Антология советского детектива-19. Компиляция. Книги 1-28

— Любой корабль в море без руля и без ветрил не поплывет, сынок, ты это знаешь. То есть без курса и без команды. И зачем капитану призывать свою команду к послушанию, если она и так дисциплинированна, сознательна и прекрасно выполняет свою работу? А ей, в свою очередь, никто не угрожает извне. Другое дело, что…

— Ну, ясно, ясно! — Сергей махнул рукой. — Шпионы, разведчики, контрабандисты… Кто там еще?

— Нарушители государственной границы, похитители оборонных секретов, валютчики, организаторы преступных вооруженных группировок… Что еще? Хватит, пожалуй, чтобы убедить тебя, сын, что все это — защита безопасности народа, и уж если и приходится применять насилие, то только к тем, кто этого заслужил.

Сергей смутился. Но ненадолго. Уже в следующую минуту лицо его было безмятежным.

— Да, па, правильно ты все говоришь. Но мало кто видит вашу работу, мало кто ее чувствует. Потому так и говорят, пишут.

— Может быть, ты и прав, сынок. Но, как говорится, служим не ради славы. И ты ведь не за славой в Афганистан рвался.

Самолет накренился, меняя курс, солнечные пятна из иллюминаторов переместились внутрь салона, легли на лица пассажиров, сидящих справа. Сергей отодвинул шторку, смотрел вниз, на далекую заснеженную землю, сердце его взволнованно билось. «Домой-домой!» — отстукивали часы на руке.

«Сынуля лет на пять повзрослел, — думал Виктор Иванович, откинувшись в кресле и прикрыв глава. — Афганистан не прошел для него даром. И узнал много, и пережил. А рука… ничего, сынок, рука оживет. Специальная гимнастика, ванны, уколы… Все Что нужно мы с матерью добудем. Лечись только прилежно».

Насмотревшись на землю, Сергей повернулся к дремлющему отцу, спросил:

— Па, ты извини за такой вопрос… Светлану когда-нибудь видел? Встречал?

Виктор Иванович открыл глаза, сел поудобнее.

— Да. встречал. Поздоровались, разошлись по своим делам. — Он помолчал, размышляя, стоит ли говорить большее? Решил, что стоит. Слова выбирал тщательно. — Сынок, дорогой! Забудь ты эту девушку, она, на мой взгляд, недостойна тебя. Через два месяца, как ты ушел в армию, выскочила замуж, у нее теперь ребенок. Воспитывает сама… Она никогда не спрашивала о тебе, хотя я видел ее не раз — и с париями, и одну, с ребенком. Она часто приходит гулять со своей девочкой в наш сквер. Отдохнешь, поступишь учиться, в институте много будет других девушек…

Сергей вежливо слушал, не перебивал. Смотрел прямо перед собой, думал. Руки его лежали на груди сцепленными, он шевелил пальцами. Какие мысли были сейчас в его голове — кто знает!…

Всю оставшуюся часть пути отец с сыном не разговаривали, думали каждый о своем. Самолет шел уже на снижение, земля заметно приблизилась, расстилались внизу заснеженные просторные поля и леса, выделялись ярко-белые петли застывших рек. На небе по-прежнему не было ни облачка, январский день сверкал холодным солнцем, а мириады солнц рассыпались внизу, были в каждой снежинке, в блестевшем от льда шоссе и вспыхивающих автомобильных стеклах, в оцинкованных крышах дачных домиков и стеклянных шарах посадочных огней… «Ил», сердито трясясь, бежал через минуту-другую по бетонке, мимо других самолетов, мимо знакомого двухэтажного здания аэропорта с белыми большими буквами на фронтоне — ПРИДОНСК.

— Дома, сынок, приехали, — оказал дрогнувшим голосом Виктор Иванович.

Сергей глянул на него влажными глазами, кивнул.

В распахнутую широкую дверь самолета хлынул морозный свежий воздух, от которого закружилась голова, и Русанов-младший невольно ухватился за поручень трапа. Беленькая, в форменном синем пальто стюардесса стояла сбоку двери, провожала «афганца» ласковым, подбадривающим взглядом: ничего, мол, солдатик, все у теба будет хорошо, желаю тебе здоровья!

Сергей улыбнулся девушке, пошел по ступенькам трапа вниз, жадно, полной грудью, вдыхая воздух родной земли. Он и сам наконец поверил, что все самое страшное позади, что остается лишь вспоминать чужие коварные горы, и треск автоматных очередей, и стоны раненых парней…

Ступив на землю, Русанов-младший шагнул чуть в сторону, присев, взял здоровой рукой пригоршню снега, поднес его к глазам, к Лицу.

— Пахнет, — сказал он отцу. — Да вкусно как!

— Ну, пошли, сынок, пошли, — растроганно проговорил Виктор Иванович, — Мать там заждалась.

Глава тринадцатая

Расправиться с судьей Букановой Генка Дюбель решил этим же летом. Ненависть к судье окрепла, была выношена в колонии и теперь требовала выхода, реализации. Наставник его, Васька Локоть, за годы совместной отсидки потихоньку не только обучил Генку (теоретически, конечно) подрывному делу, но и просветил его по части уголовного законодательства. При нем всегда был потрепанный Уголовный кодекс РСФСР, в разговорах с лагерным начальством он сыпал статьями, как горохом из рукава, и в спорах клал это начальство на обе лопатки. Васька, подробно изучив дело Дюбеля, внушил ему, что тот сидит лишние два года, Буканова-де превысила свои права и преступила закон, так как факта кражи досок со стройплощадки не было, а солдата-стройбатовца Генка шваркнул прутом непреднамеренно, а в процессе борьбы, хотя и превысил пределы необходимой самообороны. Выходило, что по одной статье Буканова осудила всего лишь за намерение совершить преступление, а По другой — якобы за умышленное тяжкое телесное повреждение. Хотя, какой умысел был со стороны Дюбеля? Никакого. Бить солдата он не собирался, ему нужны были доски, и если бы этот козел не стал мешать, то и череп его остался бы целым. Да и напал солдат первым, стал вырывать доски из рук Дюбелева, всячески оскорблял — что же тому оставалось делать?

В общем, укатала тебя Буканова, укатала, твердил Локоть Генке. Дураком будешь, если промолчишь. Подавай петицию в Верховный суд, пусть пересматривают.

Но Генка никуда писать не стал, а дал себе слово — Букановой отомстить.

Несколько поправив с помощью Боба свое материальное положение, Дюбель стал не спеша готовить взрывное устройство. Дома, у матери, нашелся старый будильник, которым по ветхости уже не пользовались, но он еще мог сослужить службу. Батарейки свободно продавались в магазинах, а порох нашелся у Игорька Щеглова — отец его занимался охотой. Начинить же посудину кусочками гвоздей, острыми железками, битым стеклом — раз плюнуть. Главное в этом механизме — электрическая цепь, часы, которые замкнут контакты в нужное, установленное наперед время.

Со взрывным устройством, которому Дюбель дал название «Привет с того света», он возился недели две. Сидел дома запершись, железки свои от матери прятал, да и со Щеглом не особенно откровенничал. Сказал Игорьку, что порох ему нужен для одного кореша, тот тоже охотник, а в магазинах сейчас шаром покати, ни хрена нет.

Мина получилась мощной и надежной, хотя и несколько громоздкой, но в «дипломат» или в портфель вполне вмещалась. Генка провел несколько предварительных испытаний, без пороха. В установленное время электрическая спиралька накалялась, и стоило сыпануть на нее даже несколько крупинок пороха, как они тут же алчно и охотно вспыхивали. Дюбель завороженно смотрел на огонь, а воображение рисовало уже предсмертные стоны и муки судьи Букановой. Пусть помучается, пусть. За всех несправедливо осужденных, а таких только в его колонии — половина. Все жалуются на строгость безжалостных, бессердечных судей. И он, Генка, отомстит за всех. Жаль, никто об этом, пожалуй, не узнает: язык нужно держать за зубами. Да и сама Буканова, скорее всего, не поймет, что же с ней приключилось и за что ей выпала на этом свете такая кара. Но это неважно — важен результат. Это только дурак, самоубийца, явился с отнятым у мента-сержанта пистолетом и прикончил в Москве прокурора. Он, Дюбель, сделает все по-умному. Есть тысячи способов отомстить, надо только подобрать подходящий. Он выберет момент, подсунет Букановой взрывное устройство — и прими, Боже, рабу свою!…

Начал Дюбель с телефонной книги. На главпочтамте он спер служебный «Справочник», посидел с ним в скверике, полистал, нашел нужный раздел. Потом, из неказистой будки, стоявшей в конце переулка, позвонил в канцелярию районного суда, в котором получил срок, вежливо, измененным голосом спросил: работает ли еще судья Буканова и как попасть к ней на прием?

Раздраженный девичий голос в трубке ответил, что у Галины Андреевны есть свой телефон, такой-то номер, звоните напрямую. Но, кажется, она сейчас на заседании. Алло! Вы слышите?

— Слышим мы, слышим, — ухмыльнулся Дюбель, кинув трубку.

Он постоял возле телефона, поразмышлял. Так-так. Значит, эта самая мадам Галина Андреевна жива-здорова и продолжает отправлять за решетку таких, как он, Генка. Ладно. Информации маловато, но она все же есть.

Надвинув на глаза кепчонку, Дюбель отправился к зданию суда. Невинной, гуляющей походкой прошелся туда-сюда по улице, потолкался у входа, послушал граждан свидетелей — по какому поводу они так разоряются. Оказалось, возмущены задержкой начала судебного процесса — отпросились с работы, пришли к назначенному часу, а тут…

Подкатил наконец «черный ворон», серая, с решетками машина, из нее по одному вывели каких-то перепуганных парней, конвой из семи или восьми солдат покрикивал на них, торопил. Да-а, знакомая картина. Из этих дверей многие из парней выйдут уже осужденными, Буканова постарается. И ждет их потом крепкий «Столыпин», дальняя дорожка и вонючий казенный дом. Эх, горемыки!

Генка отошел в сторону, сел на лавочке под раскидистым старым тополем, наблюдал. У здания районного суда с треснувшей черной вывеской стояли несколько легковушек, к ним Дюбель и приглядывался. Он задал себе вопрос: а нет ли среди этих машин собственности Букановой? Судья, надо думать, человек состоятельный, может позволить себе купить личный транспорт для поездки на работу и по другим делам. Не то что он, Дюбель. Деньжата хоть и есть сейчас, но это на несколько дней, а потом снова, наверное, надо звонить Бобу…

Да, хорошо все сошлось бы, если бы у судьи Букановой была машина. Открыть багажник и положить в него «Привет с того света» не составляет особого труда — минутное дело. Конечно, он, Генка, не стал бы лезть на рожон, открывать багажник под окнами суда. Судья ездит по магазинам, может быть на дачу, в поликлинику, на рынок или в парикмахерскую — да мало ли куда бабе понадобится съездить! Можно изучить маршруты, это дело двух-трех дней. Но сначала нужно установить, есть ли у Букановой машина.

Карандашиком Генка переписал номера машин легковушек и на следующий день снова позвонил в канцелярию суда, той самой раздраженной девице (не иначе замуж никто не берет, оттого и злая такая), сказал, прикрывая рот рукой и изменив голос:

— Это со станции техобслуживания звонят, здравствуйте, девушка.

— Здраст… — буркнули на том конце провода.

— Понимаете какая история… Тут у нас недавно, на той неделе, ремонтировалась машина «Москвич», бежевого цвета, помер… — Генка глянул в свою бумажку, сказал цифры.

— Ну и что? — нетерпеливо спросила девица. — И-то тут при чем?

— Фамилия у меня неразборчиво записана… То ли Бакланова, то ли Бананова… Но место работы четко: народный суд вашего района. Нужно сделать перерасчет, сумма оплачена неправильно.

— У нас есть судья, Буканова, но машины она не имеет. Не на что нам покупать машины, уважаемый! — девица бросила трубку.

Нет так нет. Тоже информация. Но жаль, что нет. Не попрешься же с «Приветом…» на квартиру к судье. Мол, добрый вечер, дорогая Галина Андреевна, сколько лет, сколько зим не встречались мы с вами, и в местах довольно отдаленных от Придонска все-таки по народным судьям скучаешь. Так что прошу приветить и из квартиры меня не выталкивать, а вот вам гостинец от всех несправедливо осужденных, чтоб другим судьям неповадно было…

Это, конечно, глупость — вот так-то, нахрапом. А если «помусолить мозги», как любил выражаться Локоть, поискать варианты, то можно что-нибудь н путное придумать.

Да, на квартиру можно пойти, но под видом газовщика, слесаря, телефониста, представителя санэпидстанции; «Крыски-мышки есть? А комары? Ах, только сонная кошечка? Нельзя ли взглянуть, не больна ли она?» Короче, тары-бары развести и незаметно портфельчик с часиками оставить где-нибудь на кухне, под раковиной или под столом. Но и этот вариант не самый лучший. Во-первых, можно напороться на саму Буканову, и она может его опознать, почувствует неладное; во-вторых, если вариант с «крысками-мышками» и пройдет, то все равно «часики» оставить незамеченными не так-то просто… Нет, надо придумать что-то еще.

Несколько дней подряд, переодевшись и нацепив темные очки, Дюбель исправно, как на работу, ходил к зданию суда, наблюдал за Букановой. Судья была все та же: седая, с неприступным гордым видом, решительная и строгая. Торопливо входила по утрам в здание, в обеденный перерыв вышагивала с другими женщинами к соседней столовой, вечером садилась в автобус и ехала домой, в центральную часть города. После работы не гуляла, выходные провела дома. С кем она живот, Генке выяснить пока не удалось.

Дюбель бросил слежку — она мало что дает. Нужно подбираться к судье с другой стороны. Но с какой? Судя по всему, Буканова работает последний год перед уходом на пенсию, дачи и машины у нее нет, она, надо думать, домоседка. Ходит, наверное, в кино или в театр, но опять же — на людях.

Генка сидел в беседке детского парка «Ласточка», на берегу городского водохранилища, покуривал, лениво оплевывая, лениво же наблюдал за купающимися ребятишками. Лето было в разгаре, жара стояла под тридцать, неплохо бы и самому окунуться. Но плавок на нем не было, а идти за ними домой неохота. Да и Татуировка эта!… Стоит только снять рубашку, тут же вперятся в тебя десятки любопытных глаз. «Глянь, фрайер! Ух, разрисован-то!… В тюряге, наверное?» — «А где ж ты думал? Им там делать нечего, вот и колют русалок да финки, друг дружку устрашают…» Провалился бы Локоть со своими «художествами». На пляже теперь делать нечего. Так, поваляется иногда он, Дюбель, с Игорьком и его малолетними корешами где-нибудь в тенечке, в укромном уголке за ивами…

— Но куда же подложить этой бабе «Привет…»? — вслух подумал Генка и матюкнулся от злости. Вот задачка-то, с одним неизвестным. Есть чем, есть кого, а негде. Черт бы ее побрал! Когда мастерил мину, думал — все просто будет. А теперь ломай голову. По почте, что ли, послать? Но когда это посылка дойдет? И часы всего сутки ходят.

Нет, по почте не годится. Нужно другую конструкцию придумывать. Опять чего-то мастерить, детали искать. Да и посылку может не сама Буканова открыть… Да, смысла нет…

Разморенный жарой и бездельем, Дюбель задремал в беседке, на широкой, крашенной зеленой краской скамейке. Он совершенно не беспокоился о том, что кто-то к нему может подойти и, скажем, утащить снятые со вспотевших ног кроссовки. Татуировка на руках и груди сразу скажет потенциальному вору: такого лучше не трогать.

Проснувшись часа через два, под вечер, Генка вспомнил о своих мучительных размышлениях, злость снова овладела им, и он решил, что хватит ломать голову — надо пристукнуть судью в подъезде, и все дела. Подъезд у нее в доме крайний, лавочки у входа нет, бабки не сидят, рядом с дверями — густой кустарник. Шагнул с порожка — и нет тебя.

Но наутро, одумавшись и остыв, Генка умерил свой пыл — этот террористический акт не годился, глупо. Скрыть следы не удастся, скорее всего, удар ножом может быть не смертельным, поднимется шум-гам, далеко и не убежишь. Нет, надо рассчитаться с судьей с помощью «адской машинки» — она сама сделает то, что нужно. Ни одна душа не знает, что он, Дюбель, сделал взрывное устройство, что решил отомстить Букановой. А потом — пусть ищут. Кого искать? Где?

Повеселев от этой обнадеживающей мысли, Генка снова отправился к телефону-автомату, решив, что будет периодически позванивать в суд по разным номерам, глядишь, повезет еще с какой-нибудь нужной для него информацией. И ему действительно повезло.

Он набрал номер Букановой, решив, что просто послушает ее голос, но случилось чудо: включился еще какой-то абонент. Мужчина попросил Галину Андреевну, и Дюбель стал невольным слушателем их разговора.

— Галина Андреевна? Здравствуйте. Это Александр Николаевич. Алло!… Что-то плохо слышно.

— Я слышу вас хорошо, Александр Николаевич, Здравствуйте.

— Как поживаете, Галина Андреевна?

— Ой, не спрашивайте. Устала ужасно. Дела одно страшнее другого. В апреле убийством занималась, сейчас — групповое изнасилование. Предварительное следствие проведено плохо, много неясного, свидетели путаются в показаниях, потерпевшая молчит, видно, напугана родственниками насильников. Дело вернула на доследование, придется, видно, заниматься им после отпуска.

— А когда собираетесь? Куда едете?

— Скоро. С первого августа. Билет на поезд уже в кармане, путевку тоже достала. Поеду к морю, устала за год.

— В Сочи?

— Нет. Под Краснодаром есть Джубга, может слышали?

— Не только слышал, даже бывал. Место — прекрасное.

— Ну вот. А я там не была… Да кто это сопит в трубку? Алло? Александр Николаевич, вы слышите? — встревожилась Буканова. — У меня такое ощущение, что кто-то нас подслушивает.

Мужчина засмеялся.

— Да пусть слушают, Галина Андреевна. У нас с вами такой тайный разговор, что только для Скотленд-Ярда и интересен. Но я вам все же перезвоню сейчас.

— Да, пожалуйста, Александр Николаевич, — Буканова положила трубку.

Положил свою и Дюбель.

— До Краснодара ты, тетя, не доедешь, это я тебе гарантирую! — сказал Генка прекрасному солнечному дню и грохоту трамвая, который мчался в этот момент по пыльной магистральной улице.

Глава четырнадцатая

…— Итак, Володя, что же мы с тобой имеем на сегодняшний день? — спросил Коняхин своего коллегу, лейтенанта Владимира Кубасова. — Давай еще раз прикинем.

Чекисты только что вернулись с короткого делового совещания, которое провел в отделе Русанов, собирались ехать в таксопарк, к Вячеславу Безруких, готовились к этой встрече. Они узнали, что машина Безруких — на ремонте, что-то случилось у него с подвеской, дня два-три будет стоять в гараже.

— Пожалуй, то же, что и вчера, — со вздохом ответил Кубасов. Он сидел за своим столом, напротив Коняхина, курил, задумчиво глядя на окно, где с самого утра лил настырный нескончаемый дождь. За окном их узкого, на двоих, кабинета было мрачно и сыро, пришлось зажигать «люстру» — лился с поселка, с казенного круглого светильника, рассеянный белый свет. У Кубасова горела еще на столе и зеленая лампа.

Коняхин листал тощенькую папку, стараясь освежить в памяти беседу с таксистом. Прошло уже полгода, звонков от Безруких не было, значит, сбытчика золота он не встречал, тот не объявлялся. А может, и встречал, но не стал звонить чекистам.

— Дело мне кажется дохлым с этим парнем, Валер, — Кубасов поднялся, стал расхаживать по кабинету.

Был он на полголовы выше Коняхина и в плечах пошире, при первом знакомстве производил впечатление медлительного человека, увальня и тугодума, но Коняхин как никто другой знал, какая мгновенная реакция у его напарника, как быстра его мысль и эти вот большие сильные руки мастера спорта по дзюдо. Коняхин не раз убеждался в этом на занятиях по физической подготовке.

— Ты смотри, старик, — продолжал Кубасов. — За полгода — ни одной новой информации о золоте, ни одного нового слитка в городе не появилось.

— Мы с тобой об этом можем просто не знать, Володя, — спокойно возразил Коняхин. — И это в нашей работе большой минус.

— Да, конечно, — не стал спорить Кубасов. — Но никто из моих людей ничего не знает.

— На «Электроне» могут и не знать, если именно там идут хищения, — размышлял Коняхин. — Или были. Мы ведь можем иметь дело с золотом, которое было похищено когда-то, а теперь его реализуют.

— Телефонный звонок был в начале июня, чуть больше месяца назад, — напомнил Кубасов.

— Да-а… Есть что-то, есть. — Коняхин снова углубился в папку. «Что же вы, чекисты, мер не принимаете? — прочитал он в который уже раз телефонограмму. — У нас, на «Электроне», золото воруют…» — На магнитофоне голос звучит очень искренне, убедительно. Не думаю, что это ложный звонок. Скорее, от отчаяния,

— Думаешь, кто-то из их же шайки? — опросил Кубасов.

— А почему бы и нет? Звонок — безымянный, ниточка следствию, сигнал. Человек, видно, понимает, что сколько веревочке ни виться, а конец все равно будет. Может быть, совесть заговорила, может, страх. Мы же пока не знаем, что там у них происходит.

— Но почему звопок нам, а не в милицию? Как думаешь, Володя?

— Трудно сказать. Скорее всего, потому, что человек понимает: золото — валюта. Наша компетенция.

— Тем не менее Русанов и милицию подключил. БХСС. Генерал одобрил.

Кубасов не сказал ничего. Затушил сигарету, стал одеваться. Надел плащ и Коняхин. Спросил у Кубасова: может, зонт взять, смотри как льет? Но оба они пришли к выводу, что не стоит занимать руки, да и дождь вроде бы пошел на убыль, в окне посветлело.

Вышли из здании управления два молодых, неприметных человека, зашагали к троллейбусной остановке.

Славик возился в гаражном боксе со своей машиной. Голова его, в промасленном черном берете, торчала из смотровой, отделанной кафелем ямы. Он поругивал городское начальство, которое вообще перестало смотреть за проезжей частью: дескать, влетел в большую выбоину, полную дождевой воды, погнул рычаг подвески, возись теперь.

Коняхин, присев, поздоровался с таксистом, попросил уделить ему с коллегой несколько минут. Славик охотно вылез, вытер руки, стал рассказывать, как он вез пассажиров по окраинной городской улице, по которой, кстати, и ездил не раз, стал объезжать заглохший отчего-то МАЗ и вкатился в эту колдобину…

Безруких рассказывал, а руки его по-прежнему беспрестанно тискали ветошь и голос был заметно напряжен, взволнован.

— Слава, ты не волнуйся, — сказал Коняхин. — Давай вспомним еще раз, как было дело с этим слитком.

— Ну как, — начал рассказ таксист. — Перед маем было дело. Это я точно помню. Числа двадцать седьмого или двадцать восьмого апреля. Сел ко мне в машину то ли грузин, то ли азербайджанец, я их не могу различить. Попросил отвезти к шинному заводу…

— А где он сел? — быстро спросил Кубасов.

— В центре, у кафе «Гриль». Вот. Довез я его…

— Непосредственно к шинному заводу? — перебил Коняхин.