К сердцу Африки

Наши носильщики и проводники прочесывали все окрестные районы в поисках людей, которые могли бы прийти нам на помощь, но все было тщетно. Это малонаселенная область Африки, и непрошеных гостей она встречает чрезвычайно негостеприимно.

Наконец нам на помощь пришли обитатели одной маленькой деревушки, расположенной очень далеко от того места, где застряли наши машины. Здесь собрались мужчины, женщины и дети, и стальной ритм песни сразу объединил их усилия. И то, что оказалось неподвластно сотням механических лошадиных сил, было совершено силами человеческими.

Благодаря их самоотверженной помощи нам все-таки удалось преодолеть эти последние три с половиной километра воды, грязи и болота. Были перенесены буквально на руках триста килограммов сахара, двести килограммов табака (весь сахар и табак мы подарили нашим добровольным помощникам), две тысячи литров бензина, вся съемочная аппаратура, электрический генератор для магнитофонов и многие другие грузы, столь же тяжелые, сколь и полезные.

Наконец земля перестала уходить у нас из-под ног, мы сели в машины и поехали дальше. Долго еще за нами следом бежали наши новые друзья и громко кричали:

— Прощайте, прощайте, до свидания! Приезжайте к нам снова!

Едва ли эти добрые и чистосердечные люди отдавали себе отчет в том, что, чем меньше они будут иметь дело с белым человеком, тем для них же будет лучше.

Мы поднимаемся все выше и выше в горы, где дождь не так опасен для наших машин, как в низинах. Потом мы останавливаемся, оставляем машины под присмотром пятерых африканцев, а сами идем дальше пешком.

Каждое утро в пять часов наши проводники разбегаются в разные стороны, разыскивая следы слонов. Примерно через час они возвращаются и, немного посоветовавшись, сообщают нам, какие следы оставлены именно тем стадом, которое мы преследуем, и куда ведут самые свежие следы.

После этого мы, трое белых, в сопровождении носильщиков, с ружьями и кинокамерами начинаем очередной переход, а остальные двести носильщиков убирают палатки, упаковывают вещи и длинной вереницей следуют за нами.

Однажды утром около пяти часов меня разбудили чьи-то голоса. Когда я выглянул из-под противомоскитной сетки, один из проводников указал на несколько огромных следов, которые оставил слон как раз посередине между моей палаткой и палаткой Карапи. Очевидно, слоны, которых мы преследовали вчера, решили навестить нас и прошли ночью через весь лагерь, не причинив нам ни малейшего вреда, хотя единственной нашей защитой от этих гигантов были тонкие противомоскитные сетки.

— Ведь не могли же они не почуять, что мы находимся совсем рядом? — удивился Карапи. — Почему же они не напали на нас?

— Этого я не могу вам объяснить, но полагаю, что поздно вечером и ночью слоны обычно настроены более или менее миролюбиво, — ответил Жерэн. — Недавно мне рассказывали, что на берегу реки Саламат находится деревушка, куда слоны имеют обыкновение заходить с наступлением темноты и тереться о соломенные крыши хижин. Разумеется, они чувствуют запах человека, особенно после того, как крыши валятся на землю, но не причиняют людям вреда. Однажды со мной произошел удивительный случай, о котором я крайне редко рассказываю, потому что мне просто могут не поверить. Когда-нибудь я расскажу вам эту историю. А сейчас у нас нет времени, пора идти дальше!

Кстати, немецкий путешественник Генрих Оберйоган, посвятивший много лет изучению слонов, рассказывает в своей книге «Слоны с берегов озера Чад», что слоны неоднократно проходили совсем рядом с ним, когда он спал. «И слоны никогда не нападают на спящего человека», — заключает он.

Вечером, когда мы разбивали лагерь, нам совсем не хотелось есть, хотя ужин был давно готов. Сначала нам нужно было утолить жажду, и мы непрерывно пили в течение часа или двух, чтобы вернуть организму истраченную в пути влагу. Однажды вечером, когда мы устроились вокруг костра и отдыхали после трудов праведных, Жерэн вдруг сказал:

— Сейчас я расскажу вам о том, что со мной однажды произошло. Вместе со своим носильщиком Ниангарой я возвращался в лагерь. Время было позднее, и скоро стало совсем темно. Мы смертельно устали и шли как во сне, механически переставляя ноги. Вдруг Ниангара толкнул меня в бок. Прямо перед нами стоял громадный слон, прекрасный и величественный, один из самых великолепных экземпляров, какие я только видел. Именно его мы преследовали по пятам весь день. Едва я поднял ружье, как увидел неподалеку еще несколько слонов и тотчас же понял, что мы попали в самую гущу огромного стада.

О том, чтобы стрелять, я больше и не помышлял. Надо было как можно скорее юркнуть куда-нибудь в кусты. Сначала мы спрятались за древесный ствол, но не успели как следует осмотреться, как вдруг обнаружили, что на стволе этом растут волосы! Оказывается, это было не дерево, а слон. Теперь я склонен верить преданиям африканцев, которые повествуют о том, что слоны умеют исчезать так же внезапно, как и появляться, — закончил Жерэн свой рассказ.

Ночью и особенно утром в Африке бывает очень холодно. Но в первые недели нашего путешествия мы с Карапи страдали не только от холода, но и от чудовищной, убийственной усталости, которая сковывала нас после очередного перехода. Несколько раз мы вообще не могли разогнуться по утрам, и нас поддерживали с обеих сторон носильщики.

Первое время каждый из нас выпивал около двадцати литров воды в день — я понимаю, что для тех, кто не знает здешнего климата, это звучит невероятно, и тем не менее это правда. Когда вечером мы наконец останавливались на ночлег, мы были с ног до головы залиты потом и умирали от изнеможения.

— Такое неумеренное потребление воды отнимает массу сил, — говорил нам Жерэн. — Пейте меньше, иначе далеко вы не уйдете.

В течение нескольких дней мы приучали себя обходиться, как и Жерэн, одной чашкой чая, которую выпивали поутру. Потом целый день мы не ели и не пили, ужинали около восьми часов вечера.

Недели через две мы научились преодолевать до тридцати пяти километров в день, а иногда мы шли даже по шестьдесят километров в день без тропинок и дорог. Это самая труднопроходимая местность, какую только можно себе представить. Иногда мы шли по грязи и болотным топям, чуть не проваливаясь в трясине, постоянно мокрые по пояс. Мы совершали форсированные марши, пытаясь догнать, наконец, слонов. Эти колоссы идут со скоростью около десяти километров в час, тогда как мы проходили не более восьми-девяти километров в чае. В полдень, когда температура воздуха поднималась с тридцати пяти до сорока — сорока двух градусов по Цельсию, слоны останавливались в тени деревьев, чтобы переждать жару, и стояли так в течение нескольких часов, обмахиваясь ушами. Но у нас не было времени пережидать жару: полуденные часы были нашим единственным шансом догнать этих толстокожих великанов.

Как правило, все шло согласно заранее намеченному плану. Заметив в отдалении слонов, мы подкрадывались к ним с наветренной стороны, чтобы они как можно скорее учуяли нас. Узнав о нашем присутствии, животные задирали хоботы и трубили так, словно уже наступил день страшного суда. После этого они обращались в бегство, вытаптывая густой кустарник, как цветочную клумбу, и ломая деревья, как зубочистки.

Под могучей поступью этих многотонных мастодонтов дрожала земля. К нашему великому счастью, слоны боялись нас не меньше, чем мы их. Проходили часы, а они бежали без устали и в тот день уже не могли есть от охватившего их беспокойства. Это было целью всей операции: лишить их возможности нормально питаться.

У слонов всегда великолепный аппетит, и поэтому они невероятно прожорливы. Эти гиганты едят не переставая весь день и добрую половину ночи. Многие исследователи даже утверждают, что слоны едят всю ночь и никогда не спят. Но это уже преувеличение. Очевидно, все-таки слоны любят вздремнуть часок-другой.

А. Е. Темпл-Перкинс, один из наиболее известных в Восточной Африке охотников, высказывает предположение, что слоны съедают не менее четырехсот килограммов зелени в день. Кстати, из этого можно сделать вывод, что во времена Ганнибала в Сахаре росли густые леса, ибо он держал в Карфагене четыреста боевых слонов. Чтобы прокормить четыреста слонов в нынешнем Тунисе с его климатом и растительностью хотя бы в течение одной недели, наверное, пришлось бы вырвать всю траву и собрать все листья с деревьев.

Поскольку теперь мы беспокоим слонов почти каждый день, у них не хватает времени для еды. Они стали нервными, раздражительными и необыкновенно пугливыми: малейший звук саванны обращает их в паническое бегство. Постепенно силы их начинают иссякать. Наша задача — окончательно измотать их. Когда они совсем устанут, мы сможем подходить к ним совсем близко и снимать крупным планом.

В первые недели преследования первыми уставали мы, но скоро мы вошли в прекрасную спортивную форму и ходьба стала доставлять нам неслыханное удовольствие. Никогда еще я не чувствовал себя так хорошо: ни спортивные игры, ни альпинизм не давали мне так много, как эти изнурительные переходы по саванне.

Наши носильщики и проводники ходили легко, изящно и непринужденно, и со временем мы научились восхищаться красотой и пластикой их движений. Вначале мы смеялись, когда они делали огромный крюк, вместо того чтобы просто перепрыгнуть через поваленный ствол дерева или какое-нибудь другое препятствие. Но скоро мы поняли, что такой прыжок требует известного напряжения сил и воли и потому утомляет, тогда как процесс ходьбы совершается абсолютно механически и идти можно даже во сне.

Интересно отметить, что гибкие, худощавые африканцы, словно состоящие из одних мускулов, особенно легко проходят первые двадцать километров; следующие десять километров они идут с некоторым трудом, а через тридцать километров еле волочат ноги: это относится не только к носильщикам, но и к проводникам, которые не несут никакого груза.

Разумеется, физически африканцы развиты гораздо лучше, чем мы, белые, но тот голодный рацион, к которому они привыкли, исключает сколько-нибудь значительные перегрузки для организма, поэтому ходьба на очень большие расстояния представляет для них немалые трудности.

Что же касается меня и Карапи, то нас всю дорогу подгоняло одно немаловажное обстоятельство: по молчаливой договоренности мы давно уже превратили нашу экспедицию в соревнование по ходьбе.

Месяца за два до отъезда в Африку Карапи начал тренироваться, чтобы войти в соответствующую спортивную форму, а кроме того, он на два года моложе меня. Зато обувь у него была тяжелее, чем моя, что имеет немаловажное значение, когда иной раз приходится делать по шестьдесят километров в день. В конце многочасового марша мы обычно заводили оживленную беседу, чтобы показать, что нисколько не устали.

— Послушай, Йорген, — сказал мне однажды Карапи. — Просто удивительно, как легко я, швед, понимаю твой датский язык. А когда мне приходилось бывать в Копенгагене, из каждых десяти датских слов я понимал максимум три.

Это замечание Карапи было для меня как гром среди ясного неба; если же принять во внимание, что мы уже дошагивали шестидесятый километр нашей ежедневной нормы, то нетрудно будет понять, как близок я был в тот момент к роковому концу. Дело в том, что целый месяц я, ломая язык, пытался изъясняться по-шведски, а мой шведский друг наивно полагал, что я говорю по-датски. С тех пор мы говорили с ним только по-английски.

В этот день мы прошли около шестидесяти километров, преследуя слонов по пятам. Нам очень хотелось как можно скорее начать съемки. Весь день стадо находилось в непрерывном движении. На этот раз слоны даже отказались от своей обычной послеполуденной сиесты, потому что жара была не такой изнуряющей, как в остальные дни. Однако следы свидетельствовали о том, что великаны идут медленнее, чем обычно, и часто ложатся в большие лужи, оставшиеся после дождя. Вот место, где слон огромного роста прилег отдохнуть, и следы на мягкой земле свидетельствуют о том, что у него колоссальные бивни.

Нас воодушевляла самая мысль о том, что слоны находятся где-то совсем близко и мы отстаем от них всего на какие-нибудь полчаса. Мы шли словно на «втором дыхании», не замечая ни времени, ни усталости. Внезапно землю окутали сумерки, и нам пришлось остановиться, так как в безлунную ночь носильщики потеряют наши следы.

Проводники быстро соорудили несколько навесов и накрыли их сухой травой. Дожди уже прошли, мы могли бы спокойно обойтись и без навесов, но по мнению Жерэна, ни в коем случае не следует опускаться ниже какого-то определенного уровня, ибо в противном случае и проводники, и носильщики потеряют к нам всякое уважение. В данном случае этим уровнем является именно навес; если же мы просто ляжем под дерево и уснем, то окончательно уроним себя в глазах наших друзей — африканцев.

В такой первобытной хижине с трудом может уместиться только один человек. На земле лежит лишь охапка травы вместо матраца.

Больше всего мне не хватало противомоскитной сетки, однако я снял рубашку, завязал узлом ворот и рукава и, превратив ее таким образом в мешок, просунул туда голову и руки.

Поздно ночью мне вдруг показалось, будто тело мое прижигают раскаленным железом. И хотя я был так измучен последним переходом, что далеко не сразу стряхнул с себя сон, я почувствовал, как весь содрогаюсь от страшной боли. Нет, это были не москиты, а нечто похуже.

В следующий миг я окончательно проснулся.

— Термиты! — завопил я и выскочил из-под навеса, взывая о помощи.

Со всех сторон ко мне бежали африканцы с факелами, разожженными от костра. Вероятно, они первый раз в жизни видели, как белый исполняет какой-то замысловатый ритуальный танец, чем-то отдаленно напоминающий их собственные.

Я тотчас же понял, что моя одежда просто кишит кровожадными термитами, и быстро сорвал ее с себя, отбросив подальше. И тут же допустил новую оплошность: я ступил в какую-то мягкую, словно живую, массу и вдруг почувствовал, как пламя охватывает мои ноги. Меня угораздило попасть в самую середину гигантского моря термитов. Завывая от боли, я сделал несколько огромных прыжков, а потом стал умолять проводников, чтобы они спасали съемочную аппаратуру, которая все еще лежала под навесом, вся облепленная термитами.

Оказалось, что и земля, и все окружающие предметы были покрыты сантиметровым слоем муравьев. Чтобы добраться до камер, термитов пришлось разгребать факелами. Прошло несколько секунд, и навес вспыхнул, словно облитый бензином. Вскоре прибежали Карапи и Жерэн с ружьями наперевес.

— На тебя напали дикие звери? — спросил Карапи.

— Миллионы диких зверей! — зарычал я в ответ, сбрасывая термитов со своего нагого тела.

— Едва ли имеет смысл снова ложиться спать, — спокойно пометил Жерэн. — Скоро рассветет, а наши носильщики имеют обыкновение вставать на заре. Часов около семи они будут ндесь.

Жерэн распорядился зажечь два костра, один большой, с дымом, чтобы носильщикам было легче нас найти, а другой поменьше, возле которого можно сидеть и греться.

Когда мы расселись вокруг костра, Жерэн рассказал нам о термитах. Обычно они движутся сплошным потоком около двух-трех метров в ширину и до полукилометра в длину. Фактически ничто не может остановить их. Если вы вовремя заметите, что они приближаются к вашей хижине, можно разжечь большой костер и попытаться остановить их стеной огня. Но как правило, они, не останавливаясь ни на миг, продолжают движение по прямой и тушат собой костер. К тому же заметить их вовремя практически невозможно, так как термиты начинают двигаться только после захода солнца.

Когда они подползают к дому, самое благоразумное — это бежать как можно скорее. Если впопыхах вы забыли дома канарейку, то на другое утро от нее останется только скелет. Такая же участь постигает собак, кошек, коз и других животных: за одну-единственную ночь полчища термитов обглодают их до костей. Единственным утешением хозяина всей этой живности может быть то, что, когда наутро термиты бесследно исчезнут, в доме не останется ни змей, ни москитов, ни тараканов, ни прочих вредоносных тварей.

Одного парня, напившегося до бесчувствия, односельчане решили примерно наказать и заперли в сарае, построенном неподалеку от деревни. Ночью он стал дико кричать, но никто не обратил внимания на отчаянные вопли несчастного пьянчуги, а наутро в сарае нашли его скелет: это все, что оставили термиты.

Начинало светать, и я вернулся к месту пожара, где находился мой навес. Здесь все еще были термиты; образовав строй шириной около метра, они медленно уходили в саванну. Однако они не ползли через пожарища, а огибали его извивающейся лентой. Фланги этого удивительного войска охраняли термиты-солдаты с огромными челюстями, а в середине двигались термиты-рабочие. Стоило прикоснуться к ним соломинкой, как они немедленно смыкали на ней свои челюсти, а ползущие поблизости солдаты в свою очередь вцеплялись в своих собратьев. Когда мы поднимали соломинку, на ней висела живая цепь длиной до тридцати сантиметров и толщиной с большой палец руки.

Наши проводники были замечательными следопытами. Как только мы «теряли» следы слонов, они моментально рассыпались по саванне веером и быстро находили их снова. Уже через неделю после того, как мы начали преследование, они знали каждого слона в стаде и даже называли его по имени, хотя ни одного из них ни разу в глаза не видели. Они узнавали их по следам и повадкам, и всегда могли назвать нескольких «шалунов», которые были не прочь порезвиться где-нибудь в стороне от основного стада. Поэтому наши следопыты обычно шли по следам двух-трех старых самцов, выдерживающих главное направление движения более четко, чем остальные животные. Они могли определить с точностью до нескольких минут, когда были оставлены те или иные следы. Рано утром мы обычно были на расстоянии одного-двух часов от стада; сначала мы даже немного нагоняли слонов, особенно если был хороший грунт. Но приблизиться к ним ближе чем на полчаса нам никогда не удавалось, так как часов около десяти слонов вдруг охватывало беспокойство и они уходили от нас далеко вперед.

Несколько капелек росы, выпавших на след, говорят о том, что слоны прошли здесь уже давно. А чуть примятая травинка означает, что след этот совсем свежий. Если же травинка начинает распрямляться, значит, слоны были здесь примерно полчаса назад. Лужа слоновьей мочи высыхает примерно за три четверти часа. Весьма важным временным показателем служат экскременты слона. Если они настолько теплые, что от них идет пар, значит, стадо где-то совсем близко. Если пар не идет, но, приблизив к ним руку, вы ощущаете тепло, значит, слоны находятся от вас примерно в десяти минутах ходьбы. Но поскольку расстояние между стадом и нами обычно бывало гораздо больше, наши следопыты погружали в «слоновий пирог» палец, и, если после этого они начинали размахивать руками и кричать «Минги-моту, минги-моту, сахиб!», это означало, что слоны были здесь не больше получаса назад, так как внутри «пирог» еще совсем теплый. И мы прибавляли шагу, пытаясь «достать» это неуловимое стадо.

Когда мы почти догоняли слонов, они вдруг поворачивали и двигались через болото. Нам приходилось идти по пояс в трясине, тогда как слоны с завидной легкостью преодолевали самые труднопроходимые топи. Их ступни устроены таким образом, что они расширяются, когда слон ставит ногу, и сужаются, когда он делает следующий шаг. Поэтому слонам незнакомо то мерзкое ощущение, которое возникает, когда вы, опуская ногу, не знаете, удастся ли вам вытащить ее из трясины для следующего шага.

Вышеупомянутый Генрих Оберйоган считает, что слоны крайне редко ходят через болота и загнать их туда может лишь стремление уйти от преследования охотников. Однако строение слоновьей стопы и тот несомненный факт, что слоны предпринимали длительные обходные маневры, чтобы только покупаться в болоте, убедили меня в обратном. И я совершенно уверен, что в болоте слоны себя чувствуют почти так же уютно, как рыба в воде.

Много раз, когда болота, раздвигая берега, превращались в настоящие озера, мне казалось, что следы нашего стада безвозвратно потеряны. Но у следопытов было безукоризненное чутье, и они моментально определяли направление, по которому пошли слоны.

Переправляясь вброд через озера, носильщики наши нередко уходили с головой под воду, но при этом они никогда не забывали поднять над поверхностью воды наши ружья и киноаппараты, чтобы они не намокли.

Когда мы впервые подошли к стаду на довольно близкое расстояние, я приказал расчехлить все киноаппараты, чтобы в любой момент можно было приступить к съемкам. Однако Жерэн быстро охладил мой пыл. Он сказал:

— Не торопитесь! Слоны еще не настолько устали, чтобы вы успели снять больше двух-трех кадров. Если же они нападут, поверьте, вам будет не до съемок.

Если слоны чувствуют запах человека, находящегося от них на большом расстоянии, они всегда обращаются в бегство, так как не могут точно определить, откуда им грозит опасность. Если же слоны учуяли человека, который находится от них близко, они бросаются на него со скоростью 25 километров в час, чтобы растоптать и уничтожить двуногого врага.

Прошло уже два месяца с тех пор, как мы начали преследование, позади осталось две тысячи километров первозданной саванны, и слоны явно устали. Эта усталость проявилась у них как-то внезапно, потому что теперь мы видим стадо каждый день и не выпускаем из рук кинокамер. Ниангара все время присматривает за мной, как нянька: глядя в видоискатель, я вижу только величественную красоту этих мастодонтов и совершенно забываю об опасности.

Ниангара — человек удивительно смелый и благородный. Если над нами нависает угроза нападения, он никогда не отступает, предварительно не похлопав меня по плечу, и я неизменно успеваю удрать еще до того, как ситуация становится критической.

Когда мы подходим к стаду слишком близко, носильщики, как правило, куда-то исчезают. Однако Ниангара всегда остается на передовой, ведя неусыпное наблюдение за слонами. На руке у него висит мешочек с мукой очень мелкого помола, которую он непрерывно высыпает, следя за малейшим дуновением ветра. В тропиках ветер беспрестанно меняет направление, и, хотя слоны не замечают нас даже на расстоянии десяти — пятнадцати метров или, возможно, принимают нас за каких-нибудь газелей, на нашей экспедиции можно будет поставить крест, едва они учуют наш запах.

Как это ни парадоксально, увидеть этих гигантов бывает нелегко. Существует немало преданий, из которых следует, что слон может спрятаться даже за маленькой кочкой, а Генрих Оберйоган, почти не расстававшийся со слонами в течение четырех лет, всерьез утверждает, будто слоны умеют дематериализовываться, да, да, просто исчезать бесследно. И самые лучшие следопыты не могут обнаружить никаких следов, которые вели бы в том направлении, куда исчезли слоны. Единственным, хотя и не слишком правдоподобным объяснением того, что видел Оберйоган, может служить способность слонов двигаться в минуту опасности задом наперед. Об этом мне рассказывали многие охотники и исследователи, посвятившие себя изучению слонов.

Среди охотников часто идут споры о том, на какое животное опаснее всего охотиться. Охотники из Судана утверждают, что самый опасный враг — это слон. Другие охотники полагают, что опаснее всего охота на льва, ибо раненый лев чаще всего прячется где-нибудь в засаде и нападает так быстро и неожиданно, что охотник не успевает выстрелить.

Очень агрессивен раненый буйвол. Могучие рога — это не только эффективное наступательное оружие, но и мощный броневой щит, который почти исключает возможность застрелить буйвола спереди.

И наконец, многие охотники непоколебимо уверены, что опаснее всех носорог. Лишь очень меткий стрелок может сра-нить его в тот момент, когда, охваченный яростью, он, как буря, несется на внезапно появившегося врага.

Однако охотник с кинокамерой находится в совершенно других условиях, нежели охотник с ружьем. Ему не нужно убивать животных, зато нередко он должен подойти к объекту съемок в десять раз ближе, чем это необходимо для обычной охоты.

Если лев не ранен и вы, увидев его, хлопнете в ладоши или громко закричите, то он немедленно убежит. Таким образом, о какой-то особой опасности в данном случае говорить не приходится. Зато подойти и ко льву, и к буйволу на близкое расстояние довольно трудно, потому что оба они обладают великолепным зрением, тонким слухом и прекрасным обонянием. И едва они обнаруживают фотографа, как тотчас же убегают, если только им не приходит в голову броситься на него.

Труднее всего предвидеть действия носорога. Он близорук, и к нему можно подойти чуть ли не вплотную, прежде чем он почует неладное. Тогда он сразу бросается в атаку. К счастью, его можно легко испугать, выстрелив в воздух или, еще лучше, в землю перед его мордой. Неожиданно взметнувшееся облачко пыли приводит носорога в ужас, и он обращается в постыдное бегство.

Когда я впервые приехал в Руанда-Урунди, у меня произошла весьма драматическая встреча с носорогом. Я шел со своей камерой по низине, которую местные жители называли Долиной носорогов. Носорогов там было видимо-невидимо. Один из них спал, и я заметил его лишь после того, как приблизился метров на двадцать. Я немедленно начал съемку, но в тот же миг носорог проснулся и вскочил на ноги: очевидно, он услышал треск кинокамеры. Я думал, что он попытается убежать, но вместо этого носорог бросился на меня. Поскольку в этот момент я смотрел в видоискатель камеры, мне показалось, что расстояние до носорога гораздо больше, чем оно было на самом деле. И лишь после того как нацеленный на меня рог заполнил весь видоискатель, я опустил камеру, но было уже поздно. Через секунду я взлетел на воздух со сломанным ребром и тяжело рухнул на землю. Но съемка получилась на редкость удачной.

По-моему, слон — самое опасное животное. Пытаясь незаметно подобраться к стаду, вы в общем рискуете жизнью, ибо слоны всегда выставляют сторожевые посты, местонахождение которых установить бывает нелегко. У Жерэна на виске до сих пор отчетливо виден глубокий шрам, постоянно напоминающий ему о встрече с одним слоном. Выполняя обязанности дозорного, слон этот набросился на Жерэна, обхватил его хоботом и отбросил на несколько метров в сторону.

Самое потрясающее впечатление за все время нашей экспедиции на меня произвел «слоновий рай». В небольшой долине на берегу узенькой речушки солнце раскаляет своими лучами землю и песок. Обожженный солнцем песок в свою очередь согревает воздух, который поднимается вверх, и поэтому здесь постоянно дует прохладный ветерок от реки.

Слоны здесь оставили множество своих следов. И если мы залезем на деревья, то едва ли они учуют незваных гостей.

На всякий случай мы основательно полощемся в речушке. Проводники смазывают кожу свежим слоновьим навозом, особенно под мышками и в паху. Однако мы с Карапи ограничиваемся тем, что смазываем навозом одежду, — впрочем, запах от нас все равно исходит тошнотворный.

Едва мы успеваем забраться на деревья, как прибегают проводники и сообщают, что приближается большое стадо слонов. Очевидно, сегодня нам повезет больше, чем в остальные дни.

Наше терпение снова подвергается серьезному испытанию, ибо проходит немало часов, прежде чем в отдалении появляются слоны, утолившие наконец свой голод. А тем временем нас пожирают муравьи и мухи, привлеченные запахом слоновьего навоза.

Увидев стадо, мы замечаем, что там назревают какие-то важные события. Старые самцы беспокойно ходят вокруг стада, подняв уши и хоботы. Они явно чем-то взволнованы. Слонихи сбились в кучу вокруг одной из своих подруг, которая стоит в самой середине стада. Они поддерживают ее хоботами, и в видоискатель кинокамеры я вижу, что сейчас произойдет чрезвычайно радостное событие. Радостное и, несомненно, знаменательное для всего стада. И тем более радостное, что у слоних беременность длится целых двадцать два месяца.

Огромные самцы, которые растерянно мечутся вокруг самок, мешают мне наблюдать за тем, что происходит в стаде. Проходит полтора часа, и я вдруг замечаю новорожденного: он с трудом поднимается на ноги и начинает сосать.

Некоторые специалисты по слонам утверждают, что новорожденные слонята сосут с помощью хобота. Однако большинство исследователей считает, что это утверждение не соответствует действительности, и я с ними вполне согласен. Пока малыш сосет, его гладит хоботом не только мать, но и остальные слонихи, которые принимали роды в качестве акушерок.

Часа через два после родов слоны снова трогаются в путь. К сожалению, они разделились на две группы, и группа с новорожденным слоненком направляется к тому месту в излучине роки, которое не видно с нашего наблюдательного пункта. Слоненок все время окружен своими акушерками, которые то и дело заботливо проводят хоботами по спине новорожденного.

У малыша кожа светло-розового цвета, и на ногах он стоит удивительно твердо для своего чрезвычайно юного возраста.

Другая группа слонов двигается в более удобном для нас направлении. Они идут очень организованно. На флангах, примерно в двухстах — трехстах метрах от стада, вышагивают старые, умудренные опытом слоны с могучими бивнями. А в середине стада идут молодые слоны, самки и малыши. Они не торопятся и все время что-то жуют. Вот один из них вырывает с корнем большой пучок травы, стряхивает с него землю, ударив о передние ноги, и небрежным движением хобота бросает и рот. Другой слон поднимается на задние ноги и срывает с ветки целый букет сочных зеленых листьев. Затем он садится па хвост и, аппетитно пережевывая листья, раздумывает над тем, не повторить ли ему еще раз этот цирковой трюк.

Несколько слонов направляется к тому самому дереву, на котором сижу я. Один из них ломает хоботом ветку, а я чуть не задыхаюсь от волнения, так как мне кажется, что он более чем пристально смотрит в этот момент на меня. Если бы слон приподнялся на задние ноги, ему ничего не стоило бы вырвать камеру у меня из рук. Но ничего страшного не произошло, и он спокойно разжевывает ветку, которая скрипит, как будто попала на мельничные жернова.

Многие слонихи беременны, а многие идут рядом со своими слонятами. Мне приходится ущипнуть себя за руку, чтобы убедиться в том, что я не сплю. Слоны здесь живут так же привольно и спокойно, не ведая опасности, как жили их предки много веков тому назад. Да, это действительно слоновий рай.

Эта ветхозаветная идиллия производит такое ошеломляющее впечатление, что у меня начинает кружиться голова. Я совершенно забываю о съемках своего будущего фильма, и Ниангара весьма деликатно указывает мне на кинокамеру. Скоро уже отснято три полных кассеты. Как я уже говорил, слоны никак не реагируют на треск кинокамеры. А если бы я зарядил свой фотоаппарат, то щелканье затвора наверняка вызвало бы страшную панику среди животных.

Достигнув берега, мастодонты набирают хоботом сырого песку и бросают себе на спину, рассыпают за ушами, а потом входят в реку. Первые шаги они делают немного неуверенно, как человек, пытающийся определить ногой температуру воды. Но проходит несколько секунд, и они уже резвятся на самой середине реки, словно расшалившиеся школьники. Те, кому мало ванны, принимают душ, поливая друг друга струями воды.

Только один маленький слоненок немного трусит. В воду-то он вошел, но едва она поднимается ему до брюха, как от водобоязни бедняжка чуть не теряет равновесия. Тогда к нему подходят слонята постарше и объясняют, что купаться совсем не страшно.

— Пошли, Юмбо, вода теплая-претеплая! — кричат они.

И маленький Юмбо, совсем осмелев, заходит так глубоко, что ему приходится воспользоваться хоботом вместо дыхательной трубочки.

А когда взрослые слоны выходят на берег, он начинает капризничать, потому что ему хочется покупаться еще, и вообще он ведет себя как очень непослушный ребенок.

Родителям ничего не остается, как вернуться за ним в воду. Юмбо сердито поднимает уши, упирается, негодует, но что может поделать маленький слоненок, когда сзади его подталкивают почти шесть тонн живого веса…

Мы уже хотим спуститься с деревьев, как вдруг замечаем группу слонов, стоящих немного поодаль. И мы становимся свидетелями того, с какой трогательной заботливостью эти животные относятся друг к другу. Один большой старый слон, у которого остался только один бивень, прилег отдохнуть, но снова подняться без посторонней помощи он, по-видимому, уже не мог. И четверо его товарищей немедленно пришли к нему на помощь. Они осторожно пытаются поднять своими хоботами распластавшегося на земле гиганта и еще более осторожно подсовывают бивни ему под брюхо. Когда старому слону наконец удается встать на ноги, товарищи некоторое время идут с ним рядом, поддерживая его справа и слева.

Кто знает, возможно, ему уже около сотни лет и он скоро умрет. Но слоны никогда не оставляют своих стариков на произвол судьбы. Раньше высказывалось предположение, что слоны живут пятьсот — шестьсот лет, но теперь средняя продолжительность их жизни установлена довольно точно: она составляет «всего лишь» восемьдесят — сто лет.

Истории о кладбищах слонов, где счастливцы находят десятки тонн слоновой кости, пока еще не подкреплены никакими фактами. Все эти басни, очевидно, основаны на том, что мертвых слонов находят чрезвычайно редко. И это не удивительно. Чувствуя приближение смерти, слоны ищут уединения и прячутся где-нибудь в кустарнике или болоте. Когда они умирают, на трупы набрасываются коршуны и гиены и быстро поедают их, а кости во влажном тропическом климате быстро разрушаются.

Я много раз бывал в Африке и исколесил ее вдоль и поперек, но лишь дважды видел слонов, умерших естественной смертью. От них осталось очень немного: несколько костей и щетина на хвосте.

Однажды мы натолкнулись на следы, оставленные огромным стадом. В нем насчитывалось около пятисот слонов. Мы бросились в погоню и… какое потрясающее зрелище! Ничего подобного я в жизни не видел! Лишь двое из проводников умели считать, но ни у кого не вызывало сомнения, что слонов здесь не менее пятисот.