Где найти Гинденбургов...

– Семь часов утра было, – уточнил писатель.

– В семь часов утра родился Аркадий Петрович Голиков. Сатурн подрался с Водолеем, Козерог в отвале, Нептун пересек траверз Плутона в тинктуре… Значится так… – я с умным видом нес околомистическую ахинею, поглядывая на писателей…

– От детской темы вы не отступите и будете писать на этот раз… про подростков. Лето, дачный участок. Две группы ребят – пионеры и хулиганы. Одни помогают семьям военных, другие обносят сады… Добро побеждает зло… Ну да, раз траверз Плутона в тинктуре…

Вся компания дружно рассмеялась. Не смеялся только Гайдар.

– А ведь знаете, Алексей Иванович, я сначала подумал, что вы наш с Владимиром Петровичем коллега[22]. Убедился теперь, что это не так. Я ведь такую повесть действительно задумал. Вот только слова еще не написал. И названия не придумал. И про сады – интересная мысль, но я как-то не так думал, да… Может быть, и название подскажите?

Штирлиц никогда еще не был так близок к провалу. Надо было срочно отыгрывать назад.

– Ну уж это увольте, Аркадий Петрович, имя своим произведениям может дать только сам писатель. Это ж как назвать ребенка – дело сугубо интимное!

И вот тут меня опять торкнуло! Это что, получается, я невольно натолкнул Гайдара на сюжетный ход с садами, да еще и подсадил идею дать повести имя сына? Блин! Надо все-таки язык придерживать… Да! Тяжела ты судьба «попаданца». И главный твой принцип должен быть: «не п…, ой, не мусори словами! Вот!».

Не буду говорить, что Маргариту отпустили на ответственное задание в моем сопровождении (для охраны), потому что терять такого ценного кадра «Литературка» не собиралась. Но какой-то чертик выскочил все-таки из табакерки, потому что, когда мы выходили, кабинет петрова покинул и Гайдар, так я остановил его в коридоре, уверился, что мы тет-а-тет, и произнес:

– Вы, Аркадий Петрович сыну своему накажите: его сына, внука вашего пороть! Обязательно пороть! Глядишь, человек из него и получится…

* * *

Первого марта сорокового года в двадцать часов и двадцать шесть минут в квартире Зинаиды Виссарионовны Ермольевой раздался звонок. Профессор, которая вымоталась на работе и чувствовала себя отвратительно уставшей, подошла к телефону не сразу. Эта удивительная женщина получила профессора без защиты диссертации, создание холерного бактериофага, разработанный ею препарат оказался эффективным при брюшном тифе и дифтерии. Сейчас в ее лаборатории отрабатывалась промышленная выработка холерного бактериофага, который должен был применяться при вероятной вспышке опасного заболевания.

– Зинаида Виссарионовна? – голос в трубке был незнакомым.

– Да, это я. – голос женщины прозвучал немного глуховато, казалось, скрывать усталость уже не было сил.

– Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин.

Зинаида Виссарионовна похолодела. Она знала, что Иосиф Виссарионович имел такую привычку, звонить кому-то, задавать вопросы, иногда это были совершенно простые, ничем не приметные люди… Усталость слетела с нее, как будто и не бывало.

– Добрый вечер, Зинаида Виссарионовна. Как дела, сестричка[23]?

– Работаем, товарищ Сталин.

– Мы следим за вашими успехами, да… Есть мнение, товарищ Ермольева, что вам надо бросить все свои силы на создание препарата из плесени. По нашим данным, первые полученные результаты очень пэрспективные. У нас сложилось мнение, что вашей лаборатории надо расширяться. Сегодня принято решение о создании научно-исследовательского института. Назовем его институтом антибиотиков. И вы будете им руководить. Да… Бактериофаг пусть до ума доводят коллеги. Считайте главной и неотложной задачей создание препарата из плесени. Справитесь?

– Приложу все силы. – твердо ответила Зинаида.

– Хорошо, сестричка… Думаю, что справитесь. У вас просьбы есть?

– Есть одна просьба. – так же твердо произнесла профессор Ермольева.

– Я знаю эту просьбу, сестричка…

На несколько секунд, показавшихся Зинаиде бесконечными, в трубке стало совершенно тихо.

– Мы сделаем так: дадим ему ответственное и секретное государственное задание. Справится – выпустим. Не справится, больше о нем нэ спрашивай.

