Помоги проекту - поделись книгой:
Утром, перед началом матча, Мануэль Кабальеро, почетный консул Уругвая в Рио, купил двадцать экземпляров газеты, напечатавшей, что Бразилия уже «чемпион мира», и принес их в гостиницу «
Комната сотряслась от криков и воплей возмущения. Один из игроков, Эусебио Техера, имевший репутацию чересчур эмоционального человека, вскочил и ударил кулаком в стену.
«Нет, нет и нет! Они не чемпионы! – вскричал он. – Это мы еще посмотрим, кто станет чемпионом!»
По другой версии, капитан уругвайской сборной Обдулио Варела собрал все газеты и отнес их в туалет, которым пользовались проживавшие в гостинице игроки. Он разбросал их там, и футболисты принялись мочиться на фотографии бразильских игроков.
Независимо от того, насколько сильным сохранялось нервное напряжение у уругвайских игроков на момент выхода в тот день на поле стадиона «Маракана», оно стало спадать, когда первый тайм закончился безрезультатно. Бразильское чувство неуязвимости получило пробоину, которую было не заделать. Даже забитый нами в начале второго тайма мяч лишь усилил осадную ментальность уругвайцев. Обдулио выхватил мяч из сетки ворот и, целую минуту держа его в руках, орал на всех: на судью, на толпу болельщиков. Мяч он при этом не отпускал. Опустив его, наконец, на траву и позволив игре возобновиться, он прокричал своим товарищам по команде:
«Либо мы выиграем, либо они убьют нас здесь!»
Конечно, он преувеличивал, но в тот день он едва ли был первым человеком в Бразилии, который делал из мухи слона. Команда откликнулась именно так, как и надеялся Обдулио, стремительно и с напором, и вскоре был забит мяч, уравнявший счет. После этого все оказалось в руках Альсидеса Гиджа, выдающегося игрока правого края уругвайской команды, который за какие-то десять минут до окончания встречи остался почти один у бразильских ворот.
Уругвай впереди
Обо всем, что случилось дальше, мы услышали по радио:
«Гиджа отдает мяч назад… Хулио Перес посылает его обратно на выход правому крайнему… Гиджа достигает лицевой… и с силой бьет. Это гол. Гол Уругвая! Второй гол Уругвая! Уругвай впереди – 2:1… Прошло тридцать три минуты…»
2:1
Возможно, предчувствуя наше неминуемое поражение, или, быть может, потому, что мне стало не по себе от нависшей в комнате тишины, или просто потому, что я еще был ребенком, я убежал на улицу играть с друзьями до того, как Уругвай забил тот второй гол. Без особого энтузиазма мы погоняли мяч, отметившись несколькими голами в нашу пользу. Но мы чувствовали, что дома не все ладно.
Чуть позже папины друзья стали медленно, шаркая ногами, покидать наш дом, их лица выражали страдание и обиду. Тут я уже, конечно, все понял. Положив мяч на землю, я сделал глубокий вдох и вошел в дом.
Дондиньо стоял спиной к гостиной, уставившись в окно.
– Па-ап?
Он повернулся, слезы текли по его щекам.
Я был ошарашен. Никогда раньше я не видел, чтобы отец плакал.
– Бразилия проиграла, – прохрипел он, будто едва мог выговорить эти слова. – Бразилия проиграла.
Бразилия проиграла
Много позже Альсидес Гиджа, забивший победный гол, скажет: «Никогда в жизни я не видел народа печальнее, чем бразильцы после своего поражения. За всю историю лишь троим удалось одним движением заставить умолкнуть «Маракану» – папе римскому, Фрэнку Синатре и мне», – добавлял он уже с меньшим сочувствием.
Когда раздался финальный свисток, тысячи людей на трибунах зарыдали. Одному Богу известно, сколько было тех, кто последовал их примеру по всей Бразилии. Настроение было настолько мрачным, что некоторым уругвайцам, ждавшим выхода на поле президента ФИФА и творца Кубка мира Жюля Риме, чтобы получить от него честно завоеванный трофей, захотелось убежать в раздевалку. «Я плакал больше, чем бразильцы, – вспоминал Скьяффино, забивший первый уругвайский мяч в том матче, – потому что я видел, как они страдают».
За стенами «Мараканы» разгневанные толпы подожгли пачки газет, в том числе, надо полагать, и тех изданий, которые преждевременно провозгласили Бразилию чемпионом. Стадион не сгорел, но статую мэра, которую он сам себе установил у входа, повергли на землю, а оторванную голову памятника сбросили в протекающую рядом реку Маракана. Спустя несколько часов бразильские футболисты покинули арену в каком-то оцепенении. Многие, пошатываясь, ввалились в соседние бары, откуда часть игроков не выходила в течение нескольких дней. Фриаса, забивший единственный бразильский гол, был узнан группой фанатов, которые начали выкрикивать ему вслед имена уругвайских игроков-победителей: «Обдулио! Гиджа!» Фриаса признавался: «Я понял тогда, что эти крики будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь».
На самом деле все последующие недели и месяцы горе становилось лишь сильнее. Каким бы оглушающим ни был прежний ажиотаж, выражение горя и болезненного самоанализа было еще громогласнее. Это было похоже на конец войны, проигранной Бразилией с огромными потерями. Поражение объяснялось не неудачливостью одиннадцати футболистов, а недостатками всей страны, оно словно являлось доказательством того, что Бразилия обречена на вечную отсталость и недоразвитость. Некоторые начали брюзжать, что Бразилии никогда не выиграть Кубок мира, она никогда и ни в чем не сможет конкурировать с великими мировыми державами.
Даже очень серьезные люди поддерживали эту точку зрения. Роберто ДаМатта, известный антрополог, заявил, что наш проигрыш является, вероятно, величайшей трагедией в современной истории Бразилии, потому что он убедил весь мир в том, что мы – нация неудачников. И даже хуже, ведь он случился именно тогда, когда страна осмелилась возмечтать о величии в спорте и о глобальном престиже; мы рискнули, высунулись – и все пошло наперекосяк. Пройдут годы, прежде чем наше национальное самоуважение восстановится. «В истории каждой страны можно найти общенациональную трагедию, последствием которой стала столь же неизлечимая рана, как Хиросима, – писал Нельсон Родригес, бразильский спортивный журналист. – Нашей катастрофой, нашей Хиросимой стало поражение от Уругвая в 1950 году». Другой журналист, Роберто Муилаерт, сравнивал зернистые, черно-белые кинокадры победного гола, забитого Гиджей, с кинокадрами убийства президента Джона Ф. Кеннеди, подчеркивая, что в обоих случаях обнаруживается «схожая драма… похожее движение, ритм… та же точность неумолимой траектории».
Некоторые игроки нашей сборной 1950 года добились больших успехов в своей карьере, выступая за клубные команды. Но, как это ни печально, никто из них так и не стал победителем Кубка мира. И на смертном одре они будут вспоминать о проигранном мировом чемпионате. Спустя годы Зизиньо, мой любимый игрок из той сборной, рассказывал, что медаль за второе место, полученную на том Кубке мира по футболу, он держит в самом дальнем углу ящика со своими наградами, где она уже покрылась черным налетом: «Я ее не чищу. В Бразилии второе место – требуха. Лучше проиграть до выхода в финал». Если бы он и попытался забыть, другие бы ему этого не позволили. Потому в течение нескольких десятилетий каждый год 16 июля Зизиньо приходилось снимать трубку с телефонного аппарата и класть ее рядом. «Иначе он будет звонить весь день, – ворчал он, – и люди со всей Бразилии будут спрашивать, почему мы проиграли чемпионат».
Некоторым игрокам, однако, досталось больше других, и, как бы дурно это ни звучало, это были чернокожие футболисты. В своей знаменитой книге «Негр в бразильском футболе» выдающийся журналист Марио Филью отметил, что многие бразильцы, поддержав мысль о неспособности «черной» нации с чернокожими игроками победить, возложили вину за поражение на «расовую неполноценность» страны. Разумеется, это устаревшая и отвратительная теория, однако ситуация усугублялась тем, что – по совпадению – оба «самых чернокожих» игрока бразильской сборной были «замазаны» в двух уругвайских голах. Бигоде, защитника, закрепленного присматривать за Скьяффино, который провел первый мяч в бразильские ворота, в течение многих лет издевательски величали «трусом». Он сделался отшельником, не желая общаться с товарищами по команде 1950 года из-за страха, что кто-нибудь упомянет тот матч. А Барбоза, голкипер… пожалуй, друзья, этому парню досталось больше всего.
В последующие годы я часто встречался с Барбозой. Он жил в Рио и продолжал играть за клубные команды до 1962 года, завершив футбольную карьеру в солидном возрасте – в 41 год – и одержав к этому времени много побед. Но, несмотря на все свои усилия, он не смог избежать ни публичных издевок, ни злобы, которые преследовали его даже десятилетия спустя. В 1994 году Барбоза должен был посетить тренировочную базу бразильской сборной в Терезополисе, с тем чтобы вдохновляющим напутствием проводить игроков на Кубок мира в Соединенных Штатах, но сборная отказалась с ним встречаться, посчитав, что он «принесет неудачу». Перед своей кончиной в апреле 2000 года он часто говорил мне и другим: «У нас в стране максимальный срок наказания за уголовное преступление – 30 лет. Я не был приговорен, но уже отсидел гораздо больше».
Суровая правда все же в том, что в поражении Бразилии не был виноват ни Барбоза, ни кто-либо другой из игроков. Как утверждал Зизиньо, именно вся эта заблаговременная шумиха о триумфе, раздуваемая СМИ, оказалась «самым мощным оружием, которое только можно вложить в руки противника». Лучше всех произошедшее во время матча резюмировал тренер Коста, объяснив поражение «атмосферой уверенности, в которой витал лозунг «Мы уже победили!», создаваемой болельщиками, журналистами и футбольным руководством». Эта машина ажиотажа сокрушила Бразилию. Все, кто намеревался извлечь из финального матча выгоду для себя, – прежде всего политические деятели, – несут свою долю вины. Именно из-за них родились наши нереалистичные ожидания, и в тот момент, когда стало ясно, что они недостижимы, бразильская команда была обречена.
«Поражение принес нам не второй удар, – сказал Коста, – а первый».
Тем не менее многие люди никогда не согласятся с подобной точкой зрения. К большому моему огорчению, призраки «Мараканы» не оставляют нас в покое и по сей день. Барбоза сказал, что худшим днем в его жизни было не 16 июля 1950 года, а совершенно обычный день лет двадцать спустя, когда некая женщина, заметив Барбозу в магазине, показала на него пальцем и достаточно громко, чтобы он смог расслышать, сказала своему сыну-подростку: «Смотри! Это тот человек, который заставил рыдать всю Бразилию».
Постойте, но разве я не сказал вам, что поражение на Чемпионате мира 1950 года оказалось
Потерпите.
Да, было много страшных последствий. Пострадало огромное число людей, которые, разочаровавшись, перестали ждать чего-либо хорошего. Но тот день в Рио преподнес всем нам великий урок, который позже поможет нам сплотиться как единому народу и проявлять себя с положительной стороны в течение многих десятилетий.
Сгрудившись вокруг радиоприемников и вместе страдая, бразильцы приобрели коллективный опыт. Впервые за всю нашу историю у богатых и бедных бразильцев оказалось что-то общее, что можно было обсудить с любым встречным на углу улицы, в пекарне или конторе, будь они в Рио, Бауру, Сан-Паулу или в самой глубине Амазонии. Сегодня мы воспринимаем это как нечто само собой разумеющееся, но в то время, время создания общего представления о том, что значит быть бразильцем, подобные события являлись чрезвычайно важными. Тогда мы перестали быть друг для друга чужаками. И я не думаю, что мы когда-либо станем ими вновь.
В равной степени важно здесь и то, что бразильцы потеряли частицу той невинности с моргающими глазами, той юношеской незрелости – ее даже можно было бы назвать простодушием, – которая столь явно проявилась в тот июньский день и за несколько месяцев до него. И хотя, к счастью, полностью она не исчезнет, мы все же станем чуть более зрелыми и чуть с меньшей готовностью будем принимать на веру все то, что попытаются навязать нам политики или СМИ. В дальнейшем это сильно скажется на нашей политике и нашей культуре.
И наконец, последнее: для поколения ребят, мечтавших стать футболистами, а в их числе был и я, 16 июля 1950 года стало во многом мотивирующим фактором, значение которого мне трудно переоценить. Взглянув на плачущего отца и на мать, пытавшуюся его утешить, я проскользнул в комнату родителей. У них на стене висело изображение Иисуса Христа. Обращаясь к нему, я разрыдался.
«Почему это случилось? – вопрошал я сквозь слезы. – Почему это случилось с нами? За что, Господи, мы наказаны?»
Конечно, ответа не было. Но вместе с тем, как мое отчаяние улеглось, ему на смену пришло нечто более глубокое и более зрелое. Я вытер слезы, вышел в гостиную и положил руку на руку отца.
Честно признаюсь: я не знаю, откуда взялось то, что я затем произнес. Может, я, будучи девятилетним мальчиком, просто хотел, чтобы мой родитель почувствовал себя лучше. Однако это, без сомнения, любопытно, учитывая то, что случится потом.
«Все хорошо, пап, – сказал я. – Я обещаю, придет день, и я выиграю для тебя Кубок мира».
Глава вторая
Швеция, 1958 г. Рождение короля
Наш автобус, пыхтя, поднимался в гору, изрыгая черный дым и все больше напрягаясь с каждым переключением передач. В какой-то момент нам показалось, что мы покатились назад, и я начал молиться Богу, умоляя его помочь нам пережить эту поездку. Я прижался к окну в надежде увидеть какое-нибудь заросшее густой травой поле или еще что-нибудь мягкое и милостивое к нам, способное смягчить наше падение в том случае, если мы все же перевернемся. Не тут-то было – вокруг только выступы скалистых пород, прикрытые густыми зарослями изумрудных джунглей. А в отдалении, едва различимые, выступали небоскребы и заводы Сан-Паулу, который мы оставляли, направляясь к берегу Атлантического океана.
Я глубоко вздохнул. Этот день и без риска погибнуть лютой смертью в огне был достаточно ужасен. Я ехал на пробы в небольшой, но успешный футбольный клуб «Сантос» в портовый город с одноименным названием. Последние несколько лет я играл за юниорскую команду, имевшую отношение к БАК, клубу Дондиньо в Бауру. Тренером молодежки был Вальдемар де Брито, опытный футболист-виртуоз, игравший в составе бразильской сборной на Чемпионате мира 1934 года. Вальдемар был убежден, что я наделен особым талантом. Поэтому он, обратившись к своим знакомым в клубе «Сантос», организовал мои смотрины. Рано утром мы с Дондиньо сели на поезд, шедший из Бауру в Сан-Паулу, где присоединились к Вальдемару и вместе пообедали. Уже втроем мы отправились в Сантус на автобусе.
Прощание с Бауру было душераздирающим. Прежде всего мне надо было попрощаться со всеми моими друзьями в округе – с теми, с кем я играл в футбол все эти годы. Затем, вечером накануне отъезда, на мои проводы собралась вся семья. Бабушка, дона Амброзина, безутешно плакала. Все остальные, впрочем, держались довольно хорошо, включая – удивительное дело – маму. У нее по-прежнему оставались глубокие опасения по поводу футбола, но Вальдемар провел долгие часы у нас дома, убеждая ее в неординарности моих способностей – даре Божием, как всегда говорил о них Дондиньо. Вальдемар даже всплакнул, взывая к ней, говоря, что было бы грешно удерживать такого игрока, как я, в Бауру. Да и в любом случае, сказал он, если в течение пробного месяца ничего не выйдет, то я смогу вернуться домой.
Думаю, его последний аргумент прозвучал достаточно убедительно. Перед самым отъездом мама подарила мне две пары длинных штанов, специально сшитых ею для меня. Это были первые в моей жизни брюки – до этого момента мне нужны были только шорты, чтобы носиться по Бауру.
«Я знаю, ты сделаешь все, чтобы мы гордились тобой, Дико, – сказала она. – Если будешь помнить все, чему мы тебя научили, и будешь держаться подальше от неприятностей, не о чем будет беспокоиться».
У меня самого никаких сомнений не было – вплоть до тех пор, пока не возникла эта проблема с подъемом в гору.
Мы продолжали карабкаться вверх, совершая весьма неприятные крутые повороты и преодолевая мосты, которые, как мне чудилось, висели между облаками. Все это казалось противоестественным, будто мы против воли Божией поднялись в нашем автобусе высоко в небо. Я боялся, что Господь может передумать и сбросить нас с горы – и тогда мы полетим вверх тормашками назад в Бауру.
Всю дорогу, вероятно, видя, как я нервничал, Вальдемар нашептывал мне на ухо советы, в то время как отец спал на сиденье позади нас.
«Не общайся с прессой – они просто будут пытаться выставить тебя дураком».
«Остерегайся сигарет. Из-за них станешь медленнее бегать».
«Женщины: от них одни неприятности!»
К сожалению, я и половины того, что говорил мне Вальдемар, не слышал, хотя, конечно, мог бы воспользоваться его советами. Но я был слишком поглощен мыслями о том, куда мы направлялись, и, в частности, о том, что меня волновало больше всего.
Прежде чем я это осознал, мы въехали в город Сантус и направились к автовокзалу. Проехав железнодорожную сортировочную станцию, особняки с красными крышами на холмах и узкий лабиринт улиц в центре города, в конце одного из многих длинных и прямых городских бульваров я, наконец, выхватил взглядом то, что так сильно хотел увидеть. Оно мерцало там, вдали, сияя голубым отливом, невероятно большое – намного больше, чем я представлял себе раньше. Я был в таком восторге, что, кажется, вскрикнул, разбудив других пассажиров автобуса.
«Успокойся, парень, – прошептал Вальдемар, смеясь от удивления. – Мы скоро прогуляемся с тобой туда!»
Тогда я был просто пятнадцатилетним мальчишкой из Бауру, впервые в жизни увидевшим океан.
Не пройдет и двух лет, и мои товарищи по команде через все поле понесут меня на своих плечах после того, как я помогу Бразилии впервые завоевать титул чемпиона мира по футболу.
Ведь я действительно хорош
Даже сегодня я все еще поражаюсь тому, как быстро все изменилось. Такое впечатление, что я провел те два года на космическом корабле: ощущение захватывающего полета, которым я не имел возможности полностью управлять, постоянно стремясь выше, но в полной неопределенности относительно конечного пункта. В какие-то моменты все, что я мог сделать, – это закрыть глаза и наслаждаться путешествием.
Для меня это не история о славе или триумфе. По правде говоря, она даже не о спорте как таковом. Это история о том, как я осознал, что я в чем-то
Убежден, каждый человек обладает тем или иным талантом, даром. Некоторых Бог наделил не одним, а даже несколькими такими дарованиями. В живописи, музыке, они могут быть в математике или в лечении болезней. Важно обнаружить свой талант, упорно трудиться, чтобы совершенствовать его, а затем остается лишь надеяться, что ты окажешься в меру удачливым, сможешь воспользоваться плодами своего труда и получить должное признание. Достижение всех этих целей за относительно короткий промежуток времени с 1956 по 1958 год стало для меня величайшим и самым отрадным из всего, что приключилось в моей жизни.
Я знаю, что во многом мой жизненный опыт не типичен. Но многие мои друзья – врачи, руководители компаний, школьные учителя и медсестры, – рассказывая о своем собственном самопознании, раскрытии своих возможностей, оперируют теми же понятиями, что и я. Каждый должен иметь возможность испытать чувство удовлетворения от того, что добился высшего профессионального уровня, стал лучшим из лучших. Ничто не сравнится с этим ощущением. И не важно, будут за вами наблюдать шестьдесят тысяч человек или же ни одного. Если вы сможете найти то, что у вас хорошо получается и что приносит вам радость, оно заполнит вашу душу на всю оставшуюся жизнь. Для меня, как и для бесчисленных миллионов мальчишек и девчонок во всем мире, таким занятием стал футбол.
И дай Бог тебе набрать вес!
Мой самый первый день на стадионе города Сантус можно было назвать как угодно, но только не началом чего-то великого. На самом деле я чувствовал себя так, словно стал ростом не более трех футов.
Мы приехали в воскресенье, на стадионе шла игра «Сантос» против «Комерсиала» – матч чемпионата штата Сан-Паулу, основной лиги, в которой играла моя новая команда. Вальдемару удалось найти для нас троих места, и я с трепетным восхищением стал следил за игрой. Никогда прежде мне не доводилось участвовать в игре такого уровня, даже в качестве зрителя – разумеется, телевидения тогда не было. Игра проходила на немыслимых скоростях. О некоторых игроках мне даже доводилось слышать, например, о Жаире да Роза Пинто, входившем в состав злополучной сборной Бразилии 1950 года, игравшей на «Маракане». Я продолжал моргать снова и снова, не в силах поверить, что вскоре смогу играть бок о бок с этими парнями.
Игра завершилась, и Вальдемар провел нас с Дондиньо в раздевалку под трибунами. После того как меня представили тренеру Луису Алонсо, известному как Лула, я встретил Вальтера Васконселоса, великого атакующего центрального полузащитника, который на протяжении всей своей карьеры выступал за «Сантос» и забил более 100 голов. Он носил футболку с номером «10», которую обычно надевает «генерал» футбольной команды, раздающий передачи по всему полю, что немного напоминает квотербека в американском футболе.
Васконселос обнял меня за шею и с улыбкой взглянул на моего отца.
«Не волнуйся, – глухо пророкотал он. – Мы позаботимся о парнишке».
Я расплылся в улыбке, почувствовав облегчение. Но это чувство было недолгим. Прежде чем я полностью осознал происходящее, Дондиньо обнял меня и стал прощаться.
«Все будет хорошо, – сказал он тихо. – Впереди у тебя большой успех». А затем, как ни в чем не бывало, Дондиньо вышел из раздевалки, чтобы вместе с Вальдемаром вернуться в Бауру к единственной известной мне жизни.
Я простоял с минуту, смотря на дверь, как бы ожидая, что вот-вот они оба вернутся. В ту минуту я ощутил, будто вдруг закончилось мое детство. И в некотором смысле так оно и было. Должен признаться, что несколько первых ночей после отъезда Дондиньо я чувствовал себя отчаянно одиноким. Спал я на самом стадионе, в комнате общежития под трибунами, в котором клуб «Сантос» разместил двухъярусные койки для одиноких игроков. Соседи по комнате были очень добры ко мне и делали все возможное, чтобы мне было удобно. Но чувствовал я себя далеко не по-домашнему – в комнате было страшно темно, в ней не было ни фотографий, ни родных, ни приготовленного по-домашнему риса с бобами. Я проводил ночи, вспоминая родителей, брата с сестрой и друзей из старой команды «Седьмого сентября».
Однажды рано утром я попытался удрать обратно в Бауру. Я смог добраться до главного входа на стадион, но один из сотрудников клуба, симпатичный парень по имени Сабузиньо, остановил меня. Он сказал, что поскольку я несовершеннолетний, мне требуется письменное разрешение для того, чтобы выйти из здания. Я сказал ему, чтобы он не волновался и что я принесу ему такую записку позже. Одному Богу известно, о чем я думал тогда – у меня не было ни денег, ни возможности куда-то добраться. К счастью, Сабузиньо видел меня насквозь – впрочем, если говорить честно, чтобы понять, что я затеял, не надо было быть гением – и отправил меня обратно в комнату, которую я занимал.
Не сразу все стало складываться в мою пользу. Не было ни прозрения, ни великих побед. Вместо этого я просто продолжал тренировки, выкладывался на занятиях и концентрировал все свое внимание на футболе. Иногда по утрам я просыпался будто с туманом в голове, физически было трудно сдвинуться с места. Но я перебарывал себя, вставал с койки и принуждал себя идти тренироваться на поле. Довольно скоро туман рассеивался – как только мы начинали дриблинг, пасовать передачи и бить по воротам. И так каждый раз.
В «Сантосе» считали, что я еще слишком мал, чтобы играть за первый состав – в прямом смысле, слишком тощий, поскольку я весил всего сто двадцать фунтов. Вначале игроки, которые были старше, поручали мне приносить им кофе, сигареты и газированные напитки – занятие, больше подходящее для мальчишки на побегушках, нежели для товарища по команде. Но они позволяли мне тренироваться с большими парнями, и не потребовалось много времени для того, чтобы стало ясно: я на самом деле был способен не отставать от ведущих игроков.
Поделиться книгой: