Необыкновенные приключения Фаддея Балакирева (сборник)

В ту же секунду его выстрелило в воздух, как ядро из катапульты, – так сильно было давление пара, собравшегося в лодке за время наших спасательных работ.

Мы бросились на ходовой мостик, чтобы попытаться спасти боцмана. Я уже стал стаскивать с себя ботинки.

Но Кутерьмин, еще находясь высоко в воздухе, замахал мне руками:

– Не надо! – кричал он что есть силы. – Не над-да-а-а!.. Ошпа-а-ри-те-е-есь!

Только теперь мы обратили внимание на то, что над морем стоит густой и горячий туман. Одновременно всем нам почудилось, что где-то поблизости варится превосходная уха. «Начинаются голодные галлюцинации!» – подумал я с горечью.

Кутерьмин уже подплывал к лодке. Лицо у него было распаренное, красное, как после бани.

Он поднялся на борт, отряхнулся и первым делом скомандовал:

– Василий, ведро! Капитон, накрывай на стол!

Когда Василий принес ведро, Кутерьмин нагнулся и зачерпнул им забортной воды. Она была непривычно густая, дымилась и вкусно пахла ухой.

– Ничего удивительного, – объяснил Кутерьмин. – Мы попали в горячее течение Гольфстрим. Я в нем только слегка ошпарился. А для рыбы достаточно жарко, чтобы получилась самая настоящая уха.

– А лавровый лист? – спросил я. – Откуда посреди Атлантического океана лавровый лист?

Это оставалось для нас загадкой, покуда мы не вернулись в Кутаиси. Здесь, швартуясь у старой торговой пристани, я случайно узнал, что в том районе, где мы терпели бедствие, за день до нас пошел ко дну американский пароход, везший в Грецию, в порядке экономической помощи, пять тысяч тонн лаврового листа.

Как греки обошлись без американского лаврового листа – уму непостижимо.

В подземных глубинах

У кого бы узнать, чем наш знаменитый путешественник Н. М. Пржевальский кормил свою лошадь? Второй год бьюсь над этим.

Для меня этот вопрос далеко не праздный. Дело в том, что в прошлом году, в бытность мою в Средней Азии, обратил я внимание на красивую молодую лошадку с пышной гривой и хвостом до копыт, а сама такая беленькая, какими бывают только жеребята, за которыми очень хорошо ухаживают. Я погладил ее шелковистую холку, скормил ей бутерброд с чайной колбасой и отпустил обратно в колхозное стадо. В общем, как будто ничего особенного? Представьте же себе мое удивление, когда оказалось, что это была лошадь Пржевальского!

Если учесть, что Николай Михайлович скончался в 1888 году, и даже предположить, что его лошади тогда было всего два года, сейчас, в 1958 году, ей должно быть не меньше СЕМИДЕСЯТИ ДВУХ лет! Семьдесят два года и так превосходно сохраниться!

А моя Тетка, которой я так много обязан, с трудом дотянула до двадцати восьми, хотя я ухаживал за нею по самому последнему слову ветеринарной науки. Ах, какая это была лошадь! Редкой души, поразительной выносливости и отменного ума.

Во время одного из моих путешествий она дважды спасла мне жизнь.

Как-то, тому лет шесть назад, совершал я верхом небольшую прогулку по степным раздольям Южного берега Крыма и ночью вдруг провалился в одну из самых больших угольных шахт. Добыча в ней прекратилась еще до революции, и поэтому никто ее не охранял.

Вы скажете: провалиться верхом на лошади в шахту глубиной в четыре с половиной тысячи метров и остаться целым и невредимым – невозможно.

Смотря на какой лошади.

Моя Тетка с детства была приучена падать с любой высоты обязательно на ноги, как кошка. Это спасло и ее и меня от верной гибели. Однако, не успел я еще как следует нарадоваться по поводу того, что не разбился в лепешку, как понял, что особенно радоваться, собственно говоря, нечему. Ведь мы оказались в ловушке. Кругом было темно, хоть глаз выколи, и холодно. Поистине собачий холод. Да и немудрено: попробуй спуститься в самый раз-обыкновенный подвал, – насколько в нем прохладней, чем на улице! А ведь мы очутились с Теткой не в подвале, а на дне шахты глубиной в четыре с половиной километра.