«Удивительная женщина! Да! Однолюб! Уже второй раз замужем, обоих мужей арестовали, а просила бы за первого мужа, да… А что, если в этом деле свести обоих ее мужей? Интересно получается, да…». И Сталин поднял трубку телефона, на другом конце которого находился товарищ Берия.

А в одинокой квартире профессора Ермольевой, потомственной казачки и выдающегося ученого, еще долго горел свет. Зинаида Виссарионовна долго курила, одну папиросу за другой, но нервное потрясение еще не проходило. Сталин звонил далеко не каждому профессору. Но волновало Ермольеву не это. Когда-то у профессора Барыкина было три любимых ученика: Ермольева, Зильбер и Захаров. Оба они были в Зинаиду влюблены. Оба – это Зильбер и Захаров. Образцовый семьянин Барыкин не в счет. Зинаида полюбила красавца Льва Зильбера. Они поженились. А потом муж ее бросил. Вторым мужем Ермольевой стал Алексей Захаров. Их обоих арестовали. А она яростно боролась за возвращение одного из них. И теперь понимала, что у ее Левушки, вирусолога Льва Зильбера, появился реальный шанс выйти на свободу.

Глава двенадцатая

И вместо сердца – пламенный мотор

Чикаго. 3-е марта 1940 года

Красивая и эффектная молодая женщина, одетая несколько скромно, но с определенным шармом, в холле Конгресс Плаза отеля не задержалась, она прошла к нескольким столикам, стоявшим на улице, где расположилась, заказав чай. Ветра не было, на улице было скорее зябко, чем холодно, на стол легла маленькая белая сумочка, на которую легла пачка сигарет. Официант подбежал и ловко поднес огонь, женщина, вставившая сигарету в мундштук, закурила. Молодой симпатичный мужчина с круглым лицом, восточным разрезом почти черных глаз и полными чувственными губами, одетый в дорогой плащ модного светло-кофейного цвета, быстрым шагом пересек улицу и направился к входу в отель.

* * *

Владимир Николаевич Ипатьев в воскресное утро имел привычку поспать подольше. Всего один день в неделю. Здесь, в Америке, его православное рвение не то чтобы дало трещину, но стало отнюдь не таким, как при царе-батюшке. Отношения с Господом у генерал-лейтенанта Ипатьева были более чем сложные. Достаточно того, что рак горла, от которого его спасла германская медицина, был в те годы совершенно смертельным заболеванием. С одной стороны, произошло маленькое чудо, и кого, кроме Господа надо было благодарить за это? С другой стороны – без врачей Германии чуда не произошло. В душе каждого ученого присутствует скептик, а часто еще и атеист. Вера была результатом традиционного воспитания и определенного положения в обществе, которое он занимал. С одной стороны – создатель химической промышленности в царской России, благодаря его усилиям за годы войны Россия увеличила производство взрывчатых веществ почти в 9 раз! За этот трудовой подвиг он и был удостоен звания генерал-лейтенанта, был произведен в академики Российской академии наук. С другой стороны, в подвале дома, который принадлежал не ему, что вы, а его младшему брату, Николаю, была расстреляна царская семья и бывший император Николай с бывшим наследником престола. К убийству гражданина Николая Романова отношение генерала Ипатьева тоже было сложным. Он неоднократно встречался с царем. И в четырнадцатом году, когда отправился с комиссией в Донбасс, чтобы наладить производство бензола и толуола из угля, и в пятнадцатом году, когда так остро стал вопрос снарядного голода, упирающийся в элементарное отсутствие возможностей несуществующего химпрома. Но ведь царю подавали докладные о таком состоянии дел задолго до войны! И ничего! А семейка Романовых? Нет, не царь, человек действительно интеллигентный, исключительно вежливый, деликатный, обходительный… А эта жадная вороватая толпа его родственничков, набивающая мошну на военных поставках! Сколько они попили его крови! Сколько усилий надо было приложить, чтобы преодолеть обычный имперский бюрократический аппарат, но какие сверхусилия нужны были, чтобы пробиться сквозь ряды высокопоставленных мздоимцев! Тогда отношение Ипатьева к семейке Романовых окончательно сменилось с осторожно-верноподданного до сугубо презрительного. И весть о казни царской семьи химик Ипатьев принял с удивительным спокойствием, даже безразличием. Больше всего Владимира Николаевича удивляло то, что из всех Романовых выжить удалось самым отвратительным (по его опыту) персонажам.

