Все ураганы в лицо

— Да, конечно, мы должны его уничтожить. И ваши предварительные соображения, если хотите знать, очень смелы. Да, очень смелы. Гениально просто и смело. Мне даже сдается, что по смелости замысла ваш план контрнаступления не имеет себе равных! Вернее, зерно плана. Но вот удастся ли нам создать в короткие сроки ту самую мощную группу, о которой вы говорили? Я уже предвижу все возражения Троцкого.

— И я предвижу. Но не сомневаюсь, что ударную группу создать удастся.

— Хорошо. Обсудим все на заседании реввоенсовета.

На заседании оппозиции не было: идею плана контрнаступления одобрили. Ведь все это считалось как бы предварительным. А вот утвердит ли Москва? Во всяком случае, Каменев должен ехать в Москву, в ЦК. Там придется противостоять Троцкому, доказывать. А время не терпит… Ну а группа, ударная группа? Ее нужно создавать сейчас, немедленно. И создавать ее будет Фрунзе! Возможно, в нее войдут все армии, кроме Второй и Третьей.

— Берите на себя все полномочия и все обязанности по подготовке контрнаступления, — сказал Каменев. — Я потребую, чтобы вас утвердили командующим этой оперативной группой.

Все было слишком неожиданно. Ведь Фрунзе высказал только то, что ему казалось само собой разумеющимся. Не с неба же они упали, его «предварительные соображения»! Изучая обстановку изо дня в день, прямо-таки невозможно прийти к другому выводу.

Да, Колчак перешел в генеральное наступление, он добился серьезного успеха. И разве может его задержать даже такой могучий водный рубеж, как Волга? Лишь живая сила… И вот из шести армий фронта Каменев готов, если потребуется, отдать в распоряжение Фрунзе четыре, то есть вверить ему судьбу всего фронта, если учесть, что Вторая и Третья армии откатились чуть ли не до Вятки и Камы, чуть ли не до Казани.

То чувство, которое испытал при этом Михаил Васильевич, нельзя было назвать ни страхом, ни растерянностью. То было знакомое чувство: чувство личной ответственности. И оно самое гнетущее. Взять в свои руки фронт, который стал за несколько дней главным, основным. Взять его в самый тяжелый момент. Кто-то не подготовил армии, кто-то не разгадал заранее замыслов противника, кто-то прошляпил, дал застать себя врасплох, а Фрунзе в этот критический момент должен взять все просчеты других на себя. Здесь будет решаться судьба Советского государства: быть ему или не быть? Фрунзе, сам того не желая, выдвинулся на первое место. И он знал: план утвердят, не могут не утвердить. И вся основная тяжесть ляжет на его плечи, многое будет зависеть от его оперативности, от подвижности его мысли, военной мысли.

Та задача, которую он выполнял до сих пор: не допускать белоказаков к Волге на участке Саратов — Сызрань, показалась ему сейчас мизерной. Он их не только не допустил, но и отогнал, раздавил.

…Он стоял на краю обрыва, и ветер раздувал полы его шинели. Да, на заседании реввоенсовета он согласился. Ведь другого выхода все равно нет: он высказал идею плана, он и должен воплотить ее в жизнь. Кто лучше него понимает идею этого плана, его частности, кто, кроме него, сможет во всех деталях разработать план? Фрунзе поставил жесткое условие: никто не должен связывать ему руки. Подготовка контрнаступления проводится в строжайшей тайне. Он требует полного доверия!.. Вторым членом реввоенсовета Южной группы будет Новицкий. Сейчас же нужно назначить начальником 25-й дивизии Чапаева. Комиссаром к нему — Фурманова.

Все его предложения приняли.

После заседания Сергей Сергеевич сказал:

— Троцкий прислал еще одного своего соглядатая: некий Авалов. Рекомендует на должность командующего Четвертой армией. Хочу вас познакомить.

Каменев вызвал адъютанта.

— Авалова ко мне!

