КАК СПЕРЛИ ВОРОВАННЫЙ ВОЗДУХ - заметки о «Тихом Доне»

1/18

Троица в 1913 году приходилась на 2 июня старого стиля, а в 1914-м на 25 мая. Другими словами, наиболее вероятно начальное указания на 1912 год.

Но вот и на полях страницы 50 колонка дат:

1914 г.

1912 г.

1913 г.

«1914 г. 1912 г. 1913 г. ».

1/50

Здесь все ясно (если скопировано, то точно), и верхняя дата (год начала войны) – ключевая. Это следует из текста: « С этого дня в калмыцкий узелок завязалась между Мелеховыми и Степаном Астаховым злоба. Суждено было Григорию Мелехову развязывать этот узелок два года спустя  в Восточной Пруссии, под городом Столыпином [22] » (1, XIV, 70). По рукописи текст несколько иной: « С этого дня в калмыцкий узелок [23]  завязалась между Мелеховыми и Степаном Астаховым злоба. Суждено было Гришке Мелехову развязывать этот узелок год спустя , да не дома, а в Восточной Пруссии, под городом <да> Столыпином » (1/50). (Предпоследнее слово – предлог «да» – позднее зачеркнуто синим карандашом.) Ф. Ф. Кузнецов усматривает « былинную интонацию » в этом «… под городом да Столыпином » [24] . Согласимся, в таком виде это действительно стилизация, однако не под древнерусскую былину, а под казачью песню времен турецких войн (« Из-под славного города, города Кубана …» и пр.). То есть перед нами не авторская речь, а раскавыченная песенная цитата, в которой уместна и народная переделка чужого, ничего не говорящего русскому уху городка.

Однако именно эту, песенную интонацию Шолохов и не услышал, и убил, изъяв из тексте оба союза «да». Он принял «Столыпин» за реальное название.

«…под городом <да> Столыпином ». 1/50

Справка :

Боевые   действия  русской армии в   Восточной   Пруссии   ( август – начало сентября 1914 г.) начались с Восточно-Прусской операции. Операция началась 4 (17) августа наступлением 1-й армии. Перейдя государственную границу, ее соединения вступили на территорию Восточной Пруссии. Первое столкновение с противником произошло у Сталлупенена (ныне Нестеров). Русские войска одержали победу над 1-м армейским корпусом генерала Франсуа и вынудили его отступить к реке Ангерапп.

Итак, автор романа колеблется в датировке, выбирая между 1913 и 1912 годом.

Формально действие начинается весной 1912 года и строго датировано последовательностью церковных праздников. Но формальная последовательность не совпадает с реалиями внутри текста.

В главе XVIII первой части описана новенькая «юбилейная» клеенка с изображением русских самодержцев (300-летие Дома Романовых отмечалось в 1913-м).

Это, скорее всего, означает, что действие первой части в начальной редакции развивалось в 1913 году. Позже начало повествования о современности было сдвинуто на весну 1912 года. Но кем?.. Шолоховым? Редакторами? Самим Крюковым?

Приведу рассуждение В. И. Самарина:

« Любопытно, что разговор о предстоящем сенокосе происходил за две недели до Троицы, в день отъезда казаков в лагеря. И праздник этот, соответственно, приходился где-то на середину мая (старого стиля). Отсюда нетрудно заключить, какой же год был исходным для описываемых в романе событий. Шолохов это тоже понимал. Поэтому перед началом главы сделал в черновике запись: “Троица 25”. Потом цифру 25 исправил на 20. “Вот тут мы впервые видим, – пишет Л. Колодный, – поражающий всех историзм романа достигается средствами самыми простыми и в то же время самыми надежными – проверкой фактов, их уточнением”. Между тем это “уточнение” стоило перенесения временных рамок начала романа из 1913 года в год 1912 » [25] .

Но Шолохов тут вряд ли виноват, и отмеченная Самариным перестановка датировки Троицы, видимо, – лишь испорченная копия с перерисованных черновиков Крюкова.

Почему год 1913-й, а не 1912 или 1911?

Датирующими могут быть только говорящие детали. И, разумеется, прямые указания. (А погоду одного лета автор вправе перенести на другое, если ему так надо для его нужд.)

У нас одна датирующая деталь («свежая клеенка» с Домом Романовых на столе у Коршуновых, но 300-летний юбилей – это 1913) и два прямых авторских указания.

Во-первых, это фраза из «черновика»: « Суждено было Гришке Мелехову развязывать этот узелок год спустя , да не дома, а в Восточной Пруссии, <да> под городом Столыпином » (1/50). (В издании, как мы помним, – « два года спустя ».)

Во-вторых, Штокман приезжает в хутор в последнее воскресенье октября. В рукописи сказано: « Положил личинку недовольства и кто бы знал про то, что через четыре года выпростается из одряхлевших стенок личинки этой крепкий и живущой зародыш ?» (2/31).