Отель считался неплохим, но утром в нем было довольно зябко. Ипатьев плотнее закутался в халат, подошел к окну, на журнальном столике лежало нераспечатанное письмо. Владимир Николаевич привычно вскрыл конверт, украшенный замысловатым вензелем. Усмехнулся. Ему сообщали, что выдвинули его на золотую медаль Гиббса, причем шансы получить награду в этом году у академика Ипатьева велики как никогда. Ну да, ну да… Он вообще-то четырежды академик, если разобраться в этом: Академик Санкт-Петербургской академии наук, Российской академии, Академии наук СССР, Национальной академии наук США. И еще… он человек, который страстно желает вернуться на Родину.

Часы! До прихода маклера осталось чуть менее часа. Пора привести себя в порядок. Подошел к зеркалу, да, после болезни и операции изрядно похудел, но теперь вес набрал и вид его стал более чем внушительным, вот только борода и усы… Куда они делись? Четырежды академик с улыбкой вспомнил «генеральскую наружность», с которой расстался почти одновременно с революцией, а после операции оставил себе небольшую аккуратную бородку. А ведь в семнадцатом Ипатьев поверил в большевиков. Бороду сбрил в знак отказа от старого мира. Немало принятию Ленина и его соратников поспособствовали хорошие отношения генерал-лейтенанта Ипатьева с генералом от артиллерии Маниковским, который много сделал для того, чтобы в России появилось нормальное производство взрывчатых веществ. По поручению Алексея Алексеевича Маниковского, Льва Яковлевича Карпова[24] и большевистского правительства Владимир Николаевич сумел убедить ученых-химиков, которые вместе с ним входили в Химический комитет при Главном Артиллерийском Управлении царской армии начать работу на благо большевистской России. Его работу высоко оценил Ленин. Он часто встречался с видными большевиками – Дзержинский, Луначарский. А еще с Троцким, который создавал и руководил Красной армией. И это ему очень сильно аукнулось…

Через десять минут бывший генерал-лейтенант царской армии был уже при полном штатском параде. С сожалением посмотрел на коробку с сигарами – почти десять лет как бросил курить. Сорок минут… Ипатьевы собирались снова вернуться в Чикаго. При приезде в страну Владимир Николаевич устроился преподавать в Северо-Западном университете города Чикаго. Но его бурная натура требовала научной деятельности, учитывая неплохую университетскую лабораторию, энтузиазм преподавателя и его студентов, стали появляться интересные работы в области нефтехимии. Две недели назад профессор Ипатьев получил двухсотый патент на свои изобретения в США, еще 14 патентов ждали своего одобрения, а семь только оформлялись патентными поверенными. Тогда же он начал сотрудничать с Universal Oil Products Company, а в 1936 году сделал открытие каталитического крекинга нефти. Сейчас, после того, как при его участии были созданы предприятия по производству высокооктанового бензина, Ипатьев собирался вернуться в Чикаго и продолжать преподавательскую и научную деятельность. Он уже был достаточно обеспеченным человеком, чтобы позволить себе купить приличное жилье в городе, а не мыкаться по гостиницам, даже самым комфортабельным: не так давно они с женой Варварой удочерили двух русских девочек-сирот, Анну и Софи, и уже успели к ним привязаться всей душой. На покупке дома настаивала жена Варвара, сам профессор все еще склонялся к тому, чтобы вернуться в привычную ему гостиницу за чертой города. И тут Владимир Николаевич вспомнил последнюю встречу с сыном Николаем в Брюсселе. Они встретились, как враги. Сын, который воевал с белыми против большевиков не без основания считал, что работа отца помогла большевикам одержать победу в Гражданской войне: слишком уж была показательной разница в снабжении боеприпасами Белой армии, вынужденной закупать патроны и снаряды у заклятых друзей из Антанты и большевистской Красной армии, которая даже в самые тяжелые моменты боев недостатка в снабжении не имела. На самом деле было не так, но именно это высказал отцу сын, так и не подавший при встрече руки. Потом было письмо сына с покаянием. Он принял позицию отца в том, что тот делал все на благо страны, Родины. Но… но встретится больше им не судилось. На свою беду Николай изобрел средство борьбы с малярией, которое испытывал в Конго, где и умер от желтой лихорадки в тридцать пятом году. Его старший сын, Дмитрий, сложил голову в Мировую войну на Германском фронте под Вильно, в том проклятом пятнадцатом году, когда люди на фронте гибли из-за снарядного голода…

Раздался звонок. Владимир Николаевич вздрогнул. Маклер должен был приехать позже, с чего бы это ему так спешить? Странно, но в дверях номера оказался не хорошо известный профессору маклер, а неизвестный молодой человек с довольно приятными чертами лица, одетый дорого и со вкусом.