Авалов, Авалов… Михаил Васильевич рылся в памяти. Неужели тот самый?.. Губернский комиссар Керенского в Минске?.. Мало ли однофамильцев!..

Но это был тот самый Авалов. Он сразу узнал Фрунзе, но не побледнел, не стал грызть ногти, как с ним случалось в минуты волнения. Это был уверенный в себе человек, посланный сюда председателем Реввоенсовета.

— Знакомьтесь, — сказал Каменев.

— Что нужно здесь этому человеку? — спросил Фрунзе.

— Я прибыл сюда с рекомендациями от руководства Реввоенсовета, от Троцкого. Лично от вас мне ничего не нужно. А прислали меня сюда на должность командующего армией.

Фрунзе переглянулся с Каменевым, развел руками.

— В Южной группе все укомплектовано. На Четвертую армию вызван Авксентьевский. У меня высоких должностей нет!

— Я согласен на дивизию.

— На дивизию утвержден Чапаев.

— Но бригада-то у вас есть, надеюсь?

— Назначение на должность — дело сложное. Будем совещаться.

Когда командующий фронтом отпустил Авалова, Фрунзе сказал:

— Вы правы: Троцкий подсунул нам соглядатая. Я его очень хорошо знаю по Минску. И будь моя воля, дал бы ему здоровенного пинка.

— А как быть? Я не могу отменить распоряжение руководства Реввоенсовета.

— На Четвертую армию нужно немедленно провести Авксентьевского! А этого девайте, куда хотите. Не хотел бы иметь его в Южной группе. Это же явный предатель. Очень уж он рвется заполучить хоть что-нибудь.

— Хорошо. Я еще посовещаюсь с членами Реввоенсовета и в Москве тоже.

Михаил Васильевич понимал, что все его доводы против Авалова не убедительны. Как скажешь Каменеву: Авалов бывший офицер царской армии, служил Временному правительству, эсер? Но ведь и Новицкий, и Каменев, и сам главком Вацетис служили в старой армии. Но им доверяют! Авалов может заявить: да, служил, но изменил убеждения, перешел на сторону народа и так далее. И эта гадина вползает в армию, претендует на высокую должность, и ничего с ним нельзя поделать… Можно скрипеть зубами от бессильной ярости. А тронь негодяя, сразу завопит: Фрунзе сводит счеты за прошлое! С таким же успехом Троцкий мог прислать со своей рекомендацией генерала юстиции Милкова: перевоспитался, мол, раскаялся, осознал свои ошибки, рабочих и большевиков вешать отныне не будет, прошу любить и жаловать! И Милков стал бы искать повода, чтобы снова осудить Фрунзе и того же Чапаева.

И хотя на заседании Реввоенсовета твердо решили Самару не эвакуировать, нашлись люди, которые еще до заседания передали в Самару: эвакуируйте! Узнав об этом, Михаил Васильевич вызвал к прямому проводу Куйбышева. Валериан Владимирович успокоил:

— Эвакуация? И не подумаем! Презрение паникерам! Вот с военным инженером Карбышевым продолжаем возводить Самарский укрепленный район.

Фрунзе занялся разработкой плана контрнаступления.

В Москве в это время за план дрались Каменев и член Реввоенсовета фронта Сергей Иванович Гусев. Старый большевик Гусев много слышал об Арсении еще в 1906 году, они встречались на IV съезде РСДРП в Стокгольме. Наклонность к военному делу у Сергея Ивановича появилась давно, еще тогда, когда он работал в издательстве Сытина, где вычитывал «Военную энциклопедию». Оригинальность оперативного замысла Фрунзе поразила Сергея Ивановича. Все это было прямо-таки непостижимо: Арсений, тот самый Арсений… Сергей Иванович, закованный в глухую кожанку, методично доказывал, что план Фрунзе — творение очень зрелой, может быть, даже гениальной военной мысли. В истории военного искусства аналогов нет. Фрунзе как стратег и мастер оперативного мышления еще только разворачивается. Его нужно поддержать.

Круглое, без бороды и усов лицо Гусева было строго. Он то и дело демонстративно снимал и надевал пенсне, стараясь привлечь к себе внимание. Ему казалось, что его слушают недостаточно внимательно, и он нервничал. Он боялся, что из-за этой вот невнимательности могут не уловить всего своеобразия и глубины мысли Фрунзе и, чего доброго, примут какое-нибудь срединное решение. Но его слушали. И гораздо заинтересованнее, чем он предполагал.

Всем был хорошо известен несколько тяжеловатый и суховатый характер Гусева, человека очень больного уже много лет; но под этим внешним льдом всегда кипели, бурлили страсти, одной из которых была ненависть к Троцкому, подчас плохо скрываемая. Еще будучи студентом технологического института, Гусев в 1896 году вступил в Петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», вместе с Лениным создавал партию, и люди, наподобие Троцкого, лживое нутро которых он угадывал безошибочно с первого соприкосновения, вызывали у него гнев, чувство гадливости. Он не стеснялся в глаза называть Троцкого «квазиреволюционером», отчего последний приходил в бешенство.

Основными оппонентами были Троцкий и работники штаба главкома. В зале заседаний висела карта во всю стену. Перед этой картой прыгал Троцкий, потрясая указкой. Он был весь — темперамент, перья бороды задорно топорщились, плечи судорожно вздергивались.

— Авантюризм чистейшей воды! Появился еще один доморощенный стратег. Сейчас, когда установилась весенняя распутица, а резервы не подброшены и еще не скоро могут быть подброшены, этот самоуверенный Фрунзе предлагает перейти в контрнаступление! Я взываю к здравому смыслу. Наши армии откатываются, они разбиты, деморализованы. Единственная возможность удержаться — закрепиться за Волгой, да, да, оставить Самару, Казань. Планомерный отход. Мы не позволим малограмотному в военном отношении человеку бросать Красную Армию на растерзание Колчаку! Как говорят немцы: бог всегда сопутствует большим батальонам. А у нас нет этих батальонов…

Оратор совсем вошел в роль стратега, этакого спасителя России. Он знал цену красноречию. Кроме того, он успел изучить Фрунзе. Фрунзе опасен своей неукротимостью, своим бесстрашием. И все это было результатом его образа мышления, которое не имело ни одной точки соприкосновения с мышлением Троцкого. Для планов Троцкого такой человек опасен уже тем, что он существует на свете. Даже находясь в Самаре или еще на более отдаленном от столицы фронте, он может оказывать гораздо большее воздействие на всю политику, нежели Троцкий и его друзья в Москве. Фрунзе надо развенчать, принизить, уничтожить иронией и пренебрежением.

Троцкий неоднократно выступал в роли военного теоретика. Были у него и свои твердые посылки. Например: марксизм к военной науке не применим. Да и вообще, военной науки нет и не было. Война не есть наука. Война есть ремесло для тех, которые правильно изучают военное дело. Фрунзе не изучал военное дело, его марксизм к «теории войны, то есть практическому руководству», никакого отношения не имеет. Фрунзе — выскочка. Военному специалисту нужно исходить из «внутренних факторов военного дела». Марксизму там нечего делать.

— Одна из основных философских марксистских предпосылок гласит, что истина всегда конкретна. Это значит, что нельзя военное дело и его вопросы растворять в социальных и политических категориях. Может ли марксизм научить плести лапти? Военное дело есть военное дело, и марксист, который хочет о нем судить, должен помнить, что и военная истина конкретна. Я не знаю, какой марксист Фрунзе, но в практическом военном деле для меня он — нуль. Можно подумать, что у нас нет опытных военспецов!

Такого военспеца, бывшего генерала царской армии Самойло, Троцкий выпустил к карте.

Генерал выглядел внушительно: Сципион Африканский! Бугристое лицо с резкими складками, голый шишковатый череп, огромные уши, узкий рот, будто щелка, прорезанная ножом. Генерал подошел к карте. План контрнаступления Фрунзе оценил как предложение, не имеющее под собой никакой реальной основы. Нет, он не унижал Фрунзе всякими пренебрежительными словечками. Фрунзе для него вообще не существовал. Генерал скупо выдавливал из себя каждое слово. Он был подобен изрекающему оракулу.

План неприемлем хотя бы потому, что мощный удар на чрезвычайно растянутом фронте практически невозможен. Если Колчаку удастся захватить Самару, что вполне вероятно (ведь захватил же он Уфу!), то Южная группа окажется в мешке, то есть отрезанной от баз питания и снабжения.

Многим доводы Самойло показались убедительными. Да и сам генерал был убежден в непогрешимости своего оперативного мышления. Меньше всего считал он себя врагом Советской власти, ни в каком заговоре совокупно с Троцким не состоял. Просто он мыслил старыми шаблонами. И Троцкого это вполне устраивало…

Владимир Ильич сидел в деревянном кресле, чуть склонив голову, что-то писал, и трудно было понять, слушает он Самойло или нет. Но именно Ленину, как предсовнаркома и председателю Совета Обороны, принадлежало здесь решающее слово. Вот он вскинул голову, погладил рыжеватую бородку и заговорил. Ильич не спорил, не доказывал. Он читал «Тезисы ЦК РКП(б) в связи с положением Восточного фронта». И всем сразу стало ясно: план Фрунзе принят. Об отступлении за Волгу не может быть и речи. Ильич лучше и быстрее всех военспецов разгадал замысел Колчака. Разделив силы на Северную и Южную оперативные группы, Колчак преследует вполне определенную цель: захват Москвы. Это именно план похода на Москву. Колчаку диктовали свою волю две силы: представитель английского империализма генерал Нокс и представитель французского империализма генерал Жанен. Нокс тянул Колчака на север, к Вологде, где находились английские и американские интервенты; Жанен — на юг, к Самаре, на соединение со ставленником французов Деникиным. Когда произойдет соединение, северная группировка повернет через Ярославль на Москву, а южная в то же самое время повернет на Москву через Саратов. Это был очень широкий план. Но уязвимый. И Фрунзе совершенно прав, предлагая нанести контрудар сосредоточенными силами армий правого фланга Восточного фронта по растянувшемуся левому флангу противника с последующим выходом в его тыл. План Фрунзе верен хотя бы потому, что он учитывает не какие-то оперативные и тактические частности, а сложившуюся обстановку в целом: с переходом Колчака в наступление зашевелился на юге Деникин, готовит поход на Москву, он уже выдвинулся в пределы Донбасса; на западе оживились белополяки и латвийские националисты, захватили Вильнюс, Барановичи и нацелились на Минск; Юденич наваливается на Петроград. Троцкий пугает жертвами. Да, без жертв не обойтись. Но что эти жертвы в сравнении с теми жертвами, которые придется принести народу, если Колчак захватит Москву, раздавит революцию и вернет прежний социальный строй? Вот что учитывает Фрунзе. Он, по-видимому, даже не задумывается о чисто оперативных достоинствах своего замысла. Он предлагает свое решение, единственно правильное, по его мнению, для данного момента. Его план рожден не отвлеченными умствованиями, а жестокой необходимостью. Ильич сказал:

— Надо напрячь все силы, развернуть революционную энергию, и Колчак будет быстро разбит. Волга, Урал, Сибирь могут и должны быть защищены и отвоеваны.

Реввоенсовет Республики немедленно выехал в Симбирск и здесь на заседании утвердил Фрунзе командующим Южной группой большого состава. Членами реввоенсовета группы стали Куйбышев и Новицкий.

Фрунзе познакомился с недавно прибывшим Тухачевским, который стал во главе Пятой армии. О Тухачевском Михаиле Николаевиче знал и до этого. Офицер старой армии, Тухачевский служил в Семеновском полку, воевал в империалистическую, был в плену у немцев, бежал. Через Швейцарию, Францию и Англию вернулся домой. Солдаты избрали его командиром роты; вступил в партию большевиков, работал в Военном отделе ВЦИК. В прошлом году находился на Восточном фронте, командовал Первой армией, где комиссарами были Куйбышев и Калинин. Послали на Южный фронт. Теперь перевели сюда. От Куйбышева Михаил Васильевич не раз слышал о личной храбрости Тухачевского.

— Вместе с ним брали Симбирск и Самару…

Сейчас на Фрунзе смотрели большие синие глаза командарма. Он молод, очень молод. Ему всего двадцать шесть. Прекрасен, как античный бог. Куйбышев говорил о том, что Тухачевский — отличный музыкант, сам мастерит скрипки. Отец — разорившийся дворянин, мать — из бедных крестьян Смоленской губернии. И снова — ощущение интеллектуального родства… В общем-то, Тухачевский сделался командующим Пятой армией по предложению Фрунзе. Эта армия находилась в очень тяжелом положении. Ведь именно против нее Колчак бросил основные силы. Она стояла в центре фронта, на уфимском направлении, то есть на главном. Здесь нужен был человек оперативный, хладнокровный и, конечно же, грамотный в военном отношении. Тухачевский обладал всеми этими качествами. Михаил Васильевич, обычно осторожный в оценке людей, как-то сразу поверил в него.

Вернувшись в Самару, Фрунзе вызвал Чапаева и Фурманова. Пригласил на квартиру. Софья Алексеевна накормила обедом. Оба выглядели бодро. Искренне обрадовались, когда узнали, что Василий Иванович теперь будет начальником Двадцать пятой, а Фурманов — комиссаром у него. Командир и комиссар успели сдружиться. Сперва Василий Иванович был несколько шокирован: к Фурманову в часть приехала жена Анна Никитична. (Комиссар да еще со своей «бабой»! Плясунков вон куда сознательней: турнул свою кралю на исходные позиции…) Но когда узнал, что Аня — замечательная наездница, разбирается в медицине не хуже фельдшера и приехала не просто к мужу, а по командировке, заведовать политпросветом, успокоился. Девчонка из рабочей семьи, драндулетов для нее не потребуется. А с Митяем познакомилась на фронте, еще в империалистическую, где Аня Стешенко была сестрой милосердия.

— Принимайте дивизию, — сказал Фрунзе. — В нее войдет также ваша Александров-Гайская группа, но и, конечно, Иваново-Вознесенский полк. Ваш штаб в Бузулуке.

Южная группа расширенного состава официально была образована 10 апреля. По плану Фрунзе наступление должно было начаться через три недели. За эти три недели предстояло проделать огромную работу.

Во-первых, необходимо осмыслить все детали предполагаемого контрудара. Ведь тут, в самом деле, могут быть всякие неожиданности: а что, если Ханжину все-таки удастся захватить Самару? А что, если армии, отступающие на левом фланге, увлекут за собой и Южную оперативную группу? Таких «если» было слишком много. Конечно же, трудно рассчитывать на быстрый подход из тыла крупных резервов. Они, разумеется, будут подброшены. Но когда? Удастся ли сохранить в тайне от противника оперативный план и сосредоточение войск? Во-вторых, нужно укомплектовать части, очистить их от буржуазно-кулацких элементов, сведя последние в тыловое ополчение, распределить партийных работников, произвести перегруппировку сил и создать на решающем направлении ударную группу. И наконец, укрепить фортификационными сооружениями населенные пункты, подбросить продовольствие и вооружение.

Фрунзе, Куйбышев и Новицкий сбивались с ног. И тут Михаил Васильевич, в который уж раз, столкнулся с человеческой инертностью. И не только с инертностью…

Давно замечено, что всякое большое дело вызывает яростное противодействие всех инакомыслящих.

Таким инакомыслящим вдруг оказался человек, которым Фрунзе восхищался и в которого верил: командующий Первой армией Гая Дмитриевич Бжишкянц, или просто Гай. Именно Гай летом прошлого года сформировал Симбирскую дивизию, получившую за необыкновенную стойкость наименование Двадцать четвертой Железной. Теперь Гай командовал Первой армией, оборонявшей Оренбург.

Гай был уязвлен тем, что командование Южной группой большого состава доверили не ему, а Фрунзе. Но не скажешь об этом вслух! Сперва все складывалось будто бы в пользу Гая: главное командование, оказавшееся вынужденным принять план Фрунзе, решило внести в этот план свои коррективы. А именно: нанести фланговый удар по противнику не группой войск, а силами одной лишь Первой армии. Гай, не поняв подоплеки всего, вообразил, что его наконец-то оценили по достоинству и делают главной фигурой. Фрунзе отмел все поправки. Вот тогда-то Гай решил драться за себя. Он неожиданно заявил, что из плана Фрунзе ничего не выйдет. Надо отступать за Волгу, сдать Оренбург. Вызвав Фрунзе к прямому проводу, он сказал:

— Оренбург окружен с трех сторон. Я нахожу нужным спасти армию отступлением. Каждую минуту меня зовут начдивы с просьбой разрешения об отступлении. Я иного выхода не нахожу и снимаю с себя всякую ответственность за могущий произойти разгром армии. Вот что я вам скажу: при столь быстром отходе Пятой армии никакие маневры с нашей стороны помочь делу не могут, моя армия потеряла боеспособность и через неделю в панике разбежится. Верьте мне!

Такого разговора с Гаем Фрунзе не ожидал. Чего он кричит, чего бросается в панику? Испугался атамана Дутова? Ведь в Оренбурге девять с половиной тысяч штыков, бронепоезд, семь орудий, до сотни пулеметов, люди не намотаны, сыты. Какая армия сейчас может похвастаться тем, что у нее почти десять тысяч человек? Может быть, Пятая, где нет и половины того, что есть у Гая?.. А именно на Пятую возложена самая ответственная задача: пока идет подготовка к контрнаступлению, сдерживать противника, и не только сдерживать, но и стягивать ударный кулак.

О чем-то догадываясь, Михаил Васильевич сказал:

— Стыдитесь, Гая Дмитриевич. Паническое настроение и поведение руководителей обороны Оренбурга считаю не только непонятным, но и преступным. Приказываю вам раз и навсегда прекратить разговоры о сдаче Оренбурга и принять меры к его защите! Ожидаю от ваших войск исполнения долга и приказа. Я верю в вас, в ваше личное мужество!

Гая поддержал Троцкий, приехавший в Симбирск. Кроме того, Гай, убежденный в своей правоте, решил обратиться с жалобой на Фрунзе непосредственно к Владимиру Ильичу.

Ленин вынужден был в это горячее время делать запрос о положении в Оренбурге. Фрунзе ответил телеграммой:

«Считаю, что поток оренбургских слезниц по бесчисленным адресам в значительной степени объясняется собственным неумением правильно использовать силы и средства, бывшие в распоряжении Оренбурга».

Фрунзе мог бы снять Гая и заменить его другим. Но не снял. Он верил в этого незаурядного человека, верил, что в самое короткое время он выправится. Ведь Гай служит не Михаилу Фрунзе, а революции, Советской власти! В первую мировую войну он был произведен в офицеры за храбрость. Что с ним делать?.. Просто во главе основной ударной группы войск поставил не Гая, как намечал, а командующего Туркестанской армией Зиновьева, бывшего председателя ревкома Сибирского корпуса.

Возле Фрунзе все время вертелся Авалов. По настоянию Троцкого Авалову пришлось-таки дать большую должность: командира бригады. Фрунзе не верил Авалову и очень внимательно следил за каждым его шагом. Этот человек представлял большую опасность именно сейчас, в период подготовки. Потому-то Михаил Васильевич решил не посылать его ни в Оренбург, ни в Бузулук, на в Уральск, а оставил в Самаре, назначив командиром расквартированной здесь 74-й бригады. Авалов, казалось, остался доволен таким решением.

Он любил отираться в штабе Южной группы, что-то высматривал, вынюхивал. О подготовке контрнаступления он знал. Да и не мог не знать. Очень часто к нему приезжали какие-то люди из Симбирска и даже из Москвы. Авалов уединялся с ними и о чем-то толковал.

Как-то в штаб бригады пожаловал мужичок в тулупе, в подшитых валенках, борода веником. Мужичок требовал пустить его «до командира Советской власти», так как-де красноармейцы украли коня. А если не пустят, то он напишет самому Ленину. Мужичок оказался на редкость скандальным и неугомонным. Доложили Авалову. Он небрежно бросил:

— Пропустите. И оставьте нас наедине. Я объясню ему доходчиво, что сознательные красные бойцы не воруют, а производят мобилизацию средств.

Когда они остались вдвоем, «мужичок» сказал:

— Пришлось разыграть эту интермедию. Через фронт пробраться было нетрудно, а в Самаре — намного сложнее: по малейшему подозрению могут сцапать. Поклон вам от наших. На какое число назначено наступление?

— Этого я пока не знаю. Да и никто из начальников ее знает. Фрунзе все держит в секрете. Не удалось даже выяснить, где и что конкретно сосредоточивается. Он, по-видимому, тщательно наблюдает за мной. Из Самары не выпускает. Официально моя бригада входит в резерв Южной группы. Вот копия приказа войскам армий Южной группы от десятого апреля. Здесь много ценного для понимания общего замысла. Но обстановка меняется с невероятной быстротой, и Фрунзе, учитывая ее, совершенствует свой план. Так я понимаю. Как видите, успехи мои скромны. Все время чувствую себя под прицелом.

— Мужайтесь. Вам присвоено звание полковника. От души поздравляю. Если удастся похитить оперативный план — обещают генеральские погоны.

— А если не удастся?

— Тогда прибегните к старому испытанному средству (ведь вы — эсер!): убейте Фрунзе.

— Вы — оптимист, поручик. Ну а если мне не удастся убить Фрунзе?

— Вы — пессимист, полковник. Нам нужен хотя бы приказ на наступление. Добудьте его любой ценой. Если не сумеете переправить с Кобяковым, сами прорывайтесь на нашу сторону. Будем ждать. А почему вам все-таки не прикончить Фрунзе?.. Тогда все отпадает само собой.

Командующий, занятый неотложными делами, постоянными разъездами со своей подвижной группой штаба, иногда накрепко забывал о существовании Авалова. Подвижная группа размещалась в поезде. Даже находясь в Самаре, Фрунзе каждый день наведывался сюда. Здесь, в железных ящиках, хранились важные оперативные документы. Здесь хорошо работалось под вздохи паровозов и лязг буферов.

Погруженный в размышления, Михаил Васильевич не слышал выстрела. Просто в сознание ворвался какой-то непривычный звук: что-то хрустнуло, звякнуло. Он оторвал глаза от карты, взглянул на окно и увидел выше шторки аккуратное пулевое отверстие, окаймленное густыми трещинками. Поняв, что произошло, он метнулся в сторону, выхватил маузер. Но в окно больше не стреляли. Чтобы не сеять панику среди работников подвижной группы, Михаил Васильевич никому о покушении не рассказал, но принял меры: создал специальный отряд для охраны подвижной группы, куда вошел взвод венгров. После этого случая он стал осмотрительнее. Оказывается, враг не брезгует и такими способами…

Не только за линией фронта, но и тут, в тылу, врагов было хоть отбавляй. Совсем недавно, когда Колчак перешел в наступление, кулачье подняло мятежи в Самарском, Сызранском, Сенгилеевском, Ставропольском и Мелекесском уездах. В ночь с десятого на одиннадцатое марта произошел мятеж в самой Самаре, но Фрунзе и Куйбышев быстро подавили его. То были враги скрытые. И как ни странно, бороться с ними все же легче, чем с врагами открытыми.

Открытый враг был Троцкий. Он притащил с собой «Сципиона Африканского» — генерала Самойло. Троцкий прилагал невероятные усилия, чтобы сорвать контрнаступление. Он назойливо лез со своими советами, распекал Фрунзе за каждое распоряжение. Старался оказать давление на командующего фронтом Каменева.

Почему-то не подбрасывают из тыла пополнение. Приходится оголять Оренбург и Уральск. А так как Гай продолжает требовать подкрепления, в Оренбург едут Куйбышев и Фрунзе, и тут совместно с Реввоенсоветом армии создают большой гарнизон из местных рабочих Оренбург держится и будет держаться.

Да, обстановка быстро менялась, и требовался очень гибкий ум, способный все учесть. Штаб и реввоенсовет группы трудились с предельной нагрузкой.

Текучая вода событий… Никогда еще мозг Фрунзе не был обострен до такой степени. Это было творчество. Все то, что годами копилось подспудно, прорвалось, вылилось в конкретные оперативные формы. Именно неустойчивое положение на фронте заставляло Фрунзе находить все новые и новые решения, отыскивать слабые места у противника, комбинировать.

Есть люди, которые словно бы рождены с особым умением взвешивать зыбкие, эфемерные моменты, разгадывать диалектику самых сложных обстоятельств. Все зыбкое, неустойчивое, текучее — их стихия…

С самого начала пребывания на фронте он старался создать умелую умную разведку. И теперь это принесло свои плоды. Разведчики Чапаева захватили трех ординарцев из колчаковских войск. При них оказались приказы по уральским корпусам. Все это представляло определенную ценность. Но Фрунзе, тщательно проанализировав документы, нашел то, чего не заметили штабники: между Третьим и Шестым уральскими корпусами нет тактической связи! Они оторваны друг от друга почти на пятьдесят километров.

Все это в корне меняло дело. Ударом в разрез между корпусами можно еще больше разобщить их, отрезать выдвинувшийся вперед корпус и разгромить его. Белые вынуждены будут вести бой с перевернутым фронтом. Необходимо создать не одну, а три ударные группы: основную, как и намечалось, — в районе Бузулука, вспомогательную — справа от основной, севернее Бузулука поставить дивизию Чапаева.

Жертвуя второстепенными участками, Фрунзе сосредоточил на направлении главного удара Бузулук — Заглядино почти пятьдесят тысяч человек и полторы сотни орудий. На остальные семьсот километров фронта он оставил всего двадцать три тысячи штыков и сабель.

Все готово было к контрнаступлению. Оставалось только доложить оперативный план командующему фронтом.

И тут Михаил Васильевич неожиданно наткнулся на сопротивление. Каменев заявил, что главный удар следует нанести севернее, на бугульминском и мензелинском направлениях. Да и нечего торопиться с наступлением. Распутица.

— Я слышу не ваш голос, Сергей Сергеевич, а металлический глас генерала Самойло. Немедленно выезжаю в Симбирск.

Как и предполагал Фрунзе, на Каменева оказывали давление Троцкий и Самойло.

— Если эти двое не перестанут вмешиваться, я вынужден буду обратиться к правительству, к Ильичу, чтобы меня освободили от опеки Троцкого. Мы не имеем права медлить. Несмотря на то что белые беспрестанно атакуют наши войска, обстановка сложилась в нашу пользу. Направление главного удара определено именно с учетом обстановки. Ну а распутица… Так она и для Колчака распутица.

Фрунзе поддержал Гусев. Каменев поднял руки.

— Сдаюсь. Убедили. Действуйте! А мы здесь с Сергеем Ивановичем будем давать отпор. Трудно его давать Троцкому, но будем…

Вернувшись в свой штаб, Фрунзе отдал приказ на наступление. Оно должно было начаться 2 мая.