Я проплутал на своей верной лошади несколько часов по запутанному лабиринту штолен, штреков, терриконов и гезенков, и нас стал не на шутку терзать голод. Только там, на дне этой проклятой шахты, я понял глубокий смысл поговорки: «Голод не Тетка». Тетка своим бодрым ржаньем и ласковым пофыркиванием старалась поддержать во мне уверенность в скором спасении, а голод мучил нас все злее и злее.

Так в бесплодных скитаниях в густом мраке мы провели двое суток и одиннадцать с половиной часов. Признаюсь, я бы давно свалился с ног, если бы мне пришлось проделать этот адский путь пешком, а не в седле.

Но время брало свое. Я чувствовал, что силы и нервы мои уже на исходе, когда Тетка внезапно остановилась и стала лизать стену штрека. Лизнет, повернет ко мне свою умную голову и ласково фыркнет, как бы приглашая последовать ее примеру.

Я лизнул и не поверил своему языку. Лизнул еще раз, третий, четвертый, чувствуя, как с каждым разом силы мои прибывают.

Я зажег единственную оставшуюся у меня спичку и увидел, что стены штрека сверкают алебастровой белизной. Как вы уже сами, наверно, догадались, штрек был проложен в мощном пласте каменного сахара!

Мы спасены: перед нами фактически безграничные запасы вкусного, сытного и высокопитательного белкового вещества.

Но это было еще не все. Теперь мы получили первоклассный ориентир в наших печальных странствованиях.

Ведь если каменная соль откладывается в результате просачивания сквозь морское дно соленой морской воды, то каменный сахар?.. Ну, конечно же, каменный сахар откладывается в итоге просачивания сквозь речное дно сладкой речной воды. Значит, раз мы в пласте каменного сахара, следует понимать, что над нами протекает река – и не малая. От ручья много сахару не осядет.

Теперь мы уже знали, в каком направлении искать выход из нашей шахты. Надо было только держаться пласта, время от времени полизывая невидимые стены штрека, чтобы удостовериться, что мы не сбились с пути. Спустя несколько часов по довольно крутому гезенку я выехал на залитую солнцем равнину. Совсем рядом плескались голубые волны Южного Буга. Мы были где-то неподалеку от Джанкоя.

С тех пор для Тетки не было большого лакомства, чем кусок сахару. От Тетки любовь к сахару постепенно перешла и ко всем другим лошадям Средне-Русской возвышенности.

Вот какая эта была лошадь!

* * *

Итак, дорогие читатели «Костра», сегодня мы встречаемся с вами последний раз. И это вовсе не потому, что мне больше не о чем рассказать. О, нет! Я мог бы рассказать еще десятки – да что десятки! – сотни удивительнейших историй.

Но с тех пор, как я начал печатать в «Костре» свои записки, в редакцию каждый день приходят письма. Письма, в которых мне указывают на десятки грубейших ошибок. Подумайте, каково читать эти письма мне – Фаддею Ивановичу Балакиреву, самому правдивому человеку на свете! Да, я рассчитывал на помощь читателей, я знал, что в моих записках попадется одна-другая ошибка, но чтобы столько ошибок… Сначала я сердился, кидался к справочникам, листал географические атласы, и, увы, каждый раз убеждался в своей неправоте. Тогда я писал новую главу, надеясь, что теперь-то все обойдется благополучно. Но журнал выходил в свет, и повторялась старая история.

Вот поэтому, скрепя сердце, я решил больше не печатать свои записки. Пусть читатели так и не узнают о многих интереснейших происшествиях, но зато уж никто не посмеет упрекнуть меня во лжи. Разумеется, я был бы крайне несправедлив, если бы не отблагодарил достойным образом своих юных помощников. Впрочем, терпение. Скажу только по секрету, что фамилии тех, кто внимательно прочел мои записки от первой до последней строчки и прислал наиболее остроумные и правильные ответы, будут помещены в одном из номеров «Костра» за будущий год.

Ваш Ф. Балакирев.