– Владимир Николаевич Ипатьев? – спросил молодой человек на хорошем русском языке, разве что с каким-то неуловимым акцентом…

– Чем обязан? – голос ученого прозвучал более чем недовольно.

– Исаак Либерман, – представился молодой человек, – я сотрудник представительства British Petroleum в США. И у меня к Вам предложение, от которого вы не сможете отказаться. Позвольте пройти? Вы посмотрите мои рекомендательные письма?

– Ну что же… проходите…

Владимир Николаевич посторонился, пропуская нежданного гостя в номер. Он был заинтригован. Вроде бы британские нефтяники уже закончили переговоры о покупке технологии получения высокооктанового бензина, так что вряд ли предложение их представителя может его заинтересовать, да и возвращаться в Европу Ипатьев не хотел. Слишком много неприятных воспоминаний. Слишком много обвинений в сотрудничестве с большевиками, чуть ли не обвинения в соучастии в убийстве царской семьи… Цистерны помоев на его бедную голову… Нет, просвещенная Европа обойдется без него. Тем более Европа британская… Но вот слова о рекомендательных письмах его заинтересовали. Может быть, подал весточку кто-то из учеников Августа фон Байера или Поля Вьеля, у которых Ипатьев проходил стажировку в конце прошлого века? Но действительность превзошла все его ожидания.

«Папа, здравствуй! Мне выпала возможность передать тебе письмо с надежным человеком. Мое здоровье хорошо. Может быть, к тебе доходили слухи о моем аресте. Сообщаю: я на свободе. У меня все хорошо. У девочек тоже все в порядке. У нас в стране серьезные перемены. Проходит реабилитация многих ученых, в том числе твоих учеников. Анна говорила, что писала тебе в Нью Йорк. Папа, прислушайся к том, что тебе скажет человек, вручивший письмо».

Ипатьев присел в кресло у окна, жестом пригласив молодого человека занять место в кресле напротив. Он внимательно дочитал письмо, потом перечитал его снова. Спутать почерк сына он не мог, это несомненно был почерк Николеньки. Посмотрел на посетителя и произнес:

– Следовательно, вы из дома на…

– Извините, Владимир Николаевич. Это еще не все.

На журнальный столик перед профессором легло несколько фотографий. Володенька выглядел похудевшим и немного осунувшимся, но настроение имел хорошее. На одном снимке он был с нынешней женой, а на руках держал девочку, которой не было и года. На втором они были вдвоем – их дети, Аннечка и Володенька. Двое, оставшиеся в живых из четырех.

– Итак…

Тон профессора был сух и более чем настороженный. Он ожидал от посетителя всего: шантажа, требований передать СССР результаты разработок, но предложение молодого человека ошарашило его.

– Владимир Николаевич, вам предлагают вернуться на Родину. Эти два документа пока что не будут опубликованы в целях безопасности вас и вашей семьи. Прочитайте их внимательно.

На стол легли два листка. В одном из них указ о восстановлении гражданства СССР, во втором – восстановление в АН СССР. Ипатьев немного нервно дернул головой, что это? Провокация? Проверка? Вербовка? Что? Но тут оказалось, что удивлению ученого предела еще не наступило. Потому что посетитель тонким лезвием вскрыл подкладку пиджака и вытащил оттуда небольшой листок шелка, на котором хорошо известным Ипатьеву почерком было написано: «Товарищ Ипатьев, Вы нужны Родине. И. Сталин».

– Что это? – совершенно удивленно спросил великий химик.

– Это ваша главная гарантия. Слово товарища Сталина. Разрешите?

Через несколько мгновений Владимир Николаевич наблюдал за тем, как сгорает слово товарища Сталина в металлической пепельнице на журнальном столике. Шелк легонько дымил, оставляя чуть заметный, но весьма неприятный запах.

– Владимир Николаевич, вы понимаете, что такими гарантиями не разбрасываются. Тем не менее, заставлять вас возвращаться в СССР никто не собирается. Это должен быть только ваш добровольный выбор.

– Простите… э…

– Исаак…

– Исаак, но у меня жена и две приемных дочери, я не могу оставить их тут. И должен поставить их в известность. И мы собирались купить дом тут, в Чикаго, я жду маклера с минуты на минуту…

– Владимир Николаевич, вы, конечно же, должны с ними поговорить. Маклеру скажите, что передумали и будете жить в той же гостинице, что и раньше. Переговорите с женой, решите все. Мы готовы доставить вас и вашу семью в СССР самым быстрым и безопасным путем.

– Вот как…

– Да… Через час вам доставят письма ваших хороших знакомых. Чтобы вы не сомневались. Прошу вас перед отъездом их сжечь. Фотографии и письмо сына покажите жене. Так ваши аргументы окажутся убедительными.

– Вот как, вот как…

Молодой человек, которого на самом деле звали Исхак Ахмеров, и который начинал свою карьеру нелегала в США, хотел уходить, но почувствовал, что профессор хочет задать какой-то вопрос, но никак не решается.

– Владимир Николаевич, у вас есть ко мне вопросы? – тон был максимально располагающим к себе.

– Да… один вопрос: зачем ВАМ это надо? – этот вопрос профессор задал твердо, резко, внезапно отметая какие-то другие вопросы, не столь существенные.

– Меня уполномочили ответить на этот вопрос, товарищ Ипатьев. – Ахмеров выдержал небольшую, совсем небольшую паузу, но которая показалась профессору вечностью.

– Есть мнение о неизбежности нападения Германии на СССР, к которому мы катастрофически не готовы. Вам предстоит сделать почти тоже, что и в Мировую войну, вот только задача будет сложнее и масштабнее. Как раз вам по плечу.

И молодой человек обаятельно улыбнулся, подошел к окну, открыл его, увидел, как стоящая на тротуаре напротив молодая женщина бросает окурок тонкой сигареты в мусорную корзину, вежливо попрощался и еще через несколько минут покинул гостиничный номер.

* * *

8 марта 1940 года из города Нью-Йорк вылетел частный самолет. На его борту находилась семья из четырех человек. Отец, мать и двое дочерей. До Чикаго самолет не добрался. Его обломки были обнаружены между городами Кливленд и Толидо в воде озера Эри. А 14 марта, того же сорокового года, улыбающийся красавец-пилот Аэрофлота некто товарищ Голованов встречал в аэропорту города Владивостока несколько человек в сопровождении молчаливого сотрудника, от которого на версту несло словом «госбезопасность».

В Москву летели неспешно. В Куйбышеве самолет застрял на два долгих дня из-за разбушевавшейся непогоды. Но Голованов не нервничал, в небо не рвался. Ему было дано точное указание – доставить в целости и сохранности, осторожно. Чета пожилых пассажиров переносила перелет нелегко. Поэтому пилот и предпочел переждать и вылететь тогда, когда небо очистилось от снежных туч. Весна слишком неохотно и медленно вступала в свои права. 17-го числа рано утром семья беглеца из США очутилась в небольшом санатории под Москвой. Охраны в санатории не было, но Владимир Николаевич не сомневался в том, что все сотрудники этого уютного заведения имеют служебные корочки конторы, которую создавал его хороший знакомый, тот самый Феликс Эдмундович, которого современники называли Железным Феликсом.

Тогда же, но поздно вечером, академику Ипатьеву передали документы о восстановлении гражданства СССР и о возвращении ему звания Академика академии наук СССР. Кроме этого семидесятилетний ученый получил приглашение на аудиенцию у товарища Сталина, которая должна была состояться вечером следующего дня, в 19–00. Виктор Николаевич нервно теребил полученные бумаги и вспоминал три встречи с партийным секретарем, которые случились у него еще в двадцатые годы. Говорили, что за его отстранением из ВСНХ стоял именно Джугашвили, но в это Ипатьев не верил. Он знал, что против него интриговали его же коллеги, научная среда – то еще болото. К сожалению, в последнее время главным средством борьбы стала не научная дискуссия, а написание доносов. А писать ученые умеют, так сказать, особый талант.