« Выпростается » – это про большевистский переворот.

25 октября 1917 минус четыре года и дают конец октября 1913 (в тот год последнее воскресенье октября приходилось на 27-е).

Трехсотлетие Дома Романовых  начали отмечать с февраля–марта 1913 года.

До этого праздновали сотую годовщину Бородинского сражения (август 1912). Про то как раз рассказывает один из очерков в РБ за 1913-й (описано лето 1912), но очерки «В глубине» потому и не содержат информации о трехсотлетии, что в 1912-м жили переживанием другой славной даты.

Вот текст (в нашей нарезке), который может быть использован как комментарий к «Тихому Дону» [26] :

« Николай II порвал с традиционными формами репрезентации и перенес образ императора на рыночную площадь, в “потребительскую культуру”, возникшую с ростом коммерции и промышленности. Изображение императора украшало материальные объекты, связывая его образ с областью мирского. Но предметы того же рода, что способствовали, по выражению Томаса Ричардса [27] , усилению “приобретенной харизмы” королевы Виктории, – эти предметы могли отрицательно сказаться на харизме российского монарха. Многие из тех, кто с пиететом относился к царю, ощущали, что новые формы репрезентации подрывали достоинство государя, делая его более похожим на правителей и лидеров западных правительств. <...>

Более серьезный разрыв с традицией произошел 1 января 1913 года, когда правительство выпустило в обращение первые почтовые марки с портретами русских царей. Хотя нет доказательств, что Николай участвовал в принятии этого решения, оно, конечно, не могло быть принято без его согласия. Как страстный филателист, он должен был обратить внимание на портреты других монархов на почтовых марках, выпускавшихся в течение последней половины столетия. Из всех царей портрет Николая появлялся чаще всего — на трех марках: семи- и десятикопеечных и пятирублевой. Благодаря семи- и десятикопеечным маркам, предназначенным для пересылки писем стандартного веса внутри России и за ее пределами, портрет получил самое широкое распространение. Петр Великий был представлен на одно- и четырехкопеечных марках, Александр II – на двухкопеечных, Александр III – на трехкопеечных. Из царей допетровской эпохи были представлены Алексей Михайлович на двадцатипятикопеечной марке и Михаил Федорович на семидесятикопеечной.

Марки подлежали погашению, и набожные православные и преданные сторонники монархии осуждали то, что они считали осквернением священного образа царя. В официальном органе Святейшего Синода епископ Никон порицал печатание рядом с изображением царей номинальной стоимости марки, принижающее благочестивых царей, которых почитает народ. Хуже того, писал он, “сии Царские портреты пачкаются почтовым штемпелем, как будто ради вящего над нами поругания”. Никон задавался вопросом, в России ли еще он живет, “или же пришел жид и покорил наше царство”. Газета “Земщина”, печатный орган крайне правого “Союза русского народа”, указывала, что по закону за осквернение образа императора полагаются каторжные работы. Многие почтмейстеры отказывались осквернять лицо царя почтовыми знаками и оставляли марки непогашенными. Правительство приостановило выпуск серии в феврале 1913 года, но возобновило его позднее в том же году. <...>

Трехсотлетие династии стало также поводом для массового выпуска сувениров с портретами членов царской семьи. Количество и ассортимент образчиков “китча”, предназначенных для народных празднеств, порождало сомнения у чиновников министерства двора, но, очевидно, не у императора или императрицы. Министерство получило заявку на производство разнообразных предметов обихода с портретами императорской семьи, в том числе подносов, бонбоньерок, металлических шкатулок, фарфора и календарей. “Помещение портретов Высочайших особ на предметах, имеющих утилитарный характер, обычно не дозволяется”, – был ответ чиновника придворной цензуры на одну из таких заявок. Все подобные запросы, тем не менее, удовлетворялись, иногда с некоторыми ограничениями, как в случае с запросом на продажу платков с портретом царя. Цензор разрешил выпуск таких платков, “но с тем, чтобы размер сих платков не подходил к платкам носовым”. (А с клеенкой, которую в русском застолье обязательно заблюют, цензура просто недодумала! – А. Ч. ) <...>

Особую икону в память трехсотлетия династии Романовых, Синод утвердил в декабре 1912 года. На иконе были изображены лики всех святых, чьи имена носили правители Дома Романовых. Она выпускалась в большом формате, подходившем для церквей, школ, государственных и частных организаций, и в малом формате — для частного употребления. Киот, оклад иконы мог быть деревяным, мраморным или серебряным. Редактор “Сельского вестника” П. П. Зубовский утверждал, что это был самый популярный сувенир к трехсотлетию династии ».

Клеенка (не столь важно, была ли такая на самом деле выпущена, или это гротеск Крюкова) и есть пародия на эту икону.

