евы и мир Торбена… ни в чьем сознания они никак не соотносятся друг с другом. А все потому, что встретились они не так, как положено приличным людям. Ева прогуливалась по улице Вестербро в красных туфельках, про которые ее мамаша сказала, что это, мол, предел: большего бесстыдства порядочная девушка себе позволить не может. Остроносые лодочки на тоненьких, как сигарета, каблучках. Как–то раз, Возвращаясь домой с работы, они с Эллен купили себе по паре таких вот туфель. Готовясь к службе в риксдаге, Эллен изучала стенографию; она твердо решила преуспеть в жизни и ни в коем случае не остаться в материальной зависимости от мужа. Вообще–то Еве следовало бы самой догадаться, что на таких каблучках до конца улицы не дойдешь; короче, когда один из вих отвалился, какой–то господин подхватил ее под руку, не то ова бы упала. Он был настолько любезен, что проводил ее домой, и, естественно, они вдоволь посмеялись изд забавным происшествием, тем более что одна нога ев изза этого оказалась на пять сантиметров короче другой, но в эпилоге всей истории им полагалось бы распроститься друг с другом навсегда. И тогда все знакомые с сочувствием выслушали бы их рассказ о случившемся. Но вместо этого господин протянул ей свою визитную карточку и попросил как–нибудь позвонить ему в редакцию. Ей же следовало бы разорвать эту визитную карточку на клочки, а не то показать Эллен и разве что как–нибудь вечерком от скуки зайти вдвоем в телефовную будку и там уж решить, как лучше неожиданным звонком разыграть такого вот типа. Вдвоем ведь чего только не натворишь, одной ва такое нипочем не решиться. Все девушки анают: с ними ничего не приключится, если они будут держаться вместе, но все девушки только и ждут, чтобы с ними что–то приключилось.

Зачем же Ева сберегла визитную карточку? Да затем, что господин был так мил, так приветливо, весело с ней разговаривал — право, она еще никогда не встречала таких. Конечно, она позвонила ему лишь после того, как порвала с Торкилем. Торкиль был студент, учился на врача. Он был на год старше Евы, когда–то она познакомилась с ним на танцульке. Мужчине, с которым знакомишься на танцульке, — грош цена, утверждала Эллен. Господи, но где же тогда, простите, энакомиться с молодыми людьми? Может, на собраниях политических партий или на митингах?

Торкиль был долговязый и тощий, Ева ни у кого не видала таких страдальческих глаз. Он никак не мог придумать, каким бы разговором ее занять. Их свидания превращались в тяжкую пытку; хоть Ева, не закрывая рта, и молола всякую чепуху, но все же их все время подстерегала тишина, молчание грозило накрыть их, словно гигантская мокрая простыня, из которой уже не выпутаться. Вздор это все, будто никогда не забудешь первого мужчину. Совсем напротив, с этим самым первым все так неловко, тягостно, неприятно выходит, что изо всех сил стараешься его забыть. Все же Ева целых полгода тянула, прежде чем порвала с Торкилем. А он, сколько она могла вспомнить, вечно твердил ей только одно: «Я люблю тебя! Знала бы ты, как сильно я тебя люблю! А ты меня любишь?» И все в таком же роде. Разве можно такое выдержать? Хоть бы в гимназии, что ли, обучали их красноречию!

Мысли Евы разбегаются в разные стороны, она беспрерывно прислушивается к шагам, раздающимся в длинном коридоре пансионата. Шаги приближаются к ее двери, и Ева вскидывает голову — вся настороже, Но шаги вновь удаляются, и Ева снова опускает голову на сложенные руки.

Телефон трещит не умолкая и в любую минуту может позвонить Торбен. Весь пансионат звенит праздничной суетой.

На кухне девушки гремят посудой, другие снуют взад и вперед по коридору — в ванную и из ванной. Звуки разных голосов, стук разных каблучков, шуршанье туго накрахмаленных юбок. Все спешат кудато — развлекаться, встретиться  кем–то в залитом огнями городе, принарядившемся к вечернему празднеству. И покуда длится это оживленное снованье, у Евы остается связь с чем–то вовне себя, с единственной жизненной нитью, данной ей ныиче. Ведь в любую минуту хозяйка или кто–либо из обитательниц пансионата может постучать в ее дверь ия позвать: «К телефону!»

Хозяйка — немолодая женщина, сухая и жесткая, как залежавшаяся соломина; за обедом ее немое осуждение тяготит Еву, отчего все движения ее делаются скованными, несмелыми. Другие квартирантки тоже не прочь отпустить какую–нибудь шуточку, заставляющую Еву краснеть, но эти шутят беззлобно. Все они молоды, никому из них нет и двадцати пяти, им хватает собственных житейских забот. Но любовь делает человека ранимым, впрочем, после десяти часов вечера любовь в пансионате запрещена. Само собой, все равио совершается то, что должно совершаться, но заговаривают о таком впрямую, лишь если случается пьянка или ктото позволяет себе нашуметь.

Ева покинула родительский дом, потому что родители начали сверлить Торкиля этаким пронизывающим взглядом, который появлялся у них всякий раз, когда им казалось, что дочь вот–вот должна обручиться с кемто. «Симпатичный молодой человек», изрекла мать и принялась показывать Торкилю снимки Евы в бытность ее грудняшкой. Он отчетливо распознавал на этих снимках ее нынешние черты. Когда же Ева наконец порвала с ним, написав ему письмо на трех страницах красивой линованной бумаги — нет, право, нет больше сил выносить этот его обожающий взгляд, — отец скривил губы так, что рот его стал похож на узкий, перевернутый серп луны. «До чего же ты переменчива, — сказал он, — может, это и не наше дело, но твое будущее нас тревожит».

Мать поддержала отца. «Такой милый молодой человек, сказала она, — а ты… хоть бы ты, по крайней мере, специальность настоящую получила». Она не пожелала объяснить дочке, в какой мере одно связано с другим. Зато Ева решила отныне на пушечный выстрел не подпускать к родителям никаких «милых молодых людей». «А вот сейчас, — вдруг подумалось ей, — я, кажется, все отдала бы за то, чтобы Торбен сидел у нас дома на красной тахте и разглядывал мои детские фотографии!»

Ну почему единственный человек, какого она когда–либо любила, женат? Может, вообще все мужчины старше двадцати пяти или тридцати лет женаты? Раньше Ева никогда над этим не задумывалась.

Жена Торбена все узнала. Внезапное смутное облегчение, овладевшее ею, когда Торбен рассказал ей об этом, уже исчезло. Она–то думала, что любовь всегда права и бессмысленно оставаться вместе, если супруги уже не любят друг друга. На месте его жены Ева, наверно, сказала бы: «Что ж, ты свободен. Давай расстанемся друзьями».

Но Торбен сказал: «Она мне дорога, да ведь и дети связывают нас».

Ева задумалась об этой чужой женщине, жене Торбена, и попыталась вызвать в своем сердце какое–то чувство к ней. Она тоже рада была бы ее пожалеть. Но перед ее мысленным взором вставал лишь расплывчатый образ стареющей дамы, чем–то похожей на хозяйку пансионата. Но ведь та, другая, наверно, много старше хозяйки, да и вообще, как может выглядеть женщина, которой уже под сорок? Матери Евы сорок четыре, телом она стройна и моложава, но душой давно обабилась, закоснела. Впрочем, мать, конечно, совсем другое дело. Мать стареет, а ты между тем растешь, и то и другое совершается постепенно, так что ты ничего даже не замечаешь. Вообще–то Ева отца больше матери любит. Отец служит инженером на фабрике репродукторов. Он уже четверть века там служит, но Ева не знает, в чем состоит его работа. И понятия не имеет о том, как устроен внутри репродуктор. Странно, что мы так мало интересуемся жизнью наших родителей, — разве лишь в той мере, в какой она имеет касательство к нашей. Торбен как–то сказал, что его дочь похожа на Еву. Как странио, что эта девочка всего лишь на четыре года моложе ее.

Боже мой! На ладонях Евы выступил пот. О чем бы она ни задумалась — все мысли ее в конечном счете „сходятся к Торбену. Страшная штука — любовь. Будто лавина спускается с гор и катится, катится, а ты своей волей не властен ее остановить. Не хочется сейчас смотреть ина часы. Рано еще. Но за дверью теперь уже реже раздаются шаги, и телефон молчит…

В комнате постепенно смеркалось, и тьма багровела оттого, что ва доме напротив горела световая реклама. Торбен говорил: «Милая, волосы твои пламенеют!» — когда красная мгла наплывала на них. И еще он сказал этой ночью: «Я тебя никогда не оставлю!» Как знать, вдруг он заболел, но ведь, когда приспичит, мужчина всегда может довериться приятелю и попросить его позвонить по нужному телефону: так, мол, и так. Мужчины очень многое могут, чего не могут женщины.

Ева слегка пошевелила пальцаыи ног, затяяутых в чулки. Ноги ее сделались как деревяшки, оттого что она так долго лежала без движения. Все тело словно одеревенело, но она ни за что не сдвинется с места, пока Торбен не позвонит. В шесть часов вечера его еще ве было в редакции. А позвонить вторично она ие смеет: вдруг его снова там не будет? И без того ведь она переломила себя, преодолев привычный взгляд, что девушке не пристало самой разыскивать кавалера. Очень многое она преодолела и чуть ли не на все вокруг стала смотреть по–другому. «Я стала взрослой», подумала она.

Зазвонил телефон, быстрые шаги хозяйки простучали мимо Евиной двери. «Господи, — подумала она, — хоть бы это был Торбен!»

Она присела на тахте, стиснув руки в мучительном ожидании. Может, это Эллен звонит — такое вполне может быть. Эллен беззастенчиво позволяет молодым людям тратиться на угощение; но, оказавшись в щекотливом положении, тут же звонит Еве, чтобы та немедленно прибежала в бар или в кафе и взяла на себя роль дуэньи. Эллен бережет свою добродетель как некую драгоценность — вроде королевского бриллианта под стеклом.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату, окутанную красной мглой, вошла хозяйка.

— Ваш друг просит вас к телефону! — ехидно сообщила она.

— О, большое спасибо!

Еве захотелось обнять ее, обнять весь мир. Но вместо этого она просто спрыгнула с дивана а в одних чулках выбежала в скупо освещенный коридор — такая легкость была во всем теле, словно она летела по воздуху.

— Алло! — задыхаясь, проговорила она. Я уже думала, что ты вообще не позвонишь.

— Я должен был сначала уладить кое–какие дела. Как ты себя чувствуешь? Ты одна?

— Да, ты скоро будешь?

— Мне еще статью одну надо бы дописать. А ты, Ева, не можешь сюда прийти?