По серьезным вопросам Ипатьев обращался к Сталину трижды. И все три раза его выслушивали внимательно. Тогда еще не вождь и учитель, Иосиф Виссарионович старался вникнуть в суть проблемы, понять, почему человек, который имел прямые выходы на Ленина, Троцкого или Дзержинского, обращался именно к нему. Надо сказать, что все три разговора были деловыми, Сталин шел ученому навстречу, хотя, уже тогда считал его сторонником Троцкого, во всяком случае, так считал сам Ипатьев, который не был ничьим сторонником и во внутрипартийных дрязгах и борьбе за власть в стане большевиков не участвовал совершенно… Как-то Иосиф Виссарионович пошутил, что люди пожертвовали ради революции многим, а товарищ Ипатьев – своей роскошной бородой… Но шутка эта не была злой… И что теперь ожидать от товарища Сталина? Восстановленный академик еще долго терялся в догадках. Но вот пришла Варвара, жена, с которой ученому-химику несказанно повезло, без слов уложила мужа спать, и он заснул, как только почувствовал, что она легла рядом, привычно положив голову на большую крепкую грудь мужа.

Глава тринадцатая

Предложение, от которого нельзя отказаться

Москва. Патриаршие пруды. 1-е марта 1940 года

Вечером как-то так само собой вышло, что мы очутились на Патриарших прудах. И Булгаков здесь был не при чем… как у кого-то там написано будет… Мы гуляли по Неглинной, заходили на Бульвар[25]…

На самом деле, куда можно повести девушку, когда время еще не перевалило полудня? Любой москвич мгновенно ответит: в Мюр и Мерлиз, который сейчас именуется ЦУМом. Маргарита долго отнекивалась, я же настаивал, уговорил наконец, объяснив, что был в важной командировке и уже успел получить очень неплохие командировочные, а холостому комдиву тратить денег все равно некуда. Так что немного потранжирить мы имеем полное право. Судя по выданному мне жалованию еще и за всю Финскую, я мог позволить себе некоторые расходы. Пока добрались до ЦУМа, пока уломал Марго купить себе хоть что-то, пока удивлялся ее скромным запросам, понял, что от редакционного чая остались только приятные воспоминания. Благо, в том же ЦУМе располагалась приятная кафешка, в которой кроме кофе (удивительно приличного качества), оказались еще и свежайшие эклеры, горочка которых аккуратно выстроилась перед Марго, которая призналась в том, что жуткая сладкоежка. Тут я передал девушке ее редакционное задание – несколько страниц моих собственных мыслей, оформленных в виде почти готовой статьи. Маргарита прочла их между вторым и четвертым эклерами, после чего заявила:

– А вы интересный человек, Алексей Иванович!

– Ну да, с такими талантами и на свободе![26] – развил я мысль Маргариты, которая прыснула смехом в ответ.

Вообще-то мне помогли чуть-чуть в редакции, отдав поручение Маргарите занести какие-то документы в отдел нежилых помещений. Так мы оказались во флигеле старинного трехэтажного здания, которое было ни много ни мало тем самым «Яром» – гостиницей и рестораном. Как говорится … «в этом доме Пушкин был[27]»… Потом мы осматривали достопримечательности столицы, в которых Марго прекрасно ориентировалась…

– Тебе бы экскурсоводом работать, отбою от клиентов не было бы! – замети я ей, когда мы утомились от прогулок и решили зайти куда-то пообедать. Метрополь был невдалеке. Марго пыталась отнекиваться, мол для такого ресторана не одета, но, когда я пригрозил, что немедленно поедем покупать ей коктейльное платье, рассмеялась, посчитав это остроумной шуткой… Ну да, сейчас красавицы, даже жены или любовницы самого-самого большого начальника готовую одежду не покупали – зато заказать платье у модистки, это было единственный способ одеть что-то приличное.

Роскошь творения Саввы Мамонтова оставалась роскошью, но уже с пролетарской отделкой. Не знаю, чем руководствовались товарищи, но надпись на фасаде гостиницы гласила: «Только диктатура пролетариата в состоянии освободить человечество от гнета капитала. В. Ленин». Лично я ничего не имел против это надписи по сути, кроме одного – она не прошла проверку временем.

Как потом оказалось, я угадал, Марго подрабатывала экскурсоводом. В редакции платили не так уж и много, так что все выходные дни девушки были загружены до предела. Но Москву она знала на твердую пятерочку, во всяком случае, все ее основные достопримечательности. А потом мне пришлось сказать Марго, что идем в театр, она предположила, нежно усмехаясь, что большой человек предложит ей Большой театр, но была совершенно ошарашена, когда узнала, что мы пойдем на «Мадам Бовари» в Камерный театр[28]. Достать туда билеты было делом фантастическим, но не для вездесущего сержанта Сидорова. Таировский спектакль пользовался оглушительным успехом, был совершенно недавно привезен из поездки театра на Дальний Восток, так что признательность и легкое удивление (опять) было мной честным образом заслужено.

Мы вернулись в Орликов переулок, поскольку в театр все-таки надо было приодеться. Дома никого не было. Я был допущен на кухню. Марго поведала, что у ее мамы появился старый друг, с которым она давно разбежалась, но которого любила больше даже чем ее, Маргариты, отца. Сейчас у них второй цветочно-конфетный период и у нас есть немного времени, чтобы собраться и попить еще чаю. В гостиной на столе стояла ваза с белыми розами…

Учитывая среднюю скорость сбора одной среднестатистической девушки, я предпочел спуститься и «поймать» такси. Машина меня уже поджидала, а за ее рулем был, скорее всего тот самый, никому не известный «сержант Сидоров»: крупногабаритный мужчина с волевым лицом и грубыми чертами лица имел вид совсем не шоферский, но, на мое счастье, Марго на это не обратила никакого внимания.

Камерный театр начинался с вешалки. Я в военной форме со всеми наградами и знаками отличия, чего уж там стесняться. Марго в вечернем платье, аккуратном, красивом, но не роскошном. Вообще-то, слишком крикливо одевались только женщины из артистической (художественной, литературной и прочая) богемы да жены видных совслужащих. У многих из последней категории со вкусом была беда. Совершеннейшая беда!

В последнее время, все больше общаясь с хроноаборигенами, назовем их так, хотя, нет, противный термин… Общаясь с этими людьми, я заметил одну черту, на которую сначала не обращал внимания, но которая оказалась сейчас для меня очевидной. Я говорю о свободе. О странной свободе людей этого времени. Они как-то умудрялись быть совершенно свободными даже под гнетом системы тотального контроля и подавления. Но! Во-первых, тотальный контроль на самом деле не был тотальным. Просто не было технических и материальных средств. Даже в начале двадцать первого века до общества тотального контроля очень далеко. Близко… и в тоже время далеко… Во-вторых, на кого падет внимание органов, предположить было невозможно. Вот люди и не думали об этом. Просто превратив это в фактор фатума, «от сумы да от тюрьмы»… Да, они существовали в рамках. В довольно жестких рамках. Но при этом оставались свободными! Как будто заключили негласный договор с теми, кто наверху: мы соблюдаем ваши заповеди, вы же нам не мешаете жить. А если на кого падет гнев высших сил, так разве кто-то обижается на молнию, которая в него влупит в весеннюю грозу? Те, кому повезло, забывают о неудачнике, а сам неудачник – ему уже все равно. Я понял так, что свобода – это внутреннее состояние души человека… и чем больше я понимал, что можно оставаться свободным в условиях несвободы, тем более восхищался этими людьми, становился частью их социума, стирая в себе привычную свободу ляпать языком и вседозволенность, которые мы считаем истинной свободой, не осознавая, что на самом деле становимся рабами… Потом пришла в голову цитата из какого-то классика, про то, что на войне первыми гибнут лучшие[29]… И пришло осознание того, что я обязан сделать так, чтобы как можно больше этих настоящих людей остались в живых.

Извините, отвлекся…

Камерный театр не поражал роскошью убранства, но он был каким-то очень приятным и очень домашним. Театральные подмостки сороковых годов еще хранили тот импульс авангардного поиска, который вывел русский театр на передовые позиции в мире. Но коса репрессий прошлась и по театральной жизни столицы (и не только). Всеобщая грамотность породила еще и массовое написание доносов, а при условии быстрой реакции органов на такую информацию, то доказывать свою правоту стали музыкальным методом: массово писали оперу. Часто случалось, что при каких-то конфликтах доносы писали обе стороны, кого-то забирали раньше, кого-то позже… На Таирова писали… много писали. Были попытки слить его театр с другой труппой (неудачные). Но судьба его хранила. И не говорите, что заступничество Ворошилова или еще кого-то из «сильных мира сего» могло спасти выдающегося режиссера. Отнюдь. Могло даже повредить. Судьба, однако же, хранила Таирова ровно до 49-го года. Этот год оказался роковым для всей семьи выдающегося режиссера. Начинается компания борьбы с космополитизмом. В сорок девятом вышло решение о закрытии Камерного театра, Таирову и его жене, великолепной Алисе Коонен предстояло перебраться в театр Вахтангова на вторые роли. Тяжелое потрясение подкосило выдающегося режиссера, которого совсем недавно, в сорок пятом, наградили орденом Ленина. И это его не спасло. Александр Яковлевич Таиров в РИ умер в сентябре пятидесятого года.

Что сказать о спектакле? А спектакль был великолепен! Я видел, как играла сама Алиса Коонен! И этим сказано все! Великая актриса, которой в тот год исполнилось… пятьдесят лет ровно! А она играла мадам Бовари, женщину тридцати лет от силы! И никто не сомневался ни на минуту, что на сцене женщина почти тридцати лет, вопрос был в том: двадцать восемь или все-таки тридцать ровно… Удлиненное лицо, черные, как смоль, волосы, крупные выразительные черты лица, аристократическая бледность, и неожиданно яркая, раздражающая помада, резким контрастным мазком на бледном лице. И эта высокая шляпа-цилиндр, который ей неожиданно шел в сочетании со строгим костюмом. Алиса вообще прекрасно чувствовала себя в любых нарядах, которые ей не мешали играть совершенно. Впрочем, говорить в отношении этой актрисы «играть» огромная глупость. Она жила на сцене. И это было очевидно. Как актриса она осталась верна своему режиссеру и после смерти Таирова ни в одном из театров не служила. Удивительная женщина, честное слово! Мы с Марго вышли на улицу совершенно потрясенные. В итоге, не было еще и десяти часов вечера, как мы оказались на Патриарших прудах. Почему? Да потому что сюда от Камерного театра идти всего ничего. А после такого спектакля хотелось пройтись. А если еще и по Булгаковским местам!

Мы прошлись до деревянного павильона, по случаю позднего времени дня и зимнего времени года заколоченного. Все-таки, второе мое предположение ближе к правде. Зима не способствует проведению времени в деревянном здании без отопления. Морозы отступили, поэтому импровизированный каток, в который превратился искусственный пруд правильной прямоугольной формы, пустовал. Невдалеке проехал конный милицейский патруль. Маргарита опять щебетала о домашних делах, а потом, совершенно внезапно, выпалила:

– Леша, а ты знаешь, когда, по традиции дарят девушке белые розы?

Я опять-таки растерялся, пожал плечами, сделал удивленной морду лица, хотя, нет, это так само по себе с лицом приключилось, да, застукали меня врасплох… вот это тактика: столько отвлекающей шелухи, а потом как обухом по голове… Интересно, я правильно понимаю, на что перейдёт разговор? Пожимаю для убедительности плечами и получаю почти ожидаемый ответ:

– Вообще-то белые розы дарят невесте, или будущей невесте, или на свадьбу, так что выбор вариантов у тебя, товарищ комдив, невелик! Для разнообразия можно еще раз признаться в любви!

И Марго приятно рассмеялась, увидев мое явное замешательство… Ну, выручай меня, нахальство!

– «Донна Роза, я старый солдат, и не знаю слов любви. Но когда я впервые увидел вас, донна Роза, я почувствовал себя утомлённым путником, который на склоне жизненного пути узрел на озарённом солнцем поле нежную, донна Роза, нежную фиалку.[30]»

Я произнес эту фразу на одном дыхании, чуть скопировав мимику бесподобного Михаила Казакова. Мне наградой стало уже ошарашенное лицо моей Маргариты.

– Подожди-ка… это фраза откуда-то… знакома… мне она знакома… Это, мне кажется, не наша фраза, в смысле, зарубежного драматурга. А можешь ее вспомнить на языке оригинала?

– Нет проблем… Секундочку. «Donna Lucia, you'll pardon the rude metaphor of an old campaigner, I'm sure, but to meet you today for the first time, as I have done, is to me like a lonely traveller coming across some- er… bright little floweret by the wayside»[31].