Реакция старика Мелехова на клеенку с августейшими особами – типичная реакция традиционно настроенного россиянина на затеянную в 1913 году чиновным аппаратом (и прежде всего самим царем) десакрализацию монаршего образа. Потому-то злополучная клеенка и становится датирующим признаком.

В 1912-м автор только что начатого романа не знал, что война начнется в 1914-м. А когда началась, оказалось, что года мирной жизни Григорию не хватало, чтобы и Аксинью соблазнить, и из дома уйти, и у Листницкого послужить, и дитя принять, и попасть в армию еще до начала войны. Потому осенью первого военного года (или несколько позже) автору пришлось сдвинуть хронологию на год: так из 1913 года герои попали в 1912-й. И, конечно, анахронизмы, пусть и малозаметные, в тексте остались.

Следовательно, даже первая часть романа не была окончательно отредактирована автором.

Косвенно перенос действия на год раньше подтверждается и тем, что во второй части есть временной провал между августом и концом декабря 1913 года (между главами XX и XXI).

И при этом глава I второй части содержит иньско-июльские анахронизмы (а дело уже в конце лета и даже в начале осени).

Эта глава (с. 1–6 «черновиков» второй части) – история рода Моховых, донос Владимира на вальцовщика Давыдку, описание быта Моховых и кружка «просвещенного» купца, держащего в кулаке весь хутор.

Но на с. 1 (47) стоит номер главы – 14 (исправлено на 1). Видимо, это XIV глава второй части и ее-то и надо ставить между главами XX и XXI. Тем более, что на с. 3 (49 по первой, неизвестной нам редакции) сказано, что гимназист Владимир « с сестрой недавно  приехали на летние каникулы и он, как всегда, с приездом пошел на мельницу посмотреть, потолкаться… ». Но тогда это никак не конец августа, а конец июня или начало июля.

Алексей Неклюдов, сославшись на Льва Колодного, указал, что имеется в виду глава первой части, ведь здесь после главы XIII (начинается на с. 50, изначально 38) идет сразу глава XVII (с. 55, начально 51). Кроме того, по первой пагинации глава XIII первой части заканчивается на с. 46  (ныне 54), а на с. 47 как и положено начинается глава XIV, перенесенная затем в начало второй части.

Итак, листы переставлены: страницы 1–6 первоначально были 47–52, о чем и свидетельствует старая пагинация.

Вспомним, как Мохов  по доносу своего сына Владимира увольняет вальцовщика Давыдку. При этом « Сергей Платонович на прохладной кожаной кушетке перелистывал июньскую книжку “Русского Богатства” » (с. 118–119). Но в «черновике»: «… перелистывал майскую книжку “Русского Богатства” » (2/5).

То, что первоначально это страница не 5, а 51, и говорит о том, что по начальной версии имеется в виду майский номер журнала за 1912 с повестью Крюкова «Офицерша» (№№ 4 и 5). Позже, когда автор перенес начало романа в 1913 год, чтобы сохранить сфрагиду пришлось править и ссылку на номер журнала. (В №№ 4–6 «Русского Богатства» за 1913 опубликованы куда более рифмующиеся с описанной в ТД ситуацией очерки «В глубине». И именно в июньской книжке помещен очерк «Новое», где описан «прототип» и современник Мохова купец Мятлов, тот, о котором в романе Мохов и читает у Крюкова.)

На необходимость другой перестановки обратил мое внимание Андрей Макаров. Речь о II главе первой части, (рыбалка старика Мелехова и Григория, продажа сазана Моховым и знакомство Митьки Коршунова с Лизой). Там анахронизмы в том, что в первой половине мая девушка лакомится клубникой (в рукописи малиной), а Пантелей Прокофьевич отчитывает сына за шашни с Аксиньей, хотя они еще и не начинались.

ТИХИЙ ДОН. СТРУКТУРА ПЕРВЫХ ДВУХ ЧАСТЕЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ – с. 9

глава

время

I

середина

XIX века

У Прокофия Пантелеевича Мелехова рождается ребенок от пленной турчанки. Назван Пантелеем.

* * *

У Пантелея два сына и дочь-подросток.

II и * * *

ГЛАВА ДОЛЖНА СЛЕДОВАТЬ ПЕРЕД

НЫНЕШНЕЙ  IX ГЛАВОЙ

(перестановка аргументирована С. Л. Рожковым)

<Троица>

Пантелей Прокофьевич едет с сыном Григорием на рыбалку.

* * * Рыбалка. Поймали сазана. Объяснение отца с сыном. Митька Коршунов. Братья Шамили. Купец Сергей Платонович Мохов и его дочь.

III и * * *

Май <1912>

По просьбе матери Григорий будит Степана и Аксинью Астаховых.

* * * Проводы казаков в майские лагеря. Григорий говорит с Аксиньей.