В нашем квадрате тайфун

Наверное, эти же люди, — думаю я, — рвутся, ломая полицейские кордоны, к парламенту, требуют очистить свою землю от американских военных баз. Жаль, что у нас так мало времени. Ждут автобусы туристской фирмы, ждут гиды. Эта встреча в порту не предусмотрена расписанием.

Но как она дорога нам! В прохладный апрельский день мы ощущаем японскую весну.

УЛИЦА БЕЗ НАЗВАНИЯ

Первые минуты в незнакомой стране донельзя сумбурные. Мы рассаживаемся в автобусе.

— Восьмая группа! — кричит наша голосистая руководительница Вероника Сергеевна. Она несколько раз принимается пересчитывать нас. Тем временем все остальные автобусы с туристами уходят. В нашей группе одного не хватает. Это Игорь Петрович. Он застрял где-то, увлекшись фотографированием.

Наконец автобус трогается. Он описан много раз: мягкие кресла, стопка цветистых проспектов на полках, микрофон в руке гида. В Японии автобус такой же, как везде. Форма у девушки-гида здесь синяя. И есть еще девушка, тоже в форме, — помощница гида. Против водителя прикреплена вазочка, в ней два тюльпана.

— Товарищи! — кричит Вероника Сергеевна. — Мы с вами находимся в Иокогаме.

Мы и так отлично знаем, где мы находимся. Остальное должна рассказать японка на французском языке. Вероника Сергеевна будет переводить на русский язык.

— Впереди Шелковый отель, — тихо говорит тоненькая японка в очках.

— Шелковое что? — переспрашивает ее Вероника Сергеевна. В автобусе все еще довольно шумно. Не кончили ругать Игоря Петровича, виновника задержки.

— Ателье, верно.

— Магазин, — раздается еще одна догадка.

— Минуточку, — говорит Вероника Сергеевна. — Шелковое что, мадемуазель?

Отель уже давно позади.

Бешено ринулась на нас слепящая метель вывесок и рекламы. Я не знаю, есть ли еще где-нибудь в мире такое буйство всевозможных надписей. Да, метель чаинок-иероглифов. Чаинки черные, красные, зеленые. Они ворвались в город, кружатся, оседают на карнизах, на балконах, на асфальте, чернеют на белой дощечке, прибитой к зеленой скамейке у остановки трамвая. Чаинки прилипли к телеграфному столбу, к ленте, протянутой через улицу. Впереди, в кузове трехколесного грузовичка, стоит рабочий в синей рубахе, раздувающейся колоколом, на спине у него печать фирмы, тоже чаинки, черные в белом кружке. Там, над крышей, воздушный шар, а на нем висит лента иероглифов.

Латинские буквы образуют редкие оазисы — это указатели бензоколонок с заморским горючим — «Шелл», «Мобильгаз» — да призывы матросских баров. Иероглифы смущают приезжего своей полнейшей загадочностью. Ведь только что было все предельно понятно там, на портовом причале, среди друзей. А тут… И догадаться немыслимо, что означают чаинки-шифры.

Сквозь многоцветную пургу постепенно проступают потоки пешеходов, автомашины, велорикши, здания. В центре Иокогамы постройки гладкостенные, из камня и бетона. Но вокруг них совсем-совсем особый город.

Есть города-крепости, города-казармы, города, выросшие вместе с фабрикой, с пристанью. Этот же город возник как рынок и в основном остался им. Сгусток серого камня в сердцевине Иокогамы окружен неоглядным морем свинцово-темной черепицы, деревянными домиками в один и два этажа, образующими сплошные рыночные ряды. Или нет, скорее, ярмарочные — такова пестрота вывесок и товаров. Каждый домик-магазин выставил козырек, и все они слиты в нескончаемый навес.

— Дождь тут не страшен, — говорит кто-то.

В автобусе становится шумнее. Вначале мы притихли, огорошенные новизной невиданной Японии. Теперь вопросы точно прорвали плотину. Девушка-гид едва успевает откликаться. Да, в дождь хорошо. Можно пройти весь город и остаться сухим. Да, дождей много, льют летом и зимой.

— Ой, что это? Длинное, желтое, на шесте, вроде рыбы… Эх, проехали!

— Смотрите, смотрите, справа… Канат, а на нем белое… клочки бумаги, что ли…

— Армяне в Японии есть?

Туристы из Еревана держат наготове блокноты, ожидая ответа, — им хочется увидеть заграничных армян, рассказать о Советской Армении.

Игорь Петрович не задает вопросов. У него два аппарата, для цветной и обыкновенной съемки, и он, высунувшись из окна, то и дело пускает в ход один из них. Вид у него крайне озабоченный.

— Как называется эта улица? — вдруг выпаливает он.

Улица никак не называется. Кварталы — те имеют названия или номера, а улицы в Японии, как правило, безымянны.

Автобус между тем уже не мчится, он проталкивается сквозь давку. Во мне вдруг обострилось желание выскочить из него, смешаться с толпой. Ведь пока едешь, чувствуешь себя зрителем в кино. Мучительно хочется покинуть катящийся зал, стать пешеходом.

Лишь после обеда мы освободились от жестких пут расписания и разбрелись по городу. И тут я, сделав первые шаги, растерялся. До чего же легко заблудиться здесь, на улицах, не имеющих названия, среди немых иероглифов! К тому же они досадно одинаковы, эти улицы. Те же навесы, те же ряды телеграфных столбов, кажущихся высокими рядом с низенькими домами. А дома не то что однотипны — нет, но типы здания равномерно повторяются на каждой улице. Вот одноэтажный дом, напоминающий по форме барак. Вот двухэтажный, оштукатуренный, второй этаж в виде грузного куба-мезонина с одним окном.

Как же, однако, не потеряться? Гид отыскался, правда, безмолвный: на углу прибит план района. Перед ним старушка в кимоно и шофер такси. Эге, не легко и местным жителям! Отлично, значит дорогу обратно я найду.

Каждый ларек зовет вас. Передняя стена домика раздвинута, все содержимое лавки можно окинуть одним взглядом. Выбирайте!

Купите яблоки, бананы, апельсины с южных островов. Купите шорты — короткие холщовые штаны, купите темные очки — ведь наступает лето! Возьмите зонтик из промасленной бумаги — скоро хлынут дожди!

Голубеют и зеленеют веера. Их тут же мастерят два японца, один молодой, другой пожилой, с реденькой острой бородкой. На верстаке четырехслойные, в складках, полосы бумаги. Пожилой японец берет полосу, сжимает как гармошку, потом поднимает пучок бамбуковых ребрышек и виртуозно, одним движением, вгоняет всю обойму в пространства между слоями бумаги. И развертывает веер. Молодой японец расписывает его. Под кисточкой с тушью стремительно возникают очертания горы Фудзи.

Веера в разную цену. Есть дорогие, шелковые: белый веер — для невесты, золотой или серебряный — для жениха. Веер черный — мужской, веер цветной — женский.

Прохожие идут мимо. Никто не прикасается ни к лазоревым подтяжкам, ни к вазам, покрытым тончайшим орнаментом. Здесь вперемежку убожество фабричных товаров, часто привозных, и шедевры народного искусства, не желающего отступить.

Под навесом звонко раздается стук сандалий. У пожилых старомодные, деревянные — «тэта». Не так громок шаг в фабричных, на микропористой резине. Родившееся в автобусе ощущение, что я вижу цветной кинофильм, еще томит меня. Оно исчезнет, когда я встречу собеседника. Но где он? Наконец, желание заговорить становится непреодолимым: я останавливаюсь перед продовольственной лавкой и робко спрашиваю:

— Кто-нибудь говорит по-английски?

Здесь на редкость много покупателей — целых два. Один из них, бритый, седой, в черном кимоно, приценивался к куриной ножке. Торговец держал ножку и поворачивал ее, а старик опускал руку в карман, вынимал и кряхтел. Другой покупатель, средних лет, в черном костюме, с узеньким по моде галстуком, повернулся ко мне. Да, он говорит по-английски. Откуда приехал мистер?

Я сказал.

— О, вы с парохода!

Тут и старик заметил меня. Взглянув искоса, он вдруг перестал торговаться, извлек деньги, с достоинством отсчитал и ушел. А мой новый знакомый смущенно улыбнулся:

— Он не хотел брать, знаете. Ученый человек, педагог, но получает мало. Если бы не вы…

Я сообразил, что произошло. Японец отдал деньги, чтобы не показать иностранцу свою бедность. Фу, неприятность! Из-за меня человек вошел в расход.

Японцы почувствовали мое состояние. Деликатно, без слов, одними улыбками, они принялись ободрять меня. Ничего, мол, ужасного! Не стоит обращать внимания!:

…Шагаю по улице рядом с живым японцем и молчу., Вот беда: на теплоходе я придумал пропасть глубокомысленных, метких вопросов. Где же они? Анкета, заготовленная для первого встречного, вся выскользнула из моей головы. Я не догадался даже узнать, сколько стоит злополучная куриная ножка и какую часть учительской зарплаты надо за нее отдать.

— О! — произношу я, притрагиваясь пальцем к шелковому свертку в руке японца.

— Фуросики, — отвечает он.

— Фуросики? — переспрашиваю я.

До меня не сразу доходит, что цветной платок, заменяющий здесь сумку, портфель, — это и есть фуросики. Оно, она — затрудняюсь определить род — почти у каждого прохожего. Фуросики под мышкой, на руле велосипеда, фуросики с книгами, фуросики с едой.

Потом я сообщил японцу, что в Иокогаме легко заблудиться. Он усмехнулся:

— Кое-кто этим доволен.

— Почему?

— Бедняк самовольно соорудит хибарку где-нибудь в глубине квартала. Без номера. Ни на каких планах ее нет. Вы не поверите, налоговый инспектор на самолете летал над городом, высматривал нелегальные дома.

Тем временем мы обогнули один угол, другой… И тут возникает зрелище, которое поглощает все мое внимание. Торговый ряд прервался. В прогалинке — здание точь-в-точь как на панно. Некрашеное дерево от времени потемнело, кое-где сохранилась жухлая кора. В переплете окна вместо стекол белая рисовая бумага. Черепица на крыше тоже темная, отливающая бронзой, острие крыши украшено рогатым коньком. Рядом с домом — крохотный садик. Дом не изуродован прилавками, не замазан рекламой. Вот бы заглянуть внутрь!

Я сказал об этом моему спутнику.

— Минуточку, — говорит он.

У крыльца развешивает белье пожилая женщина. Он направляется к ней и, показывая на меня, что-то объясняет. Дверь открывается. Вернее, отодвигается часть стены. Я заглядываю внутрь. Пол покрыт циновками. Единственная мебель — низенький столик. В углу цветы и картинка — снежный пик Фудзиямы. В другом углу два портрета.

Простившись с моим спутником, я двинулся по улице один. Хлоп, хлоп — звенят тэта. Впрочем, где я? Подойти к доске с планом и привлечь кого-нибудь для пояснения? Наши автобусы стоят на площади у квартала Алой Розы. Или белой… нет, не розы, а сливы… Судорожно перебираю в уме цветы, фрукты, даже деревья. Вот так история!

Озираясь по сторонам, я надеюсь хоть что-нибудь вспомнить. Откуда я пришел? Был поворот влево, затем вправо…

Эх, не обошлось-таки без приключения! Уже стали зажигать фонарики. В ногах и мозгу росла усталость вроде той, которая охватывает после посещения музея.

Как раз в эту минуту показалась знакомая голова. Она высилась над толпой, приплюснутая синим беретом, и я увидел ее издали. Навстречу, увешанный фотоаппаратами, шел Игорь Петрович.

— Две катушки извел, — сообщил он деловито. — Ну, нам пора, мы в цейтноте.

Разумеется, он знал, куда идти. Он доволен: снимки как будто удались.

Так закончился первый вечер в Японии. Теперь, вспоминая улицы, где я плутал, пестрые улицы Иокогамы, я вижу мысленно лишь одну из них. Глубоко, наверное навсегда, врезалась в память улица без названия, обыкновенная японская улица, бедная и скромная в своей яркости, оглашаемая стуком гэта,

УЛИЦА, ИМЕЮЩАЯ НАЗВАНИЕ

Едем в Токио.

Снова лезет в глаза восьмиэтажный «Шелковый отель», принадлежащий шелкоткацкой фирме. Он сочетает гостиницу, концертный зал и выставку тканей. Дальше — «Ветка вишневого дерева». Так именуется квартал, а заодно и серый бетонный куб — вокзал электрички. Автобус идет рядом с эстакадой, по которой носятся поезда, как говорят, самые быстрые в мире.

Слева — цехи автозавода. Мы еще в Иокогаме. Справа пет-нет блеснет вода Токийского залива. Фабричные корпуса, мачты — это уже город Кавасаки и верфь того же названия, родина известных на Дальнем Востоке рыболовецких судов. В городе почти полмиллиона жителей, но мы проезжаем его за каких-нибудь пятнадцать минут— так густо живут в Японии.

Пологий берег реки Тамагава, садики, бронза черепицы, мост, а за мостом сразу Токио. Впереди взметнулась к небу стальная телевизионная вышка — Токийская башня. Эйфелева башня на десять метров ниже ее. Лифты поднимают желающих наверх, оттуда можно полюбоваться панорамой Токио.

Развертываю план столицы. Она охватывает бухту, выходя к воде окраинами, садами, корпусами предприятий. Центральные кварталы в глубине города. С севера на юг течет через Токио река Сумида, минуя центр. Жаль. Как украшает город река, рассекающая его посередине, — Нева в Ленинграде, Дунай в Будапеште! Кое-где голубеют каналы. Один, кольцевой, окружает дворец императора. Зеленых пятен на плане десятка полтора — это сады и парки. Распределены не очень равномерно — северо-западная четверть Токио со-всем лишена зелени.

Город в разных направлениях пронзила электричка, а под землей грохочет метро — неглубокое, с ящикообразными входами из серого бетона.

В Токио нет цельности, той стилевой симфонии, какая присуща, скажем, Ленинграду или Праге. Тут, как и в Иокогаме, новое бетонное ядро города охвачено улицами-рынками, бегущими за горизонт. Контраст, отчетливо видимый во всех областях жизни: здесь — свое, национальное, там — заморское, часто крикливо-чужеродное.

В самом центре Токио — императорский дворец. Сквозь зелень парка прорезалась острая вогнутая крыша с завитками на углах. Рядом с громадами делового квартала Маруноути дворец кажется маленьким.

Квартал «Книги»-средоточие книжных магазинов. Квартал «Много машин». Их и правда масса, движутся буквально впритирку. Светофоры далеко не везде. На бойком перекрестке столбик с двумя цифрами на табличке. Вчера в результате аварий ранено 72 человека, 1 убит. Извещение дается для острастки каждый день.

Изредка в море бетона — зеленый островок сада, аллея странных деревьев аои. Двух- и трехствольные, почти без листьев, черные, они похожи на канделябры. Белеют лотосы в водоеме у отеля «Империал», излюбленного иностранцами.

Открывается улица-ущелье. Диву даешься, как втискивается наш автобус в крутое месиво автомобилей и пешеходов.

Мы на Гинзе. Название улицы? Представьте, да. Лишь немногие, самые богатые улицы столицы удостоились чести получить имена, и прежде всего, конечно, главная улица Токио — Гинза, «Серебряная». Красива ли она? Дома в восемь, десять этажей, короба с магазинами, конторами. Единственное, что оживляет эти холодные формы, пересаженные из-за океана, — это вездесущая реклама. Гирляндами иероглифов расцвечены и стены дома, и шагнувшая через улицу эстакада электрички.

Вечером реклама вспыхивает, как фейерверк. Утверждают, что в Токио она даже ярче, чем в Нью-Йорке. Городские власти призывают сократить число вывесок и надписей. Я подозреваю, не только коммерческий азарт порождает их, но и требование японского вкуса: он не мирится со скукой домов-сейфов, домов-сундуков.

Все же и на Гинзе мы в Японии. Посреди тротуара не спеша раскланиваются два пожилых японца в кимоно черного цвета, подобающего мужчинам. Они приседают, со свистом вбирая в себя воздух, а прохожие уважительно обходят их.

Из-за угла выкатился велосипедист. Это рассыльный из магазина. Эх, до чего же ловок! Одной рукой он держит руль, другой — над плечом, на ладони — поднос с товаром. Чайный сервиз, на нем дощечка-прокладка, сверху еще сервиз и еще. Три этажа хрупкого фарфора! В Европе паренек мог бы выступать в цирке. Здесь никто и не обернется, чтобы поглядеть на него.

На углу прохожих всасывает подъезд универмага. Зайдем!

Нечто огромное, мерцающее высится в вестибюле. Это встречает посетителей одиннадцатиметровая статуя Теннио Магокоро, богини искренности. Искренность — вот принцип фирмы Мицукоси, владеющей универмагом! Вам объяснят, что автор статуи — известный скульптор Сато, что она вырезана из ствола кипариса, росшего возле храма в Киото, и украшена сотнями самоцветов, что… Словом, фирма не пожалела затрат.

Сюда многие ходят просто поглазеть. И не мудрено — ведь не всякий заплатит за модную рубашку американской выделки три тысячи йен. Вообще товары в подавляющем большинстве привозные или подражают заморским образцам. Я перебираю косынки — ни одной с японским орнаментом.

Кто-то теребит меня сзади. Оборачиваюсь — турист с нашего теплохода, инженер из Владивостока.

Случилось вот что: продавец магазина отказался от нашего значка. То есть хотел взять и протянул даже руку, но потом отдернул, испугался.

— Служащие фирмы должны быть вне политики. Смешно! Какая же тут политика? Значок с нашим теплоходом…

В порт мы возвращались поздно вечером. Что за странное движение на причале, у борта «Михаила Калинина»? Вереница машин тянется к нему из города. Такси, малолитражки, реже — дорогие машины новейших моделей. Поравнявшись с судном, замедляют ход, затем разворачиваются и идут обратно.

Ну-ка, в чем дело? Я поднялся на палубу. Вот затормозило такси, старое и немного помятое в городских стремнинах. Быстрый взмах руки из окошечка кабины, тайком от полицейских, дежурящих у въезда на причал. Машина за машиной — и каждая несет молчаливый привет. Это те, кто не смог или не решился прийти встречать нас утром, вместе с рабочими, с грузчиками.

Быть может, в этой тихой демонстрации дружбы, длившейся до полуночи, приняли участие и служащие магазинов и контор, где даже значок с изображением советского теплохода считается «красной пропагандой».

ЯПОНСКИЙ ОБЕД

Обычно нас кормили в Японии на европейский манер. «Польский борщ», «Филе из свинины с яблочным соусом», «Куп о фрэз» — стояло в меню. Последнее, явно французское блюдо, оказалось мороженым, декорированным продолговатой розовой клубничиной. Японский обед надо было исходатайствовать. Ему предшествовали переговоры между нашим руководителем и представителями японского бюро путешествий.

— Конечно, конечно, — кивали они. — Японская кухня, о, это любопытно попробовать. О да! Но нет, нет, нет… Вы не станете кушать.

— Будем, будем!

— Пожалуйста. Мы ничего не имеем против. Но вам не понравится. Нет, нет…

— Понравится, непременно понравится.

— О, прекрасно! Тогда не о чем спорить. Но…

В конце концов мы все-таки настояли на своем. Нас отвезли в японский ресторан «Тиндзансо». Проливной дождь барабанил по черепице крыш. Автобусы остановились у ворот сада, и каждый из нас получает зонт с толстым бамбуковым древком. И вот мы в круглом павильоне, доступном ветру. Нас окружают ширмы дождя, прохладно, ртуть в термометре не поднимается выше 12°. Сдаем зонты, ждем чего-нибудь горячего.

Передо мной на столе чашечка бульона с морской капустой. Неплохо, но мало. Однако будет же второе! Приносят черную лакированную коробку и длинный пакетик. Из пакета я извлекаю две тонкие, гладко отшлифованные палочки. Затем снимаю крышку. В коробке отделения, как в дамской шкатулке для рукоделия. В самом большом, занимающем примерно четверть всего пространства, теплый вареный рис. Этак две столовые ложки, без масла, без соли.

Остальное выглядит красочно и на первый взгляд вкусно. Два маленьких голубца. В зеленых листочках, увы, тот же рис. Кусочек рыбы с коричневой соевой подливкой. Рыба совершенно сырая, надо подцепить побольше острого соуса, чтобы отбить запах. Чем бы заесть? Берешь ломтик красной свеклы из другого ящичка. Но она вовсе не сладкая, японская свекла, если только это действительно свекла. Официант сообщает, что рядом — редька, по я уже насторожен. И точно — вовсе не редька по нашим понятиям. Вкус у нее… Не знаю, с чем сравнить. Я откусил немного и больше не притрагивался. Может быть, и фасоль — одно притворство, личина фасоли, надетая каким-нибудь коварным самураем зеленого царства? Нет, честная фасоль. Успокоившись, втыкаю палочку в белый полукружочек с красным ободком. Сыр? Нет, снова иллюзия. Это паста из размолотой рыбы с мясом, пресная и холодная, как ледышка. Меня восхитило лишь мастерство грима.

Немалого упорства потребовали и палочки. Искусство состоит в том, чтобы, вложив их между пальцами и прижимая верхнюю палочку острием к нижней, орудовать как пинцетом. Дело подвигалось туговато.