Из рассказов про Тритутика

(сказки)

Волшебная щека

Мальчика звали Ваня, девочку – Наташа. Они сидели на подоконнике и смотрели на улицу. За окном шумел сильный дождь.

В комнате было почти совсем темно, но Ваня не позволял зажигать огня. Ему так больше нравилось: лучше было видно, что делается на улице. А Наташе не особенно нравилось сидеть в темноте, но спорить с братом она не стала. Ей не хотелось, чтобы он называл ее трусихой. Она весной перешла во второй класс и считала себя уже довольно взрослой девочкой.

Разговор шел о мышах.

Ваня сказал:

– У нас в третьем классе, никто не боится мышей.

Наташа говорит:

– А всё-таки они противные.

Ваня говорит:

– Мало что противные! Вот поймаю мышь, схвачу за хвост и буду тебя нарочно пугать, пока не привыкнешь.

Наташа говорит:

– Скажите, пожалуйста, очень мне интересно к ним привыкать!

Ваня говорит:

– А вот тогда и увидим, интересно или неинтересно.

Наташа говорит:

– Вот хорошо, что у нас нет мышей. А то с тебя бы сталось!..

Ваня говорит:

– Найдётся мышь, будьте уверены!

Вдруг оба слышат: что такое? Будто бы мышка скребётся.

Ваня говорит:

– Ага, что я говорил! Вот мы её сейчас поймаем!

Он соскакивает с подоконника, прислушивается и слышит, что мышь скребётся в папином чемодане.

– Вот тебе и на! – говорит Ваня. – Мышь-то в чемодане! Сейчас я сбегаю на кухню за Муркой, а ты, смотри, не раскрывай чемодан, а то ещё мышь удерёт!

Наташа говорит:

– Очень мне надо раскрывать чемодан с мышами!

Вот прибежал Ваня из кухни с Муркой под мышкой. Мурка мурлычет, потягивается. Потом услышала, что в чемодане кто-то скребётся, и приготовилась прыгать на мышь.

Ваня говорит:

– Внимание, открываю чемодан!

Открывает чемодан – никаких мышей не выскакивает.

Ваня говорит:

– Вот тебе и на! А мышь где?

Мурка видит – ложная тревога, махнула лапкой и ушла к себе на кухню.

Ваня говорит:

– Тогда я закрываю чемодан. Наверное, нам послышалось.

Только стал закрывать, вдруг кто-то кричит из чемодана:

– Я не мышь Я не мышь! Я – Тритутик!

– Кто?

– Тритутик!

– А что такое Тритутик? В первый раз слышу про Тритутика! Ты где?

– В чемодане! Я в галстуках запутался.

Ваня моментально разворошил чемодан и видит: действительно, барахтается в двух отцовых галстуках вихрастый человечек с хитрой-прехитрой физиономией. Ростом чуть побольше спичечного коробка. На ногах сандалии. На голове кепка большущая, по самые уши. А сзади у него из коротких штанишек хвост выглядывает. Пушистый, длинный, как у лисицы. Но чёрный.

Вылезает человечек из чемодана и говорит:

– Ну, теперь вы видите, что такое Тритутик? Давайте познакомимся и будем друзьями!

Наташа говорит:

– Тогда я слезаю с подоконника. А то я испугалась. Я думала, что это какая-нибудь мышь или даже крыса.

Ваня говорит:

– А вот я ни на столечко не испугался. У нас в третьем классе никто ничего не боится.

Только он сказал эти слова, Тритутик как застонет, как схватится за щёку! Её сразу стало раздувать, и она стала в два раза больше всей его головы.

Ваня с Наташей в один голос:

– Что с тобой, Тритутик? У тебя правую щёку ужас как разносит!

Тритутик говорит:

– Наверно, только что кто-то из вас здорово соврал. Как только кто-нибудь при мне соврёт, сразу у меня щёку раздувает и боль невозможная.

Наташа руками всплеснула:

– Бедненький! И долго это продолжается?

– Покуда тот, кто соврал, не признается, что сказал неправду.

Ваня говорит:

– Наташка, признавайся!

Наташа говорит:

– Я ещё, по-моему, сегодня не врала.