Пеле. Я изменил мир и футбол

На одной из тренировок тренер Лула поручил игроку по прозвищу Формига («муравей») – действительно хорошему защитнику, который даже сыграл несколько матчей за бразильскую национальную сборную – «закрыть» меня. Я смог, включив дриблинг, дважды прорваться мимо него и впечатать кучу мячей в сетку ворот.

«Неплохо смотришься, малыш, – сказал Лула. – Продолжай работать. И ешь! Бог мой, тебе надо набрать вес!»

Такому совету не трудно было следовать. С такими прекрасными источниками белка, как цыплята и говядина, которые впервые в жизни были мне регулярно доступны, я съедал все, что попадало в поле моего зрения, продолжая постоянно тренироваться. У «Сантоса» был тренажерный зал, и я начал изучать карате – полезное искусство для того, чтобы научиться правильно прыгать и, что не менее важно в футболе, падать. Тело мое стало наливаться мускулатурой. Ноги вскоре стали такими большими, что объем моих ляжек сравнялся с объемом талии. Кроме того, я регулярно выполнял все основные упражнения, знакомые мне с детства, со времен занятий под руководством Дондиньо. Я часами оставался на поле, еще долго водя мяч после ухода других игроков.

Я понял, что, хоть и нахожусь далеко от дома, я продолжаю заниматься тем, что люблю.

Я был счастлив.

И хотя я еще не осознал этого, я шел наверх.

Дондиньо всегда говорил мне, что для того чтобы добиться успеха в футболе, требуется талант, но одного его недостаточно. Подтверждением тому служила, разумеется, его собственная история. И в самом деле, отец всегда повторял, как необходимо везение. Эти слова звенели у меня в ушах в середине 1956 года, когда я пытался сообразить, как мне попасть на поле и сыграть за «Сантос».

Первые свои матчи я сыграл в составе юниорской команды клуба «Сантос». Я забил достаточно голов, так что клуб объявил мои пробы успешными и подписал со мной настоящий контракт – хотя это и было не вполне законным, учитывая, что я еще был несовершеннолетним. Сыграв еще в нескольких юниорских матчах, я наконец-то получил возможность сделать шаг к большому успеху. Или типа того. Основному составу команды «Сантос» предстояло сыграть тренировочный или, как их еще называют, «товарищеский» матч в соседнем городе Кубатан. Несколько постоянных игроков команды не смогли поехать на выступление, так что я впервые надел футболку игрока основного состава и вышел на поле. Мы победили со счетом 6:1, причем я забил четыре мяча.

После этого остальные игроки стали относиться ко мне немного иначе. Кроме того, пресса в Сантусе начала обращать на меня внимание, стали появляться репортажи о мальчишке из глубинки, выделывавшем чудеса с мячом. Популярность росла, и на тренировочные сессии «Сантоса» стали собираться толпы в десять и более тысяч человек – вдвое больше обычного.

Седьмого сентября 1956 года, в День независимости Бразилии, в честь которого была названа команда в моем родном городе, я вышел в первом составе на официальный матч «Сантос» против «Коринтианс». То была не знаменитая команда «Коринтианс», а ее тезка помельче из Санту-Андре, одного из промышленных пригородов Сан-Паулу. Не успел я выйти на поле, как один из лучших игроков «Сантоса», Пепе, произвел удар по воротам. Вратарь отбил мяч, но мне удалось послать его в сетку с отскока – это был первый официальный гол, забитый мною в качестве профессионального футболиста, из более чем 1280 голов, забитых мною за всю мою карьеру. От восторга я бросился бежать по полю, в возбуждении молотя воздух кулаками. Когда игра закончилась, толпа болельщиков «Коринтианса» поднялась со своих мест и стала нам аплодировать. Игроки из команды соперников тоже были очень любезны и подошли поздравить меня.

Это был хороший дебют. Средства массовой информации в Сантусе стали открыто призывать городскую команду почаще включать меня в свой состав на игры. Жители города тоже стали узнавать меня, спрашивая, когда я стану чаще играть. Однако я был готов подождать.

В клубе «Сантос» я начинал как армадор, опорный полузащитник, но меня большей частью использовали как атакующего полузащитника, играющего под десятым номером. Мне тяжело думать о том, как все это произошло – история моей семьи повторилась вновь и с теми же последствиями.

Дело в том, что «Сантос» уже имел на поле двух отличных атакующих полузащитников – Дель Веккьо и Васконселоса, того самого, что обнял и так тепло приветствовал меня в тот памятный день, когда я впервые пришел в клуб. Однажды, когда «Сантос» играл на своем стадионе на первенство штата с командой Сан-Паулу, произошло жуткое столкновение Васконселоса с игроком команды-соперницы. Он лежал на поле, корчась от боли, и все мы поняли, что случилось что-то серьезное. Так оно и было: у Васконселоса была сломана нога.

Его травма открыла мне постоянный доступ на поле. Когда футбольный сезон возобновился в начале 1957 года, а Васконселос так полностью и не выздоровел, я занял его место и с тех пор никогда его не покидал.

В 1971 году Пеле решил оставить сборную Бразилии, хоть ему было всего 30 лет, объяснив общественности, что хочет уйти в зените славы, а не как Лотар Маттеус много лет спустя

Васконселос проявил себя непревзойденным джентльменом, когда годы спустя репортеры спросили его, как все это произошло.

«Футболка клуба «Сантос» под номером десять, – сказал он, – вне всяких сомнений, принадлежала мне до тех пор, пока не появился маленький чернокожий парнишка на ножках-палочках, вошедший в историю как Пеле».

Пеле

С годами появилась масса безумных теорий происхождения прозвища «Пеле». Согласно одной из них, оно образовано от гэльского слова, означающего «футбол» – звучит складно, однако совершенно не объясняет, почему так прозвали мальчишку из Бауру. Кроме того, на иврите «пеле» означает «чудо» или «диво», но и эта гипотеза по той же причине не дотягивает до правды. Согласно другой более замысловатой теории, группа турецких торговцев в Бауру как-то увидела, как я играл с друзьями и случайно коснулся мяча руками. Поэтому турки произнесли слово «пе», что на португальском означает «нога», и «ле», что вроде бы означает «глупый» по-турецки. Вообще-то эта теория полностью лишена смысла, но хотите – верьте, хотите – нет, ее упоминали в книгах, написанных обо мне, поэтому я повторяю ее сейчас, чтобы показать, как за все эти годы увеличилась путаница в этом вопросе!

Так в чем же правда?

А правда в общем-то звучит довольно разочаровывающе: никто не знает наверняка, откуда взялось прозвище Пеле. Оно – полная чушь, по-португальски оно ровно ничего не значит. Но есть одна теория, которая исходит от моего дяди Жоржи и внушает больше доверия, чем другие. Она связана с теми уличными пикап-играми, в которые мы играли когда-то в Бауру.

Как я уже говорил, мне приходилось много стоять в воротах, потому что когда я был в нападении, наша команда начинала выигрывать с разгромным счетом, и ребята из соперничающей команды теряли интерес к игре. В те далекие годы голкипером в полупрофессиональной команде Дондиньо был парень по прозвищу Биле. И соседские ребята, когда я стоял на воротах, кричали: «Ой-ой, он думает, что он Биле! Смотрите-ка, Биле опять взял мяч!» Поскольку мы были еще маленькие, это прозвище нами всячески коверкалось, гласные и согласные искажались, и так «Биле» превратилось в «Пеле». Вскоре именно это прозвище следовало за мной, когда я выходил на футбольное поле.

Подрастая, я ненавидел это проклятое прозвище. В конце концов, оно не имело никакого смысла и казалось мне недостойным. Плюс к этому я очень гордился именем Эдсон, будучи убежден, что носить имя такого известного изобретателя весьма почетно. Дело дошло до того, что я стал драться с другими ребятами, называвшими меня Пеле. Если они все же хотели обращаться ко мне по прозвищу, я настаивал на том, чтобы меня звали Дико. Также был период, когда моим прозвищем на поле стало Газолина – полагаю, благодаря тому, что я был весьма проворным. Однако, как я ни старался, я не мог отделаться от прозвища Пеле.

Впрочем, когда я попал в «Сантос», что-то изменилось, и я начал относиться к прозвищу Пеле по-новому.

Объяснить это довольно трудно, но я попробую: по мере того как шло мое восхождение по карьерной лестнице, прозвище Пеле стало восприниматься мной практически как имя совершенно другой личности. Эдсоном был бедный мальчишка из Бауру, сын Дондиньо и доны Селесте, парнишка, отчаянно скучавший по своей семье и дому. А Пеле был восходящей звездой, подростком, которому суждено было стать спортивной иконой и, возможно, самым знаменитым спортсменом. Эдсон мог быть замкнутым и застенчивым. А Пеле умел играть на публику и ослепительно улыбаться перед камерами. Оба были одним и тем же человеком, но представляли две различные реальности – одну, знакомую мне, и другую, новую, постоянно меняющуюся и подчас немного пугающую.

Звучит безумно? Возможно. Но вспомните, мне едва стукнуло шестнадцать, когда я стал игроком основного состава в команде «Сантос». Я сразу же стал сенсацией – в первый же год я был признан лучшим бомбардиром чемпионата штата Сан-Паулу. Это случилось в конце 1950-х, когда радио и другие средства массовой информации только-только начали развиваться в Бразилии. Впервые появилась некая популярная культура, и я внезапно оказался в самой ее гуще. Я и глазом моргнуть не успел, как меня окружили журналисты и фанаты, люди, утверждавшие, что хотят стать моими друзьями. Сегодня наше общество привыкло к знаменитостям и даже цинично судит о них, но тогда это еще было чем-то неизведанным. На подростка, которым был я, все это оказало сокрушительное воздействие. Не на поле – там я все держал под контролем, – а вне его. Поэтому та персона, появление которой я описал, явилась неким защитным механизмом, небольшим барьером между мною и остальным миром. Она позволила мне устоять как личности. То, что рядом был Пеле, помогло Эдсону сохранить здравый ум.

Шли годы, и я стал замечать, как у людей от удивления поднимаются брови, когда я вдруг начинаю говорить о Пеле в третьем лице. «Сегодня Пеле забил два мяча, но он чувствовал…», «Пеле очень рад быть здесь, в Берлине». Я делал это часто из необходимости. Появились такие аспекты перевоплощения в Пеле, которые почти невозможно понять, даже – или особенно – мне. Быть объектом столь большой любви – настоящая честь, и я научился смиренно принимать добрые пожелания, поступающие со всего мира. Писатель Норман Катлер как-то написал: «Люди преклоняются перед ним как перед героем, в течение получаса его осыпают столькими знаками обожания, сколько обычный игрок получает в течение всей его спортивной карьеры». Я не отношусь к этому легкомысленно. Господь даровал мне исключительный талант, и я всегда чувствовал, что моя святая обязанность использовать этот талант так, чтобы сделать счастливыми как можно больше людей. В этом одна из причин того, что я до сих пор никогда не отказываю никому, кто просит у меня автограф или хочет сфотографироваться со мной.

За прошедшие годы я видел удивительные вещи, нечто, выходящее за рамки нормальных взаимоотношений между спортсменом и болельщиком. Я видел взрослых мужчин, рыдавших при встрече со мной; после окончания важных матчей буквально всю мою одежду болельщики срывали с меня на сувениры. На меня толпами бросались кричащие, рыдающие женщины; говорят, однажды в ходе гражданской войны в Африке было объявлено перемирие с тем, чтобы я смог провести там игру.

Когда в 1970-е годы я жил в Нью-Йорке, то часто посещал детские больницы. Дети, месяцами не покидавшие своих коек, вставали, внезапно словно излечившись, когда я входил в палату. Их глаза светились, и они говорили: «Я буду знаменитым футболистом! Буду забивать много голов, как ты, Пеле!»

Некоторые из этих детишек были неизлечимо больны раком. Боже мой, у некоторых даже были ампутированы ноги. Но, оглядываясь на стоявших рядом родителей, я видел у них в глазах тот же блеск, как будто они тоже верили в это. Поэтому я вновь переводил взгляд на ребенка, кивал и говорил с такой убежденностью, на какую только был способен: «Ты прав, сынок, ты выйдешь отсюда и станешь великим футболистом, таким как я».

Быть частью подобного – огромная привилегия, давшая мне самый богатый и полноценный опыт, который я когда-либо имел возможность получить. Господи, я плачу и теперь, просто вспоминая все это. Однако те дети были в восторге не потому, что встретили какого-то бразильского парня по имени Эдсон. Они собрали все свои оставшиеся силы, чтобы увидеть Пеле, футбольную легенду, икону. Такая ответственность находится на грани того, с чем может справиться один человек. Прожить долгие годы, будучи знаменитым Пеле, отвечая всем тем огромным ожиданиям, оказалось для меня задачей не менее сложной, чем все те, с которыми я когда-либо сталкивался на футбольном поле.

Национальная сборная

Однажды, когда день клонился к вечеру, я отправился в офис менеджера на стадионе «Сантос», чтобы сделать очередной еженедельный звонок домой в Бауру.

Мне показалось, что схвативший трубку Дондиньо был сильно взволнован.

«Дико, – обратился он ко мне, – мне кажется, тебя включили в национальную сборную».

В восторге я стал кричать и танцевать прямо в самом офисе. Это значило, что я успею войти в команду как раз вовремя, чтобы принять участие в борьбе за Кубок мира 1958 года – и это в семнадцать лет!

«Погоди, погоди минутку, сынок. Успокойся, – проговорил Дондиньо. – Я сказал, что мне показалось, что тебя включили».

«Тебе… меня… Что?»

У меня было ощущение, что мое сердце вот-вот разорвется, пока Дондиньо объяснял, что произошло. Он сидел дома и слушал радио. Диктор зачитывал имена футболистов, вошедших в национальную сборную, и в числе прочих назвал – Дондиньо точно не расслышал – то ли Пеле, то ли Теле, игрока «Флуминенсе», одного из клубов в Рио.

«Может, тебе стоит пойти и спросить у менеджеров, – предложил Дондиньо. – А потом ты мне перезвонишь».

Я бросил трубку и рванул что было сил в офисы клуба, расположенные под трибунами, чтобы найти кого-нибудь – любого, кто мог дать мне разъяснение. Первые двое из повстречавшихся мне людей лишь пожали плечами и сказали, что ничего не слышали. В конце концов, я разыскал Модесто Рома, бывшего в то время председателем клуба «Сантос». Когда я рассказал ему о путанице, он долго смеялся. «Ну, он точно сказал Пеле, – подтвердил Рома. – Мне позвонили несколько часов тому назад. Поздравляю, малыш, ты пробился в национальную сборную».

Как я и говорил: проклятое прозвище!

Чемпионат без тренера

Я был горд и восхищен тем, что попал в набор, но я так же точно знал, что впереди нас ждали большие испытания.

Прошло восемь лет после катастрофы на «Маракане», а Бразилия все еще не продвинулась ни на полшага вперед. Наша команда прошла раунд квалификации на Кубок мира 1954 года, который разыгрывался в Швейцарии – еще одной стране, не воевавшей во время Второй мировой и потому сохранившейся в приличном состоянии для того, чтобы принять чемпионат. Кубок 1954 года был примечателен по ряду причин: это был первый чемпионат, игры которого транслировались по телевидению, кроме того, немцам вновь разрешили принимать участие в турнире. Но, едва добравшись до четвертьфинала, Бразилия отправилась обратно домой после того, как ее со счетом 4:2 разгромила высокотехничная сборная Венгрии, которых называли волшебными мадьярами. Венгры, в свою очередь, проиграли западным немцам.

В 1970 году Пеле забил 100-й гол сборной Бразилии за всё время её участия в Чемпионатах мира

На этот раз никакой истерии не было – по правде говоря, реакция была совсем незначительная, будто вся страна лишь передернула плечами. Из-за разницы во времени с Европой многие матчи приходились в Бразилии на поздний вечер. Телевизоры имелись лишь у бразильской элиты, качество транслируемых из Швейцарии радиопередач, по некоторым отзывам, тоже оставляло желать лучшего. Но основной причиной апатии явно оставалось то, что бразильцы все еще ощущали боль, полученную в 1950 году. Травма была столь свежа, что людям было трудно эмоционально настроиться на команду 1954 года. Впрочем, такое отношение имело и другое вполне справедливое основание.

Даже после Кубка мира 1954 года Бразилия ровным счетом ничего не сделала для того, чтобы исправить свою репутацию: играя с другими командами Южной Америки в отборочных матчах очередного чемпионата, мы по-прежнему раскрепощенно и ярко выступали против уступающих в классе противников, но сдувались перед сильными парнями. В 1957 году бразильская команда разгромила Эквадор со счетом 7:1 и Колумбию – 9:0, но была сама разбита аргентинцами (0:3) и – самое невыносимое – уступила со счетом 2:3 нашим давним заклятым врагам – Уругваю. Нуждаясь в единственной последней победе над Перу, чтобы пройти отборочный турнир и попасть на Кубок мира 1958 года, Бразилия еле-еле одержала ее с минимальным преимуществом: общий счет в двух матчах был 2:1.

Между тем в самой команде царил организационный бедлам, который приводил к постоянным и весьма неудачным перестановкам игроков, непрерывным заменам лидера команды и смене семи различных тренеров за предыдущие три года. За четыре месяца до начала чемпионата в Швеции место тренера нашей команды все еще оставалось вакантным.

Руководство просило нас приехать в Рио 7 апреля. Помимо этой даты, нам ничего не было известно о том, чего нам ждать – и, честное слово, нас действительно ожидал сюрприз! Едва прибыв на место, мы, вместо того чтобы отправиться бегать с мечом на тренировочном поле, направились прямиком в местную больницу Санта-Каса-де-Мизерикордия.

Там я вместе с тридцатью двумя другими игроками был подвергнут внушительной серии медицинских осмотров нейрохирургами, рентгенологами, зубными врачами, кардиологами и прочими специалистами. Какова была цель? Она заключалась в том, чтобы отсеять одиннадцать футболистов. Лишь двадцать два из нас смогут поехать в Швецию. Все это, разумеется, было не случайно: хотя вслух об этом никто ничего не говорил, эти проверки явились прямым результатом полученных в 1950 году уроков. Иными словами, предполагалось, что хроническая нищета и недоразвитость Бразилии определенным образом сказались на игре нашей команды против Уругвая, и теперь планировалось использовать все имеющиеся в распоряжении научные возможности, с тем чтобы избавиться от игроков с медицинскими проблемами. Однако это легче было сказать, чем выполнить. Здесь стоит кратко напомнить о том плачевном состоянии, в котором оставалось здоровье населения Бразилии в середине 1950-х годов.

В некоторых сельских районах страны половина младенцев умирала, не прожив и года. У каждого третьего бразильца были глисты. Средняя продолжительность жизни едва дотягивала до сорока шести лет (по сравнению с почти семидесятью годами в Соединенных Штатах). И хотя все в нашей группе из тридцати трех человек, прибывшей в Рио, выглядели здоровыми спортсменами в расцвете лет, врачи были настроены выявить, не таятся ли под этой маской какие-либо из известных эпидемических недугов и другие заболевания.

Для того чтобы соответствовать представлению врачей об идеальном спортсмене, нескольким игрокам тут же, на месте, вырвали зубы. Другим быстренько удалили нёбные миндалины. А некоторых все же отправили домой, поскольку их физическое состояние не отвечало требованиям.

Помимо этого, два игрока удостоились особого внимания. Одним из них был Мануэль Франсиско дос Сантос, игравший правым нападающим за клуб «Ботафого» и более известный под прозвищем Гарринча, что значит «птичка». На первый взгляд казалось, что Гарринча был образцом для демонстрации всех тех физических недостатков и заболеваний, выявлением которых занимались бразильские врачи. Его позвоночник был деформирован, левая нога была короче правой на два с половиной дюйма, а правая, в свою очередь, уродливо искривлена вовнутрь. Гарринча, возможно, никогда бы не был приглашен в команду, если бы другой игрок, полузащитник Жулиньо, выступавший за итальянский клуб, не отказался от предложения, сказав, что оно должно быть сделано тому, кто продолжает играть в Бразилии. Врачи всей больницы собрались подивиться ногам Гарринчи, покрытым шрамами и синяками от столкновений и ударов, полученных им от соперников. При проверке умственных способностей Гарринча продемонстрировал слабые результаты: в анкете, где надо было заполнить строку с указанием профессии, он написал то ли «atreta», то ли «athrete», вместо «atlete» (по-португальски «спортсмен». – Прим. пер.). Хотя по правде сказать, если бы главным критерием избрали правописание, то в 1958 году Бразилия не отправила бы в Швецию ни одного футболиста! Врачи же после довольно тщательного обследования пришли к выводу, что его ноги, как ни страшно на них было смотреть, функционировали отлично – ну, более или менее. Гарринча получил допуск и вошел в команду.

Как вы, должно быть, догадались, вторым игроком, которого решили рассмотреть под микроскопом, был я. Я набрал хорошие очки при физическом осмотре и при проверке сенсомоторных навыков, но недотянул на тестировании поведенческих навыков, на котором, как я понимаю, проверялась на прочность моя психика. Эти навыки считались особенно важными, учитывая, что, как предполагалось, именно неспособность игроков справиться с психологическим давлением привела Бразилию к проигрышу в 1950 году. И никто вовсе не собирался делать мне какие-то поблажки, несмотря на то что в свои семнадцать лет я был одним из самых молодых игроков, когда-либо участвовавших в Кубке мира.

Приговор Жоао Карвальеса, социолога, проводившего тесты, не оставил места для сомнений: «Пеле – явно инфантильный, – написал он. – У него не хватает боевого духа. Он слишком молод, чтобы ощущать агрессию и реагировать с адекватной силой. Более того, у него не развито необходимое чувство ответственности за поддержание командного духа. Не советую брать его с собой в Швецию», – заключил Карвальес.

К счастью, Висенте Феола, назначенный в итоге тренером нашей команды 1958 года, руководствовался инстинктом. Полностью прочитав заключение Карвальеса, он ответил: «Возможно, вы правы. Но дело в том, что вы ни бельмеса не смыслите в футболе! Если Пеле здоров, он будет играть».

Путь моего отца

Наши тренировки проходили энергично и с душевным подъемом. Команда наша была крепко спаянной, и ее почти не тяготили призраки прошлого чемпионата мира. За три дня до нашего отъезда в Европу нам предстояло преодолеть последнее препятствие: финальный матч-разминку против «Коринтианс», одной из сильнейших и популярнейших клубных команд Бразилии, на стадионе «Пакаэмбу» в Сан-Паулу.

Нам ни в коем случае не следовало играть в том матче.

По сей день понятия не имею, зачем наша команда запланировала его. Сыграв матчи-разминки против национальных сборных Болгарии и Парагвая, мы и так были готовы к чемпионату. Игра с местным клубом, имевшим огромную фанатскую базу, каким был «Коринтианс», принесла весьма предсказуемый и совершенно нежелательный эффект: мы стали предметом глумления на бразильской земле, играя перед толпой, почти полностью настроенной против нас. Помимо прочего, команда «Коринтианс» и ее болельщики злились еще из-за того, что их любимейший игрок, Луизиньо, был выведен из состава национальной сборной, что было воспринято как оскорбление.

Когда мы, бразильская сборная, вышли на поле «Пакаэмбу», на нас ливнем обрушились шиканье и свист, лишь усиливавшиеся по мере того, как мы забивали голы. И вот когда мы вели со счетом 3:1 и многие наши игроки уже раздумывали о том, что из одежды взять с собой в Швецию, я получил пас на половине поля соперника и рванул к штрафной. Я даже не заметил Ари Клементе, защитника «Коринтианс», кинувшегося ко мне.

Я почувствовал, будто кто-то глубоко воткнул раскаленную иглу в мое правое колено. Я с криком покатился по полю, а тренеры нашей команды бросились ко мне.

«Встать можешь, сынок?»

Мною овладели боль и страх. Я мгновенно вспомнил отца. Это было то же колено, которое он повредил во время своего первого серьезного матча.

Неужели и мне суждено то же самое?

«Я в порядке, в порядке», – ответил я, в основном пытаясь уверить в этом самого себя.

Но как только я попытался встать на ноги, немного надавив на колено, оно тут же дало слабину и подогнулось. Тренеры обменялись понимающими взглядами и понесли меня с поля в раздевалку. Я рыдал, как дитя.

Размышляя о всех последующих годах моей карьеры и крупных матчах, в которых мне довелось сыграть, не могу назвать ни одного случая, когда я был столь же подавлен, как в те первые минуты в темном тренерском зале «Пакаэмбу», где я сидел, положив колено на металлический стол и вытирая слезы. Медицинские работники – д-р Хилтон Гослинг, врач нашей команды, и Марио Америко, наш любимый физиотерапевт, – приложили лед к моему колену и переговаривались между собой приглушенными голосами.

«Даже не смей волноваться, – проговорил Марио. – Я сделаю все, чтобы ты был в полном порядке».

То были добрые слова, но в действительности никто не знал, что будет дальше. В конце концов, мы все еще находились в Бразилии, где одиннадцать здоровых футболистов, в том числе и Луизиньо, были более чем готовы занять мое место. Оставить меня дома казалось самым простым и верным решением, и позже я узнал, насколько близко руководители бразильской команды к нему подошли. В качестве моей замены был назван футболист Алмир, выступавший за «Васко да Гама».

Д-р Гослинг сообщил тренерам, что мое колено в самом деле было в довольно плохом состоянии, и мне придется пропустить до месяца, то есть все оставшиеся тренировочные матчи, запланированные нами в Европе, и, возможно, также несколько первых матчей Кубка мира. Но при этом д-р Гослинг добавил, что я молод, здоровье у меня весьма хорошее и что, возможно, – с ударением на слове «возможно» – я смогу поправиться быстрее, чем он ожидает.

Тренеры долго совещались, детально все обсудили и пришли к заключению, что риск, связанный с тем, чтобы взять меня в Европу, все же сто́ит потенциальной отдачи. Не уверен, что на их месте я смог бы принять такое же решение. Но Божией милостью и благодаря вере в меня врачей и тренеров все обошлось; в противном случае моя жизнь сложилась бы совершенно иначе.

Честь представлять свою страну

Всего несколько лет назад, в Бауру, я мечтал стать летчиком. В городе было небольшое летное поле, и я целые дни проводил около взлетной полосы, наблюдая за взлетом и посадкой самолетов и планеров, а иногда прогуливал школу, чтобы посмотреть на летчиков в кожаных куртках и защитных очках. Все это казалось мне невероятно привлекательным, словно некий пропуск в новую и более увлекательную жизнь.