Помоги проекту - поделись книгой:
Литература, искусство и всякие книжные премудрости не занимают этого человека. До сих пор удивляются исследователи, как это Марко Поло, обладавший такой исключительной наблюдательностью, такой редкой памятью, позабыл рассказать о китайской книге. Ведь для европейца того времени, знавшего лишь рукописи на свитках пергамента, печатная китайская книга должна была показаться одним из невиданных ранее чудес. Но нашего венецианца привлекает не это. Он неученый человек, хотя и умеет читать на четырех азбуках и говорить на четырех языках Востока. Кто он по своему воспитанию, своим занятиям? Прежде всего купец. От его взора не скроются никакие изделия, пряности, никакие редкостные дары природы.
Он не только купец, ему приходилось выполнять много лет поручения монгольского хана, ездить по землям Китая, собирать сведения о городах, населении, богатствах этих земель. А приехав ко двору хана, развлекать его. ко всему прочему, рассказами о диковинах.
Наконец, он просто полный жизненных сил человек, любопытный, проворный, зоркий. Он ходил по дорогам Востока, будучи юношей, продолжал бродить по ним в годы своего возмужания. Его манят незнакомые города и селения, которые сулят неизведанное.
Привлекает ли его все то, что обычно влечет его сверстников, искателей приключений: увеселения, пирушки, хмельной сок виноградной лозы, танец девушки с гибким станом Биографы пытались гадать об этом. То ли он оставил на Востоке свое сердце, любил и был любим. То ли это был черствый, сухой человек. Любая догадка имеет какое-то основание. Любую из них нельзя окончательно подтвердить. Марко Поло рассказывает о диковинах, о дорогах, о странах. Но почти ничего не говорит о себе.
Бесспорно одно, его восхищение вызывает Китай, тамошние города, обычаи, нравы. Самые теплые слова, которые он скажет в книге о девушках дальних стран, будут сказаны о китайской девушке:
«Надо вам знать, что девушки в Китае не имеют равных себе в отношении добродетели и скромности. Они не предаются шумным и неприличным развлечениям… Они не прислушиваются привычным ухом к бесстыдным речам. И они не прислушиваются к словам своих поклонников».
Не так-то уж часто встречается в его рассказе слово, которое насмешливые венецианцы превратят в прозвище путешественника — «Миллион».
На миллионы он считает доходы монгольского хана и насчитывает их слишком много, чтоб поверили ему расчетливые купцы Венеции, знающие толк в барышах.
Говоря о Китае, он чаще употребляет другие слова: «Самый большой, самый лучший в свете». Только в землях, подвластных одному городу Кинсао (Ханьчжоу), «сахару родится и выделывается более, нежели в целом свете». А сам город Ханьчжоу «самый лучший, самый величавый город в свете». Хан получает с этого города неслыханные доходы. Только доход с соли дает ему пять миллионов золотом. Не мудрено, что такие рассказы дадут основание соотечественникам посмеяться и назвать Марко Поло — «господин Миллион».
Как бы то ни было, книга написана. Марко Поло выйдет из генуэзской темницы и заживет стариковской жизнью в Венеции. А книга отправится в путь. Ее будут переводить на французский, латинский, ирландский… Книга найдет своего читателя при королевском дворе, в монастырской келье, в купеческом доме, ее будут знать жители разных стран.
«…Всякий, кто эту книгу прочтет или выслушает, поверит ей, потому что все тут правда». — так написано в книге. Но современники не поверят ей.
Слишком много было в этой книге такого, что не укладывалось в голову образованного человека любой европейской страны того времени. И не потому совсем, что путешественник пересказывал слышанное на караванных дорогах. Не потому, что в рассказах его были и птица Рух, и долина Алмазов, и другие удивительные чудеса, о которых он слышал где-нибудь от бродячего сказочника в караван-сарае и которым верил. Подобным рассказам верил не только он, но и другие люди европейского средневековья. Недоверие, насмешки начинались обычно там, где венецианец повествовал не о слышанном, а о виденном собственными глазами.
В его книге написано, например, об острове Суматра, именуемом им «Малая Ява»: «Знайте, по истинной правде, остров этот так далеко на юг, что Полярная звезда совсем невидима, ни мало, ни много». Разве мог поверить в подобное какой-либо венецианец, или генуэзец, или француз, знающий церковную географию? Как было не посмеяться им над Марко Поло — первым из известных нам европейцев средневековья, которому посчастливилось видеть звезды экватора.
Много вздорного рассказывал Мильоне в своей книге. Какой купец станет верить ему, будто люди расплачиваются за товары бумажками? Кто поверит, что китайцы топят в печах черный камень и жар от него больше, нежели от березовых дров?
Люди смеялись, пожимали плечами и все же читали. Для них это был интересный роман, собрание увлекательных небылиц. Одно из названий, под которым известна книга Марко Поло людям средневековья, таково: «Роман о великом хане».
Рассказывают, что друзья Марко Поло были огорчены той сомнительной славой, которую получила книга. Один из современников Мйльоне Якопо д’Аккви передает такое предание: «И поскольку, там [в книге] было много великого, имеющего огромную важность, а также совсем невероятного и немыслимого, друзья Марко, когда он уже умирал, стали умолять его, чтобы он исправил свою книгу и изъял оттуда все, что выходит за пределы [истины]. А Марко ответил: «Я не написал и половины того, что мне довелось повидать».
И только спустя два-три столетия по-иному начинают смотреть люди на книгу, написанную человеком, которого прозвали Мильоне. Понемногу эта книга превращается из сборника вымыслов в источник важных сведений для ученых. Появляются карты, на которые нанесены названия государств и городов, о которых писал Марко Поло, в книгу вчитываются космографы, путешественники, они ищут в ней уже не развлечения, а помощи.
Что вам теперь еще сказать?
В библиотеке Севильи хранится старинная книга, написанная по-латыни. На полях ее множество всяких пометок. Усердный читатель, сделавший некогда эти пометки, был моряком. Вместе с ним книга плыла на корабле по дороге в неведомое. Поздно ночью, по окончании дня, одного из многих дней наполненных томительным и тщетным ожиданием земли, капитан корабля спускался в каюту. И в какой раз открывал и перечитывал снова слова, которые должны были запомниться ему наизусть: «Остров Чипунгу (Япония) на востоке, в открытом море, до него от материка тысяча пятьсот миль…»
Плыл корабль на поиски Индии и богатого острова «Чипунгу». Человек, обессмертивший в этом плавании свое имя, моряк, родом из Генуи, Христофор Колумб, выходил из каюты на капитанский мостик. А в каюте ждала его до ночи книга, написанная по-латыни.
Что вам сказать еще?.. Давно нашли место на карте все континенты и архипелаги. Около шестисот лет прошло с той поры, как диктовал свои записи путешественник Мильоне, а книга его живет. И никто еще не оставил ее недочитанной.
Так кто-то стал называть его в заморской земле. А сам он нигде не отказывался от своего настоящего имени. «Имя мое Афанасий, по-бусурмански же ходжа Исуф Хорасани»[26], - терпеливо втолковывал он людям неведанной знойной страны, в которой негаданно очутился.
Рассказ этого человека о странствиях его был внесен в русскую летопись, а потом надолго забыт. В XIX столетии летописный текст обнаружил историк И. М Карамзин, написавший по этому поводу: «Доселе географы не знали, что честь одного из древнейших, описанных европейских путешествий в Индию принадлежит России Иоаннова века… В то время, как Васко де Гама единственно мыслил о возможности найти путь от Африки к Индостану, наш тверитянин уже купечествовал на берегу Малаоара…»[27]
Массу точных и ценных сведений об Индии далекого прошлого почерпнули из старинного рассказа ученые. Редко кто из путешественников средневековья, побывавших в неведомых землях, отличался такой наблюдательностью, говорил о виденном столь же просто, правдиво, без лишних прикрас. Ныне старый летописный текст привлекает многих читателей. Он невольно напоминает им о напеве былин, о Садко, о наивных образах сказки. И не только об этом, не только о седой старине. Он принадлежит нашим дням, как давнишнее свидетельство возможности взаимного понимания и сближения людей, разделенных морями, обычаями, верованиями. Он обрел через полтысячи лет новый смысл.
«Написал я грешное свое хождение за три моря: первое море Дербентское — море Хвалынское, второе море Индийское — море Индостанское, третье море Черное — море Стамбульское…»
Начинают написанные затейливой вязью строки летописи сказание о необычайной судьбе. Вниз по Волге плывут корабли с посольством от Московского князя к Ширванскому хану. А с посольством — торговые люди. Едет к морю Хвалынскому в Шемаханскую землю Афанасий Никитин, тверской купец.
Купец купцу рознь. Одни с каменными палатами, с кораблями, дом у них — полная чаша, склады ломятся от добра. У других все богатство — тюк набитый товарами. а не то какой короб, где всего понемногу. Набрал в долг товаров и тверской купец Афанасий. Да не довезти их, не вернуться назад, не увидеть родной Твери. Нападут на судно татары, ограбят. Много мытарств испытают купцы. Доберутся до Шемахи, станут слезно просить Шемаханского хана, чтоб пожаловал он, чем дойти до Руси. Хан не даст ничего. Куда податься купцам? Кого дома ждут склады добра — может добираться домой. А что делать, коли дома только долги?
«И мы, заплакав, разошлись кто куда: у кого было что на Руси, и тот пошел на Русь; а кто был должен там, тот пошел, куда глаза глядят», — читаем в старинной летописи.
И пошел Афанасий в Дербент, а оттуда в Баку. Увидал там огонь, подымавшийся из земли. Это «вечные огни» горели над выходами подземных газов около города. Поразился тверич и в тетрадке своей записал, что в Баку «огонь горит неугасимый». Отсюда, собственно, и начинается хождение тверского купца за три моря.
«Первое море Дербентское — море Хвалынское…» Переплыл Афанасий Никитин на судне Каспий — синее Хвалынское море, вышел на берег и отправился куда глаза глядят по заморской земле. Прожил год в городах Ирана, где по месяцу, где побольше, где по нескольку дней. Чем кормился он, кем работал? Рассказывать об этом можно по-всякому, а можно и промолчать, как молчат записи самого Афанасия Никитина Всю иранскую землю прошел за год от моря до моря путешественник из Твери и добрался до богатого торгового порта Ормуза. «И тут есть пристанище Ормузское, тут же есть Индийское море…»
То ли уцелело у тверского купца немного денег от прежнего, то ли как-то собрал их за год жизни в чужой земле. Но в Ормузе Афанасий совершает покупку. Он прослышал, что за морем (вторым морем в его долгой дороге) дорого ценятся кони. И купил он тогда жеребца, взошел с ним на корабль. «И привез я, грешный, жеребца в Индийскую землю…»
Путешественником не рождаются, им становятся в дальнем странствии. Чем дальше дорога, тем крепче ноги и зорче глаз. Все подробнее ведет записи Афанасий Никитин, все любопытнее ему узнавать, как живется людям в заморской земле. И когда индийцы пашут и сеют, и как приготовляют из кокосовых орехов вино, и чем коней кормят, и как одеваются, и во что верят. «Всех же вер в Индии 84… Вера с верою не пьет, не ест, не женится».
Поначалу не очень-то понравилось Никитину, как живут в Индии люди. Но, пожив да пооглядевшись в Индийской земле, подружился Никитин с простыми людьми, с кем свела его ненароком судьба. А они подружились с пришельцем из неведомой им Твери. И не стали они от него «таиться ни в чем, ни в еде, ни в торговле, ни в молитве…»
Всякой всячины понаслышался между делом тверич. Будто есть какая-то птица, что летает ночами и кличет «гукук», а коль сядет на какое жилище, то хозяин его помрет. Обезьяны имеют, будто, своего обезьяньего князя. Ежели кто их обидит, посылает обезьяний князь на обидчиков свою рать. Нападают на город обезьяны, дворы разрушают и людей побивают.
Мало ли о чем можно услышать в заморской земле. Мало ли что в ней можно увидеть своими глазами. Повидал Афанасий в столице мусульманского царства, одного из самых могущественных царств тогдашнего Индостана, как выезжает на охоту ихний султан. Перед ним — трубачи, плясуны, обезьяны, разнаряженные слоны в золоченых доспехах. За ним — тысячи всадников, многие тысячи пеших. Видел он, как живет простой сельский люд, нищий, голодный, раздетый. Видел, как носят на серебряных носилках знатных людей. Перед ними ведут десятки коней с золочеными седлами, а вокруг свита, сотни всадников, трубачи.
И появились в заветной тетради Никитина такие строки: «Земля весьма многолюдна; сельские люди очень бедны, а бояре богаты и роскошны». (Вот как звучит это в подлиннике: «А земля людна велми, а сельскыя люди голы велми, а бояре силны добре и пышны велми»).
Так ходил человек необычной судьбы по Индийской земле, скитался от города к городу. Однажды местный властитель забрал у него жеребца: переходи в мусульманство — отдам обратно и добавлю к жеребцу еще золота. Вызволила и тут странника судьба от беды. Заступился за него знатный человек при дворе. Отдали жеребца. Крепко держался за свою веру купец. И все жене простое оказывается это дело разбираться во всяких верах. Ни одному соотечественнику его на Руси не приводилось узнать столько верований, сколько ему. Все терпимее начинает он к ним относиться и объясняется с мусульманским правителем попросту, рассудительно: «Ты совершаешь молитву, и я ее также совершаю, ты пять молитв читаешь, я три молитвы читаю я чужеземец, а ты здешний».
Многоликий мир жизни раскрывает свои хоромы Никитину. В этом мире все пестро, все неожиданно: тьма верований. языков, и у каждого языка, у любой веры свои обычаи-, свои порядки. И в тетради Никитина тоже начинается подчас смешение языков. Рядом с русскими строками появляются строки на невообразимой смеси восточных слов. Потрясено виденным в мире сознание, смятены привычные представления. Лишь одно остается незыблемым — любовь к Родине. Вот уже пятый год пошел, как покинул он Тверь. И мешая русские слова с арабскими, персидскими и турецкими, он вдруг где-то среди записей о знойных городах чужих стран впишет строки, звучащие страстным криком тоски по Руси и сыновней любви к родимой земле: «На этом свете нет страны, подобной ей, хотя вельможи (бояре) Русской земли несправедливы (недобры). Да станет Русская земля благоустроенной, и да будет в ней справедливость».
Обошел Афанасий, почитай, все Индийские царства. И жеребца продал и диковин повидал столько, что другому за всю жизнь никогда не увидеть. Но нет сил дальше жить на чужбине. Стал загадывать путешественник, как ему добираться домой. Нелегко выбрать путь, когда знаешь наперед, сколько надо избегнуть опасностей, сквозь какие пройти преграды. Всюду смуты, усобицы, властители воюют и грабят. Нелегко пройти мирному путнику по дорогам, где рыщут конные и пешие рати. «Пути не знаю. И куда я пойду из Индостана: на Ормуз пойти, а из Ормуза на Хорасан — пути нет, и на Чагатай пути нет, и на Бахрейн пути нет, и на Йезд пути нет…»
Но когда нестерпима тоска по родному дому, находится к нему путь. И пошел Никитин на Русь. Шел к Индийскому морю, плыл к Ормузу, добирался иранскими и турецкими землями «до третьего моря, до Черного», и пришел в город Кафу — генуэзскую колонию в Крыму. В этом городе (его поздней стали звать Феодосией) записи Никитина обрываются. А приписка трудолюбивого летописца Василия Мамырева, сделанная в летописи, гласит, что привезли к нему, дьяку великого князя, в Москву «гости» тетрадь «Офонаса тферитинина купца». И сказывают, что купец этот «до Смоленска не дошед умер».
Русские торговые люди бывали в Кафе. Надо думать, пошел Афапасий Никитин с ними из Кафы домой. Но не довелось ему дойти до Твери. Погребли его возле Смоленска купцы. А тетрадь путешественника, как, быть может, он сам их просил перед смертью, довезли до Москвы. И попала она в русскую летопись на поучение людям.
Схоронили его в чистом поле промеж трех дорог, как говорится в былинах.
Нет, не так кончается повесть о тверском купце Афанасии Никитине. Все-таки он пришел в родной город. Ведь бывает, оказывается, и так, что сказание о странствии получает свое завершение через века. Прочитаем еще несколько строк. Их добавило наше время к сказанию.
В родном городе Афанасия Никитина радостный день. На открытие памятника собралось много людей. Путешественник стоит на борту корабля. И встречают земляки его с гордостью и любовью, и несут букеты цветов. И посланник Индийского государства обращается со словами уважения к первому русскому человеку, побывавшему в Индийской земле. И взволнованно звучат речи людей, говорящих о мире и дружбе.
СРЕДИ ОКЕАНА
Были весь день паруса путеводным дыханием полны
Солнце тем временем село, и все потемнели пороги.
Скоро пришли мы к глубоко текущим водам Океана…
Путешественник выходит к пороге, пересекающей Океан. Много времени понадобится для того, чтобы пройти эту дорогу. Нелегко плыть на утлом суденышке в безмерную даль и отыскивать наугад незнакомые берега.
Так пророчествует хор в «Медее» — трагедии древнеримского писателя Сенеки. Человеческая мечта опережает деяние. Эти строки — предвидение великих открытий, которые совершат в Океане потомки мореплавателей античного времени.
Открывателю неизвестной земли будет сопутствовать случай Он придет под покровом тумана или в шуме бури вместе с порывами капризного ветра, и корабль станет игрушкой волн. А не то путь к земле укажет пролетная стая птиц. О плавании вслед за птицами повествуют и старая сага, и средневековая португальская хроника, и арабское сказание о мореходах. Даже путешествие Христофора Колумба не обошлось без участия птичьей стаи. Но разве по прихоти случая проторяются пути в океане?
У народов, обитающих на самом пороге Атлантики, на островах, расположенных возле европейского материка, есть сказания тысячелетней давности о плаваниях в океане.
Отправился один из героев древних ирландских саг Майль-Дуйн на корабле к островам, расположенным неподалеку от Ирландии. Но налетел сильный ветер и ночью угнал корабль в неизвестную даль. Утром мореплаватели не увидели перед собой ни земли, ни берега и не знали, в какую сторону направиться.
«Сказал Майль-Дуйн:
— Не будем искать пути: пусть бог сам направит наш корабль куда захочет.
И они поплыли по великому, бесконечному океану…»
Великих диковин насмотрелись герои сказания. Небывалое началось уже у берегов первого острова, к которому забросила судьба их корабль.
«В то время как они бросили жребий, кому сойти на берег, внезапно появилась громадная стая муравьев, величиной с жеребенка каждый». Гигантские муравьи хотели съесть мореплавателей вместе с кораблем. Но корабль успел отчалить, и снова начались блуждания по волнам.
На других островах они видели чудовищного коня, огненных животных, замок волшебного кота, говорящих птиц, озеро юности. Побывали странники на острове плачущих и на острове хохотунов, много месяцев прожили на острове прекрасных женщин. Королева этого острова уговаривала их остаться совсем, обещая вечную молодость.
«Каждый сохранит свой нынешний возраст, и ваша жизнь будет вечной… Не к чему вам больше скитаться от одного острова к другому по океану».
Все же они снова пустились в путь. Наконец им удалось вернуться домой. Однажды они увидали морскую птицу, похожую на тех, которые водятся в Ирландии. «Следите за ней, — сказал Майль-Дуйн, — Глядите, в каком направлении опа полетит». И они поплыли вслед за птицей. Вернувшись на родину, поведали странники о своих приключениях с начала до конца, обо всех опасностях и ужасах, которым подверглись на море и на суше.
«Айд Светлый, мудрый поэт Ирландии, сложил эту повесть так, как она здесь рассказана. Он сделал это для того, чтобы веселить душу людей Ирландии, которые будут жить после него», — такими словами кончается сага[28].
В других сагах повествуется о других героях, испытавших диковинные приключения в океане. Имя одного из героев саги — ирландского аббата Брандана, причисленного к лику святых, было присвоено фантастическому острову в Атлантическом океане. Никто не видал этого острова, на котором, как повествует сказание, спасал свою душу Брандан. Но картографы несколько столетий наносили этот остров на карты.
И поныне читаются с любопытством такие сказания, разукрашенные фантазией человека средневековья. Но тому, кто разыскивает пути давних плаваний в океане, достоверные известия интересней самого чудесного вымысла. Есть такие известия в сагах Ирландии. Сохранились они и у других народов. В старом сказе о том, что бывало, мы не встретим волшебного кота, не увидим озера юности, но и в нем вновь появится неизменный спутник старинного мореплавателя негаданный случай: под покровом тумана, в шуме яростной бури, вместе с птицами, пролетающими над кораблем.
Невдалеке от Полярного круга находится Исландия. Это второй по величине (после Великобритании) остров Европы. А живет на нем один из самых малых европейских народов. Даже в маленьком Люксембурге обитает вдвое больше людей. Необычна природа этого острова: огнедышащие вулканы, одетые ледниками, исполинские гейзеры, угрюмые и величавые фиорды. Увлекательно повидать такую землю, нелегко освоить ее. Тысячу лет назад начали обживать новоселы остров Исландию. Имена этих новоселов сохранил в своих сагах исландский народ.
Вот они, далекие предки современных исландцев, поселившиеся на опоясанной океаном земле. Это выходцы из Норвегии, «северные люди» — норманны. Поселенцы — люди разного склада. Среди них и трудолюбивые рыболовы и хищные морские разбойники. Одни уплыли на исландскую землю от притеснений, в поисках места, где можно мирно пасти скот, ловить рыбу, возделывать пашню. Другие попали сюда путями грабежей и морских разбоев. Третьи изгнаны из Норвегии за убийство, учиненное в буйной ссоре. Тысячелетие, отделяющее нас от этих людей, — большой исторический срок. У первых поселенцев в Исландии своя мера для плохих и хороших дел, свои, еще варварские во многом, понятия о доблести. Нам чуждо в старинной саге возвеличивание разбойничьих подвигов викингов. Мы знаем, какую зловещую память оставили морские набеги норманнов на чужеземные страны. Зато сказания о людях, освоивших суровую землю и породнившихся с океанским простором, читаются с уважением и поныне. В них упомянут и человек, который переплыл Океан и достиг неизвестного берега.
Сага повествует о плавании, совершенном в конце X века. К тому времени исландцы уже узнали о новой большой земле, которую открыватель ее Эрик Рыжий назвал Гренландией. На юго-западном побережье этой земли, изрезанном узкими фиордами, нашлось несколько мест, защищенных от холодных ветров и удобных для поселения. Летом в этих местах зеленела растительность Они так отличались от окружающих ледяных пустынь, что. видимо, к ним и относилось первоначально название — Гренландия (Зеленая Земля), закрепившееся за крупнейшим островом мира. Вслед за Исландией и на Зеленой Земле стали возникать поселки норманнов — рыболовов и зверобоев.
В 985 году отплыл от исландского берега к побережью Гренландии корабль морехода Биарни. Когда земля уже скрылась из виду, попутный ветер стих, начались сильные ветры с севера и туманы. Корабль сбился с дороги и поплыл наугад. Наконец люди снова увидели солнце и заметили неизвестную землю. Начались споры о том, что это за земля. Биарни сказал, что она не похожа на Гренландию и не нужно высаживаться на нее. Корабль направил свой путь возле берега. Сага сообщает, что земля была покрыта лесами и на ней виднелись невысокие горы. Удобных мест для высадки не находилось, и поплыл корабль дальше, в открытое море. И увидели люди еще одну Неизвестную землю, низменную, покрытую лесом. Экипаж тогда снова спросил у Биарни, не Гренландия ли перед ними. Он ответил, что и эта земля на Гренландию не похожа, потому что Гренландия, как он слышал, имеет большие ледники. Мореплаватели не высаживались и на этой земле. Повидали они еще остров с высокими снежными горами, а потом наконец удалось им достигнуть Гренландии.
Столетия спустя историки тщательно изучили известие о плавании исландского морехода Биарни и пришли к выводу, что виденные им берега принадлежали американскому континенту. Он достиг, вероятно, побережья острова Ньюфаундленд.
Затем к виденным Биарни берегам попадает Лейф — сын Эрика Рыжего. Услышав о новооткрытых землях, он отправился на поиски их с экипажем из 35 человек и благополучно достиг этих земель. Недаром современники дали Лейфу прозвище «Счастливый». «С этой землей у нас получилось не так, как у Биарни, ибо мы вступили на нее»[29], — говорил своим спутникам Лейф, высаживаясь на достигнутый берег. Он дал названия посещенным землям. Одну из них он назвал Валунной Землей, другую Лесной Землей, третью Виноградной Землей. Ныне ученые только предположительно могут приурочить эти названия к отдельным частям северо-американского побережья. Валунная Земля, например, — это или северный берег Ньюфаундленда, или восточное побережье Лабрадора.
И Биарни, и Лейф были уверены, что достигнутые ими земли, — это новые европейские острова, вроде Исландии. Так думали и другие исландские мореходы, пытавшиеся обосноваться на этих землях. Много ли норманнов побывало в Лесной Земле и Виноградной Земле? Древняя сага не ответит на этот вопрос. Сохранились кое-какие известия о плаваниях, зимовках, торговле и схватках с туземцами, одетыми в звериные шкуры. В последнее время следы пребывания норманнов были обнаружены вдали от американского побережья в районе Великих озер. Связи с заокеанскими землями оказались, однако, непрочными.
Ныне в городе Бостоне, расположенном на атлантическом побережье США, высится памятник Лейфу — первому европейцу, высадившемуся на американской земле. Но лишь пять столетий спустя после забытых плаваний норманнов европейские народы узнают о двойном континенте — Америке, окаймляющем с запада Атлантический океан.
Всем известно имя мореплавателя, который открыл для народов Европы Америку. Это имя — Христофор Колумб. Оно стало синонимом слов «открыватель неведомого». Из всех путешествий, совершенных когда-либо по океану, всего больше написано, надо думать, о плаваниях Колумба. Прошло уже более четырех с половиной столетий со времени этих плаваний, но не перестают появляться новые труды о колумбовом открытии Америки, не улеглись окончательно споры историков, по-разному излагающих это событие. В истории его остается немало неясных подробностей и недостаточно освещенных мест. Еще больше запутанного и спорного в истории плаваний современника Колумба, Америго Веспуччи, именем которого был назван новый континент, достигнутый европейцами. В те же годы и другие европейские мореплаватели достигают побережья Америки: португалец Педро Кабрал, капитан английского судна Джон Кабот.
Вспомним здесь об одном непременном участнике этих плаваний, все о том же нежданном, неугомонном, неизменно хлопочущем случае. Снова он попытается выбраться на авансцену событий. И опять открыватели не обойдутся без нечаянной помощи бурь или птичьих стай, без фортуны, как любили говорить в старину. Столь ли многим обязана, впрочем, история открытий своенравной богине Фортуне?
В плаваниях Христофора Колумба через Атлантику ошибки и случай сыграли, как видно, немалую роль. Высказывалось, правда, и такое предположение, что Колумб попросту воспользовался картой, составленной какими-то неизвестными португальцами, которые будто бы проложили раньше него путь к Америке. Однако большинство историков не считает достаточно убедительными попытки введения дополнительных «неизвестных» в проблему открытий Христофора Колумба и принимает объяснение целей его экспедиций, основанное, помимо прочего, на сообщениях самого мореплавателя.
Замысел Колумба состоял в том, чтоб найти путь в далекую Индию, пролегающий через Атлантику. О возможности такого пути размышляли ученые и задолго до Христофора Колумба. Еще в древности один из основателей географии Эратосфен написал: «Если бы обширность Атлантического моря не препятствовала нам, то можно было бы переплыть из Иберии (Пиренейского полуострова) в Индию по одному и тому же параллельному кругу».
Помогла Колумбу ошибка. Он думал, что океан, разделяющий Европу и Азию, не так-то велик. Согласно преданию, он советовался с итальянским космографом Тосканелли. Тот прислал карту, на которой почти вдвое была преувеличена протяженность Азии с запада на восток и соответственно преуменьшена величина океана.
После всяческих мытарств, многократно описанных биографами Колумба, мореплавателю удалось заинтересовать поисками западного пути в страны Востока короля и королеву Испании. Ведь на этом пути, может быть, удастся опередить португальцев, пытающихся проложить восточный маршрут вокруг Африки к Островам Пряностей и в Индийские земли.
1492 год. Каравеллы экспедиции Колумба плывут по океану на запад. Перед нами дневник этой экспедиции. Он дошел до нашего времени в сокращенном изложении, сделанном Лас Касасом, современником и историком испанских открытий и захватов в Америке. В записи дневника от 7 октября 1492 года сказано:
«Пролетело великое множество птиц с северной стороны к юго-западу: судя по этому, можно было полагать, что они летят, чтобы ночевать на суше, или же, быть может, бегут от зимы, которая в тех землях, откуда они вылетели, должна была уже наступить».
Далее, в той же записи говорится о том, как Колумб принял решение повернуть корабль и плыть в направлении, указанном птицами.
«(Адмирал знал, что большинство островов, которыми владеют португальцы, были открыты благодаря птицам). Поэтому адмирал решил оставить путь к западу и направился на западо-юго-запад…»[30]
Если бы Колумб не изменил курса кораблей и продолжал плыть на запад, то экспедиция его достигла бы не Больших Антильских островов, а северо-американского побережья, где-либо в районе Флориды. Выдающийся географ XIX столетия Александр Гумбольдт так размышлял по этому поводу:
«Никогда полет птиц не имел более важных последствий Можно сказать, что им решены были первые поселения на новом материке…»[31]
Колумб достигает небольшого острова Сан-Сальвадор, а затем побережья Гаити и Кубы. Некогда норманны, добравшиеся до американских земель, думали, что это европейские острова. Колумб объявляет, что им достигнуты азиатские земли. Он совершает к этим землям еще три плавания, достигает побережий Центральной и Южной Америки. Но вплоть до последних дней жизни продолжает уверять, что все это земли Индии.
1500 год. Европейцы узнают о новом большом открытии на западе Атлантики. На этот раз оно совершается вовсе нежданно-негаданно. К этому времени португальцы уже нашли морской путь вокруг Африки в Индию Португальская эскадра под начальством Педро Кабрала направляется по этому пути. Но, в который раз, все расчеты путает случай.
Морское течение относит каравеллы на запад. Буря прибивает корабли к неизвестной земле. Кабрал дает ей название — остров Святого Креста. И только последующая экспедиция португальцев к этому острову приносит известие о том, что в действительности Санта Крус (Святой Крест) вовсе не остров, а целый материк. Так сообщает участник экспедиции, космограф Америго Веспуччи. Удивленные современники начинают называть вновь открытый материк именем человека, сообщившего неслыханное известие. А картографы еще много лет разбираются потом, как связаны между собой «азиатские» земли, открытые Христофором Колумбом, и отысканный космографом Америго Веспуччи неведомый Новый Свет.
Достижение европейцами Америки, казалось бы, может служить примером того, как нежданно, по прихоти случая, совершались открытия в Океане. Случайности и ошибки нагромождаются друг на друга в истории первых европейских плаваний через Атлантику. А в результате к мореплавателям приходят удачи. Европейцы получают доступ к новому материку.
Что бы сталось с историей открытий, если б у Христофора Колумба не возник замысел небывалого плавания? Вот какой ответ дает на это фантастический персонаж одного из произведений Марка Твена — всезнающий ангел (приходящийся, как сообщает Твен, племянником самому сатане): «…открытие Америки было бы отсрочено еще на двести лет. Я знаю это наверняка»[32].
Все же и в устах ангела, наделенного, как полагается, абсолютным всеведением, эта мысль не становится убедительной. Открытие Америки — один из самых наглядных примеров, свидетельствующих о том, что случаю в великих свершениях отведено второстепенное место.
Не случайно плавания Колумба и Лейфа разделяются пятью веками, так же как не случайно, почти в одно время, открывают Америку разные мореплаватели независимо друг от друга.
Медленно, как бы ощупью пробирались норманские мореходы десятого века по северным окраинам Атлантики. Нелегко им было проплыть от берегов Скандинавского полуострова до Исландии, трудно добираться до гренландского берега, еще трудней проплыть к Лабрадору. Достаточно беглого взгляда на карту, чтобы увидеть, как незначительно расстояние между южной Гренландией и Лабрадором, разделенными проливом Дэвиса. Путь норманского мореплавателя Лейфа пролегал, по сути, не через самый океан, а всего лишь через одно из его ответвлений.
Лейф плыл на выстроенном из дубового дерева остродонном корабле с гордо поднятым над волнами килем. Такие одномачтовые или двухмачтовые парусные корабли стали строить в свое время норманны. По сравнению с плоскодонными судами, бороздившими Средиземное море, корабли норманнов были устойчивее и прочнее. Но для покорения океанских просторов нужен был более надежны ii корабль.
Колумб плыл на каравелле — быстроходном и легком судне. По размерам оно уступало многим своим предшественникам. А парусов на нем было гораздо больше. Трехмачтовые и четырехмачтовые каравеллы имели превосходную парусную оснастку. На каравелле Колумба есть неведомый открывателям Исландии и Лабрадора компас. Европейцы узнали его вслед за китайцами и арабами.
У Лейфа и его современников были наивные, фантастические представления о Земле. Норманские мореплаватели — сыны эпохи, опутанной тенетами невежества и религиозной схоластики. В эту эпоху вершиной премудрости считаются богословские рассуждения о том, где находится на плоской четырехугольной Земле рай, из которого вытекают величайшие земные реки.
Колумб путешественник эпохи Возрождения. Самый замысел его экспедиции основан на том, что Земля шарообразна (хотя, как увидим далее, в представлениях мореплавателя о Земле тоже много превратного и фантастического).
Наконец, и это самое главное, Лейф попадает к американскому берегу слишком рано. Для чего современникам открывателя — европейскому рыцарю, или купцу, или даже охотнику-зверобою особенно стремиться к этой земле? То, что есть на ней, он сумеет найти и поближе. На столетия забывается дорога норманского корабля.
Поделиться книгой: