Все ураганы в лицо

Одно, казалось бы, незначительное событие заставило командующего перейти в общее наступление на четыре дня раньше намеченного срока: сбежал Авалов. 74-ю бригаду пришлось спешно перебросить к Бузулуку. Здесь Авалов был под присмотром Чапаева и Фурманова. Но Авалов бежал. Унес с собой приказ и другие важные документы. Если изменнику удастся перебраться на ту сторону, будет утерян самый важный козырь: внезапность.

28 апреля войска Южной группы перешли в наступление.

Весенняя распутица. Раскисшие дороги, грязь по колено. Ручьи и ручейки, синий вздувшийся лед на речках, в ериках рыхлый, источенный солнцем снег. Ни пройти, ни проехать ни пешему, ни конному. Особенно трудно с артиллерией. Даже пулеметы приходится переправлять в разобранном виде. И то, что было не так давно, показалось всем детской игрой. Когда на тебе сапоги, то еще терпимо; а если изо дня в день месишь холодную, вязкую, как смола, грязь лаптями… Тут — сплошная низина, что ни шаг — речка; а от Бузулука до Бугуруслана, почитай, полтораста верст. Да где его найдешь сейчас, сухое место? Застрял броневик. Его пытаются вытащить сперва верблюдами, потом быками.

— Ну, вы, иропланы, цоб цобе! — подгоняет быков хворостиной красноармеец. — Разве это бугаи? Вот у меня были бугаи: паровоз тащили, ей-бо!

Бои завязались у речки Боровки. Чапаевская дивизия вырвалась на восемьдесят километров вперед, разбила 11-ю дивизию 6-го корпуса, части 3-го корпуса; войска ударной группы обошли Бугуруслан. Противник под напором 26-й стрелковой дивизии оставил город. Шестой корпус белых был уничтожен. Открылась дорога на Белебей. Под Бугульмой Чапаев уничтожил Ижевскую, Оренбургскую казачьи бригады, 4-ю дивизию, взял в плен полторы тысячи солдат и офицеров.

И в это самое время, когда наступление развивалось столь стремительно и успешно, Троцкий предпринял чудовищный маневр: снял Каменева с поста командующего фронтом и уволил его в шестинедельный отпуск. Вместо Каменева поставил «Сципиона Африканского» — генерала Самойло.

— Нужно раздавить выскочку! — сказал Троцкий. — Скомпрометировать, спутать ему карты, расформировать Южную группу. Если он выиграет сражение, нас просто вышвырнут!

— Я его обуздаю. В своем самомнении он погубит всю армию. И я этого не допущу!

Фрунзе со своим штабом находился на передовой, в чапаевской дивизии. Адъютант принес телеграмму.

— Вас срочно отзывают в Симбирск.

— Хотят уволить в отпуск? Соедините с командующим фронтом.

Самойло теперь был убежден, что особенно церемониться нечего: он издал директиву о выводе Пятой армии из состава Южной группы, так как он, Самойло, решил направление главного удара перенести на север от Камы, на левое крыло фронта.

Все это не укладывалось ни в какие рамки. В то время как Южная группа готовится к окружению и разгрому корпуса Каппеля, сосредоточенного в районе Белебея, поступает приказ приостановить наступление. Что это?.. Явное, ничем не прикрытое намерение сорвать оперативный план. Самойло свирепствует:

— Я изымаю у вас Пятую армию, Вторую и Двадцать пятую дивизии!..

Так как Фрунзе и не подумал приостановить наступление, Самойло стал посылать приказы дивизиям и бригадам через голову командующего. Пятая армия за десять дней получила пять директив, в которых менялось направление ее удара. Путаница, неразбериха. И все же Южная группа безостановочно продвигалась вперед. Чапаев, повернув из района Бугульмы на Белебей, разбил части отборного корпуса Каппеля. 17 мая концентрированными ударами Белебей был взят полками 31-й дивизии, генерал Каппель побежал на восток. Все понимали: Бугурусланская и Белебеевская операции сорвали весеннее наступление Колчака. Разгромлены Шестой и Четвертый корпуса, Второй и Третий сильно потрепаны. Белогвардейцы отброшены в восточном направлении на сто пятьдесят верст. Успех! Победа…

И снова вмешался Самойло. На второй день после взятия Белебея приказал:

— Прекратить! Остановиться! Не сметь!..

Через голову Фрунзе он приостановил наступление чапаевской дивизии на рубеже реки Усеня. Фурманов, который теперь стал также биографом и Чапаева, записал:

«Чапаев бранился, все время бранился и выражал неудовольство, преступной считал эту стоянку на Усене…

— Я не устал, не устал! — гремел он, стуча кулаком по столу. — Когда попрошу, тогда и давай, а теперь вперед надо… Враг бежит, «следовано» на плечах у него сидеть, а не отдыхать над речкой…»

Троцкий на этот раз вмешался самым решительным образом. Он выдвинул новый «стратегический» план: наступление на Восточном фронте приостановить, наиболее боеспособные дивизии его срочно перебросить на Южный против Деникина. Хватит, дескать, воевать с Колчаком, пора переключаться на Деникина.

Знают ли о плане Троцкого в ЦК? Знает ли Ильич? Ведь какой бы план Троцкий ни выдвинул, он не может обойти Председателя Совета Обороны.

Да, конечно, в Центральном Комитете и в Совете Обороны должны знать. Не могут не знать. Но Троцкий хитер, изворотлив. Обстановка на фронте беспрестанно меняется, и она, дескать, вносит свои коррективы в первоначальные замыслы. Бугурусланская и Белебеевская операции сорвали наступление Колчака, противник отброшен в восточном направлении. И пока мы вытаскивали нос, увяз хвост: Деникин остановил наступление войск Южного фронта, захватил Донецкую область, Донбасс, почти всю Левобережную Украину, вышел в районе Царицына к Волге. Красная Армия откатывается на север. Вот где сейчас главная опасность! Все это звучало весьма убедительно, и требовалось время, чтобы скрупулезно разобраться в сложившейся обстановке. Есть еще Южный фронт, есть Западный, Украинский, на севере дерется Шестая армия; и у каждого фронта свои самые неотложные вопросы, свои заботы. Никто не мог обвинить Троцкого в преднамеренности. Самойло был честным военспецом, и не его вина, а его беда, что он не обладал дальновидностью Фрунзе. Просто он побаивался ответственности, и именно на это уязвимое место в характере, в общем-то, неглупого, знающего генерала бил Троцкий. И как человек честный, Самойло считал нужным поступить так, как, по его мнению, подсказывает обстановка. Но он мешал Фрунзе довести контрнаступление до конца, вносил путаницу.

…Троцкий всегда пытается запугать, делает страшные глаза. Нужно разоблачить его по пунктам. Успехи на Восточном фронте могут быть сведены к нулю, если не добить Колчака. Конечно же, Центральный Комитет не утвердит план Троцкого. И все-таки голоса с мест значат многое. Важны детали. Ведь Троцкий и впредь будет ставить палки в колеса, запугивать и в верхах, и в низах.

— Мы проявили огромную выдержку. Пора их брать за жабры — и на песок! Будем писать Ильичу. Гусев советует то же, — сказал Куйбышев.

Они написали в ЦК протест. Уберите хотя бы Самойло! Возвратите Каменева. В свою очередь Гусев в пространной реляции изложил свое мнение о методах командования Самойло, стремящегося всеми путями ликвидировать Южную группу. Сергей Иванович, возмущаясь поведением Самойло, грудью прикрывал своею любимца:

«В лице тов. Фрунзе мы нашли совершенно исключительный военный талант, товарища с редкими стратегическими способностями, к которым присоединяются выдающийся организационный талант и крепчайшая большевистская и практическая закалка».

План Троцкого отвергли.

Самойло сняли. Каменев вернулся. Фрунзе и Куйбышев облегченно вздохнули.

— Конфликты на фронте, к счастью, не носят затяжного характера. Иначе нельзя было бы воевать, — сказал Михаил Васильевич.

Фурманов записал:

«Около — Куйбышев, чуть крепит бессонные темные глаза, встряхивает лохматую шевелюру; они советуются с Фрунзе на лету, они в минуты принимают исторические решения, гонят по фронту, по тылу, в Москву — гонят тучи запросов, приказов, советов».

К концу мая войска Южной группы освободили Стерлитамак. Нетерпеливый Чапаев раньше намеченного срока овладел станцией Чишмы. Колчак отошел за реку Белую. Впереди была Уфа.

Уфа… Сейчас она сделалась цитаделью белых. Сюда адмирал стянул все лучшее, что осталось от его войск. Все мосты и переправы были взорваны. Мост через Белую Колчак приказал заминировать. На восточном берегу возводились укрепления. Теперь речь шла не о походе на Москву, а о собственном спасении. Северная группа Восточного фронта командарма Шорина потеснила Сибирскую армию генерала Гайды, форсировала Вятку. Все действия Северной и Южной групп были согласованы. Согласование шло мимо и вопреки Троцкому.

Троцкий, однако, не унимался. Он предпринял еще один маневр: нужно отвлечь внимание от Уфы и привлечь его к Оренбург-Уральскому району. Положение здесь в самом деле сложилось тяжелое. Уральск оказался в блокаде. Оборонявшая его дивизия стояла насмерть, приковывая к себе целую армию белоказаков. Это была та самая Николаевская, где в свое время вспыхнул мятеж… Белоказаки рвались к Волге, в тыл Южной группы.

— Мы предупреждали! Нас не послушались!.. — ликовал Троцкий.

Но, оказывается, и эта возможность была учтена Фрунзе. Куйбышев объявил мобилизацию всех мужчин Самарского уезда, занялся формированием боевых частей и добровольческих отрядов, вооружил их. Уральский гарнизон больше подмоги не просил, поклялся биться до последнего. Связь с ним держали по радио.

— Вы знаете, какую атаку приходится выдерживать мне, и совершенно незаслуженно, со стороны Троцкого по части обеспечения Оренбург-Уральского района, — жаловался Михаил Васильевич командующему фронтом. — Ряд телеграмм Троцкого только нервирует и лишает возможности спокойно и основательно подготовить и провести операцию.

В самый ответственный момент опять поддержал Ильич. Фрунзе получил телеграмму:

«Если мы до зимы не завоюем Урала, то я считаю гибель революции неизбежной. Напрягите все силы».

Троцкого отстранили от руководства операциями на Восточном фронте. Он уехал в Москву.

Значит, судьба революции по-прежнему зависит от того, что происходит сейчас здесь…

Пока адмирал Колчак отсиживался за Белой, Фрунзе разрабатывал план Уфимской операции. Весна была на исходе. На сыртах прыгали желтогрудые овсянки, белые «барашки» на вербах сделались золотистыми, вокруг них роились шмели, зацвел красный паслен. Красноармейцы втыкали в петельки гимнастерок пахучие ветки черемухи.

Времена года для Фрунзе как бы перестали существовать сами по себе. Бесконечно усталый, вымотанный, он воспринимал их сейчас опять же только с оперативной и тактической точки зрения. Кончилась распутица, — значит, легче будет с продвижением. Ну а шмели… Когда на человека возложена ответственность за судьбу республики, он не думает о шмелях: его мозг беспрестанно напрягается, мечется в поисках единственно правильного решения. Такой человек не может принадлежать природе, черемухе, звону жаворонков. Всего этого вроде как бы и не существует вовсе.

Павел Батурин, встретившись с Фрунзе, не узнал его: на заостренном, почерневшем и бородатом лице лежала тень жесткого вдохновения, и это вдохновение преображало Михаила Васильевича всего. Нет, он не стал более черствым, не глядел поверх головы старого друга; он был по-всегдашнему ласков, оживленно разговаривал, расспрашивал. Но какой-то стороной ума он был там, во власти оперативных раздумий и планов; разговаривая, ворочал в голове дивизиями и полками, строил переправы через Белую — и то было главное. Он сам, Батурин, сотни ивановцев, Чапаев, Фурманов, бригады, армии, пушки, конница — все это лишь кровь и плоть, тот гранит и мрамор, который необходим для воплощения идеи. Собственно, как личность Фрунзе для самого себя не имел никакого значения; сейчас он хотел жить не ради самой жизни, а ради вот этой идеи. Когда Колчак будет разбит наголову, тогда уж неважно будет, жив ты или убит.

И Павел Степанович понял, не стал докучать. Сейчас он не имел права претендовать на какое-то особое внимание. Вокруг командующего беспрестанно толпились люди. И не только начальники и командиры. Башкирские и татарские крестьяне, русские поселенцы. Все они добивались разговора с «самым главным», несли свои обиды на кулаков, засевших в Советах. Башкиры и татары допытывались, наказывают ли большевики за мусульманскую веру. Всех этих делегатов можно было бы направить в другие инстанции. Но он не направлял, так как понимал: дело не в самом вопросе, подчас ничтожном, а в том, что Дутов или Каппель приказывают пороть за малейшее непослушание или протест, а Фрунзе говорит с обыкновенным мужичком, как с равным. Конечно, этим простым людям и невдомек, что он задыхается от недостатка времени. Он со всеми ровен и внешне нетороплив. Приезжают даже «оттуда», из-за линии фронта. Посоветоваться. Как-то адъютант доложил, что аудиенции у командующего просит член «войскового Дутовского правительства» некто Богданов, с ним делегация. Михаил Васильевич был слегка озадачен, однако распорядился накрыть стол. Тут уж не просто политика, а дипломатические переговоры. Делегаты оказались седобородыми бабаями, в «правительство» их выбрали оренбургские казаки-татары. Они же направили к «Пурунзо и Койбаши» узнать про Советскую власть, выяснить, можно ли будет при Советской власти молиться по-старому, своим богам и пророкам, и что нужно делать, чтобы скорее прогнать Дутова, солдаты которого грабят и насилуют. Михаил Васильевич два часа рассказывал бабаям о политике Советской власти, а потом повез их в татарскую бригаду.

В Москве за каждым оперативным шагом Фрунзе следит Ленин. Он не сомневается, что в самом скором времени Уфа будет взята. В руках Ильича — маленький красный флажок на булавке. Это — штаб Фрунзе, это как бы сам Фрунзе. Вот Фрунзе в Бугуруслане, вот он уже в Бугульме, затем в Белебее, сейчас красные войска скатились с Бугульминско-Белебеевской возвышенности в долину реки Белой. Шагает упрямый флажок по ленинской карте. На всей карте этот красный флажок сейчас самый главный.

О том, что Уфу нужно взять без промедления, думает и Фрунзе. Колчак поклялся взять Москву; Фрунзе поклялся взять Уфу. Но он знает, как это невероятно трудно. Сперва под огнем противника нужно форсировать Белую, а переправочных средств нет, и взять их неоткуда, нет опыта преодоления таких крупных водных преград. Есть, правда, хороший план: сразу после форсирования охватить уфимскую группировку противника с юга и с севера, а конницей отрезать ей путь отступления.

Адмирал Колчак… Фрунзе никогда не встречался с ним. И странное дело: к личности Колчака никакого интереса не было. Как-то разведчики принесли листовку с портретом «правителя». Фрунзе бросил рассеянный взгляд на листовку и через минуту забыл о ней. Один из разведчиков сказал:

— Сухой, как борзая, — никакой представительности, морду будто через рубель пропустили. А еще в царьки лезет. Поглядим, какой ты в деле.

— Ему што, — отозвался другой. — А у нас што?..

— Што, што, а то, што приперли его, вот што. А ежели увидел што, то держи язык за зубами, не распускай панику. Хвалилась синица море зажечь. Так и твой адмирал…

По уточненным данным разведки, выходило, что на уфимском направлении у противника сорок тысяч штыков и сабель и сто сорок орудий. У Фрунзе было всего сто орудий. Зато он смог стянуть под Уфу почти пятьдесят тысяч войска. И если бы не река Белая…

Сто пятьдесят — триста метров. Что такое — триста метров? В мирное время — почти ничего. На войне — очень много. А если это водная преграда под артиллерийским обстрелом — то очень, очень много. Он отдал приказ войскам Туркестанской армии:

«Бросая вас нынче вновь в наступление, я хочу напомнить о том, что вы им решаете окончательный спор труда с капиталом, черной кости с костью белой… Наш первый этап — Уфа; последний — Сибирь, освобожденная от Колчака».

Человек в канцелярии большого начальства и человек в своей стихии, при исполнении своего дела, которое для него составляет смысл жизни, — это, по сути, два разных человека.

Михаил Васильевич хорошо запомнил тот день, когда Чапаев, утративший веру в штабы и в высокое армейское начальство, робко попросил принять его. Теперь перед ним был совсем другой Чапаев. Чапаев на коне. Чапаев, воодушевленный победами, смуглый, обветренный, весело и зло сверкающий синими глазами, сухощавый и ловкий, как черкес. Молодой, полный нерастраченных сил Чапаев. Василию Ивановичу тридцать два.

В нем как бы воплощена стремительность переживаемого времени. У него удивительная способность выходить на первое место, захватывать инициативу; если чапаевская дивизия выполняет даже второстепенную задачу на второстепенном направлении, в итоге оказывается: Чапаев продвинулся дальше и быстрее всех, и направление, на котором он действовал, таким образом, стало главным, решающим. В нем безбрежная удаль, бешеное самолюбие и гордость. Он сродни ветру, гуляющему по степи. Но это только одна сторона его личности. Ему доверен сложный армейский организм — дивизия. Что из себя представляет чапаевская дивизия? Это не просто ватага лихих парней, которая врывается в села и уральские городки и рубит беляков. В подчинении у Василия Ивановича три бригады (в одну из них входит Иваново-Вознесенский стрелковый полк), авиаотряд, отряд броневиков, инженерный батальон и отдельная саперная рота, отдельный горный артиллерийский дивизион, батальон связи, два кавалерийских дивизиона, артиллерия. Вполне самостоятельная единица. Командуя дивизией, ошибаться нельзя — оперативное время для дивизии предельно ограничено, исход всего решает время тактическое, самое скоротечное время.

Во главе дивизии — Чапаев на своем месте. Фрунзе пытается представить Чапаева во главе армии. Не заскучает ли? Не заскучает. Пора, пора выдвигать Василия Ивановича… Если кажется, что человек на своем месте, это еще не значит, что его возможности ограничены определенными рамками. Возможности ведь проявляются в деле, они не даны раз навсегда в готовом виде.

Чапаевская дивизия находилась на самом берегу Белой в селе Красный Яр, в двадцати пяти верстах севернее Уфы.

Сюда прибыл Фрунзе. Сперва он замышлял главный удар нанести правым флангом Туркестанской армии в обход Уфы с юга. Но когда убедился, что правый фланг успеха не имеет, а Чапаев, как всегда, опередил всех и успел занять плацдарм на том берегу, выбив противника и даже захватив у него два парохода, все надежды перенес на левый фланг, на Чапая.

Хитроватый Василий Иванович, играющий иногда в этакого простачка, сделал вид, что страшно удивлен приездом командующего, и все допытывался: а как там, на правом фланге, Уфу, наверное, уже обошли, и нужно торопиться тут с форсированием, а то, чего доброго, опоздаешь…

Михаил Васильевич посмотрел на него и рассмеялся. Сказал:

— Ну кто может тягаться с Чапаевым в быстроте и натиске? Нет таких. Один Кутяков у вас чего стоит! Я думаю так: нечего нам тут прохлаждаться у речки. Составим ударную группу во главе с Кутяковым, введем в нее иваново-вознесенцев, разинцев и пугачевцев, дадим кавполк, всю авиацию и все броневики — и ударим по Уфе!

Чапаев расцвел в улыбке: такого приказа он и ждал все последние дни.

— Буду в Уфе через двадцать четыре часа!

Может быть, он несколько переоценивал возможности своей дивизии, но перед боем лучше переоценить, чем недооценить.

Переправа через Белую началась ночью. Неясно проступал из темноты противоположный крутой берег. Там чапаевцы занимали ничтожный пятачок, а дальше над ними дыбились кручи, где были окопы и проволочные заграждения противника. Бесшумно погрузился на пароходики Иваново-Вознесенский полк. За ним грузились пугачевцы.

Переправой руководили Фрунзе и Чапаев. Все обошлось без единого выстрела. С рассветом Михаил Васильевич приказал открыть артиллерийский огонь. После артподготовки ивановцы пошли в штыковую атаку на деревню Новые Турбаслы, пугачевцы — в обход с юга.

Михаил Васильевич не мог больше оставаться на место: пустил коня вплавь через реку. Выбравшись с Кутяковым на берег, они сразу оказались в гуще боя. Противнику удалось потеснить ивановцев, у которых вышли все патроны. Полк откатывался к реке.

Фрунзе спрыгнул с коня, взял у ординарца винтовку и бросился вперед.

— Ивановцы, за мной, в атаку!

Его узнали: «В цепи Арсений!» Он всегда был с ними, и всегда впереди. И сейчас он был с ними, вот тут. То, что случилось потом, явилось полной неожиданностью для противника: ивановцы, как по команде, остановились, повернули и с криками «Ура Арсению!» пошли в штыковую атаку. Это была не просто атака, это была исступленная драка штыком, прикладом, голыми руками. Противник не выдержал, выскочил на шоссе и побежал на Уфу.

На переправу Михаил Васильевич вернулся с двумя винтовками.

— Вот взял трофеи.

Иван Кутяков, однако, в восторг не пришел. За свои двадцать два года Кутяков повидал немало, его любили за удаль и за сметку, за то, что лихо играл со смертью, бросая свою бригаду в лоб на противника; он ценил личную храбрость в других; но сейчас Кутяков про себя осуждал поступок Михаила Васильевича. Командующий не должен поддаваться порыву, сломя голову бросаться наподобие рядового в атаку. Это прямо-таки никуда не годится! Командующий обязан быть смелым в своих оперативных и тактических замыслах. Здесь-то в смелости Фрунзе упрекнуть нельзя. Но зачем подставлять голову под пулю? Даже трудно передать в словах, что пережил Кутяков за те полчаса, пока командующий с винтовкой наперевес гонялся за беляками! Кутяков, конечно, не имеет права выговаривать командующему. Все, что он мог сделать, это послал своих лучших ординарцев с наказом: если ранен или убит, немедленно доставить на переправу.

У Ивана Кутякова была личная привязанность к Михаилу Васильевичу. У Фрунзе Кутяков перенял одну военную истину, которая всякий раз на практике давала поразительный эффект: при всех операциях, особенно против конных частей неприятеля, не дробить полков; при наступлении действовать сосредоточение, имея сильные резервы. Если разобраться, совет простой. Но почему подобная мысль никому до сих пор не приходила в голову? А Фрунзе понял, возвел правило в силу тактического закона. Совсем недавно Фрунзе наградил Ивана золотыми часами. Как ни радовался Кутяков такой бесценной награде, во сто крат обрадовало другое: мимо зоркого глаза командующего не проходит ничего. Разбила бригада Кутякова Ижевскую бригаду Колчака — сразу на место событий приехал Фрунзе, в торжественной обстановке вручил красноармейцам и командирам награды, ордена. Ивану сказал:

— Комбриг без часов — почти не командир. Вот вам от Реввоенсовета фронта!

И все это было хорошо и красиво, на виду у всех. Но зачем все же Фрунзе пошел в атаку?..

Патронов и гранат подбросили. Бой развивался успешно. Сейчас самым уязвимым местом, пожалуй, была переправа — тонкая ниточка, соединяющая оба берега. Кто на пароходах, кто на плотах и лодках, кто вплавь на лошади — перебирались красноармейцы на плацдарм, который беспрестанно расширялся. На том, нашем, берегу, руководить переправой Фрунзе оставил Чапаева. Фрунзе должен был находиться на плацдарме, чтобы непосредственно руководить бригадами и полками, прикрывать конницей и артиллерией слабые участки. Много возни было с броневиками: их чуть ли не на руках переносили на шоссе.

Благодаря распорядительности Василия Ивановича, форсирование шло успешно. Противник, спохватившись, бросил на Красный Яр авиацию. Самолеты шли низко, швыряли бомбы, обстреливали переправу из пулеметов. В них палили из винтовок.

Собственно, все действия Фрунзе объяснялись его нетерпением, желанием любой ценой создать перелом здесь, под Уфой, выбить из города противника в возможно короткие сроки. Потому-то, выделив четыре дивизии и взяв их под свое личное руководство, он решил сам вести операцию за овладение Уфой. И не только стремление к победе во что бы то ни стало подгоняло его. Он думал об Уральске, который, будучи отрезанным от баз снабжения, доживал последние дни. Месяц назад Фрунзе послал радиограмму защитникам Уральска:

«Помощь вам идет… В ближайшие недели уральской контрреволюции будет нанесен последний, сокрушающий удар».

На помощь осажденному городу он послал отряд Плясункова, кавалерийскую дивизию и стрелковую бригаду. Но это не решит судьбу Уральска. Да, после успешного завершения Уфимской операции чапаевскую дивизию надо перебросить на Уральский фронт… Чапай все может!

Что ни день, Каменев шлет телеграммы: когда займетесь Уральском? Приходится успокаивать: подождите, мол, пошлем туда чапаевскую дивизию. Каменев недоумевает: а что это даст? Почему такая исключительная вера в Чапаева? Авксентьевского с его Четвертой армией окружили, а что в таком случае может сделать Чапаев? И Фрунзе отвечает, разозлившись вконец, что его отвлекают от главного: «Чапай все может!» После этого Сергей Сергеевич умолкает.

Пользуясь званием члена ВЦИК, Фрунзе отправил телеграмму Владимиру Ильичу, в которой просил поддержать дух гарнизона осажденного Уральска:

«Полагал бы целесообразным посылку приветственной телеграммы лично Вами. Телеграмму можно прислать на штаб Южгруппы, который передаст по радио».

Фрунзе знает: получив приветствие Ильича, уральцы будут драться до последнего дыхания.

Командующий даже в то время, когда он руководит ходом операции, думает о многих вещах, казалось бы, не имеющих прямого отношения к делу. Например, об авиации. В авиачастях Южной группы почти нет горючего, потому и невозможно вести воздушную разведку. В Москве снабжением горючим ведает Склянский. Фрунзе засыпал Склянского телеграммами: требуется всего тысяча пудов авиасмеси или хотя бы сто пудов эфира. Сто пудов эфира… Звучит смешно. Но когда аэропланы не могут взлететь, а их приходится повсюду таскать за собой, вовсе не смешно. Авиаотрядами придется заняться особо, сделать их чисто боевыми единицами, освобожденными от всяких хозяйственных забот. То же самое предлагает начальник авиации Южной группы опытный летчик Никольский… Полгода фронтовой жизни — это целое новое мировоззрение. Лишь на войне человек освобождается от огромной массы иллюзий и предрассудков, сковывающих разум. На войне оппортунизм невозможен — за него пришлось бы слишком дорого расплачиваться. Факты здесь ясные, как день, властные, как море, убедительные до последней степени, отношения представлены в чистом виде, в их ничем не прикрытой классовой сущности…

…Воздушной волной Фрунзе вышибло из седла. Сноп зеленых брызг ударил в глаза, земля раскололась. Он потерял сознание, не видел, что его гнедого дончака разорвало авиабомбой на куски.

Пришел в себя уже в Красном Яру. Голову ломило, весь в бинтах.

— Где Чапаев?

Кто-то из ординарцев доложил:

— Товарищ Чапаев ранен с аэроплана пулей в голову.

— Жив?

— Жив. Пуля застряла в кости. Шесть раз вынимали, все не могут вынуть. Увезли в Авдонь.

— Передайте Кутякову: пусть вступает в командование дивизией. Встретимся завтра в Уфе. Через полчаса буду на своем командном пункте.

…И они в самом деле на другой день встретились в Уфе. Все: Фрунзе, Чапаев, Кутяков, Фурманов. Кутяков рассказывал о психической атаке каппелевцев. В бою полегло более трех тысяч белогвардейцев. Главные силы Западной армии белых были разгромлены. Политотдельцы успели выпустить листовку. Там были помещены хорошо известные стихи, только переделанные на новый лад:

Был враг Колчак — и где колчаки?.. Был англичанин — и француз. Был сей, был тот — их нет, а Русь… Всяк знай, мотай себе на ус.

Фурманов записал: