Коммуникативные агрессии XXI века

The 21st century brought dynamic development of new communication possibilities based on the functioning of the Internet. This new potential very quickly began to be used in a way that strongly deviates from the idealistic notions of the positive effects of increased communication capabilities. The aggression that modern society has learned to limit in its norms has found a new channel of expression in the post-modern society, which by its very nature is not subject to any restrictions. The Internet is to be a medium offering not only limitless possibilities of shaping the message but also allowing unrestrained interaction, which, due to the human character, very often takes on a negative, hateful or simply aggressive nature. There is also the rise of a new phenomenon, known as the post-truth.

Post-truth signifies a reality in which facts do not matter. This is probably the simplest description of this term, which in 2016 became extremely popular when describing reality, especially when it comes to politics. The development of modern mass media means that contemporary politics is based to a much greater extent on information noise, in which the boundaries between fact and opinion, truth and falseness, information and disinformation are blurred. In this environment even repeatedly denied information can live for a long time. What’s more, they can create new snapshots of non-existing reality, sometimes very distant from original inspirations. A complex image of the world is created based on information whose common feature is their inaccuracy. In this falsely perceived world, politicians do not compete in the diagnosis of real problems because – according to the rules of post-truth – facts do not matter. In this reality, the most important thing is to mobilize positive emotions around yourself and negative ones against your opponents. The truth is not always as strong a generator of emotions as an intentional lie.

We believe that post-truth is primarily associated with new means of communication, which revealed their power to create images of reality in different countries at the same time. The characteristics of social media mean that the information implemented there begins to live their own lives, generating a series of comments, comments to comments, etc. As a consequence, it is difficult to find the original sender who is responsible for the content of the message. This lack of responsibility and apparent anonymity make it possible to create alternative visions of reality, to which, for example, individualized marketing messages will be created and selectively addressed, in accordance with the algorithm of our online activity.

The subject of theoretical considerations and empirical research in our article are the practical mechanisms of post-truth communication in the social consciousness. Post-truth is an expression and a direct tool in aggressive messages, which is especially apparent when considering social media. The messages are treated in a special way by young recipients.

Those messages, aimed at evoking tension of a specific character, are directed to this generation, the consequence of which are negative emotions expressed through linguistic aggression.

In the empirical layer, the authors assumed that the subject of the study will be the manifestations of aggression in political communication and their reception in over five hundred students of the Faculty of Political Science and Journalism at the University of Adam Mickiewicz University in Poznań in 2015–2016. The survey showed to what extent the surveyed groups perceive aggression in the media as intentional actions.

Список источников:

Бэчек Виктория. НАСА будет исследовать разбитую машину Туполева, Россия купила Мистрали за доллар, Пьяный поляк воскреснул в морге, 10 вещей, которые в 2016 году оказались ложью. URL: www. msn.com/pl-pl/wiadomosci/swiat/nasa-zbada-wrak-tupolewa-rosja [дата доступа: 12.01.2017].

Марчак Юзэф. «Предельная угроза нашей беззащитности» – утверждает проф. Юзэф Марчак. URL: wiadomosci.onet.pl/kraj/prof-jozef -marczak…jest-nasza…/0207x, с 23.11.2013 [дата доступа: 12.01.2017].

Мацеревич: Россия готовится к агрессии против Польши и НАТО // Newsweek Польша. 2016. 20.04. URL: www.newsweek.pl/polska/antonimacierewicz-pis-o-agresji-rosji… [дата доступа: 20.04.2016].

Павловски Л. Правда, также у нас (Полемика с Дарюшэм Росякем) // Культура Либеральная. 2016. № 416 (52). URL: хттп://култу-ралиберална.пл/2016/12/28/паwлоwски-росиак-пост-праwда-кацзын-ски-полемика/> [дата доступа: 11.01.2017].

Посланник Рышард П. задержан за шпионаж в пользу России // TVP INFO. 2017. URL: wpolityce.pl/media/325296-ryszard-p-zatrzyma-ny-za-szpiegostwo-na… [дата доступа: 12.01.2017].

Скжипчак, генерал: марш на столицу занял бы 3–4 дня // Onet.вести. 2013. URL: wiadomosci.onet.pl/kraj/gen-skrzypczak-marsz-na-stolice-zajalby–3 с 13.03.2014. [дата доступа: 11.01.2017].

ФАКТ24.ПЛ. Россия ударит по Польше. В сентябре – Упадет ли бомба на Варшаву? URL: www.fakt.pl›Wydarzenia›Polska с 27 lut. 2015 [дата доступа: 07.01.2017].

Шэлонг Томаш. Проф. Бронислав Лаговски: rusofobia это теперь государственная, идеология. URL: wiadomosci.onet.pl/tylko-w-onecie/ prof-bronislaw-lagowski… 7 октября 2014 г., [дата доступа: 22.01.2017].

Список литературы:

Арендт Х. Правда и политика // Литература в мире. 1985. № 6.

Саткевич Х. Языковые проявления агрессии в медиумах // Й. Бральчык, К. Мосёлэк-Клосинска. Язык в медиумах массовых рейдов. Варшава, 2000.

Филипович М. Ложь как угроза современного общества // Интер-дисциплинарный общественный вуз. 2016. № 1.

Худой В. Ложь // Энциклопедия Педагогичная XX веков. Т. 2. / под ред. Э. Ружицкой. Варшава, 2003.

Худой В. Ложь как коррупция правды, человека и общества // Всеобщий Обзор. 1990. № 6.

Худой В. Ложь общественная и его следствия // Ошибка антропологическая / под ред. А. Марынярчык, К. Отупеть. – Люблин, 2003.

Худой В. Философия лжи. Ложь как феномен зла в мире лиц и обществ. – Варшава, 2003.

Глава 1.4.

«Польский вопрос» в российских медиа: коммуникативная память и коммуникативная агрессия

В. А. Сидоров, СПбГУ

1. Коммуникативная память и коммуникативные агрессии: амбивалентность взаимодействия

В среде теоретиков журналистики и политологов информационные войны давно рассматриваются в качестве объективного феномена медийной и политической жизни, но при этом выводятся за скобки демократического функционирования журналистики. И это объясняется тем, что информационная война, как и всякая война, очень далека от этики рыцарского турнира и ведется самыми разными средствами, в том числе с применением дезинформации аудитории, внушения ей ложных представлений, а все это противоречит установкам прессы демократического общества, для которой «факт священен, мнения свободны». При этом постулируется, что «ни в одной свободной стране не существует официальной организации или ведомства “прессы”, как нет и неизменных правил управления ею»95. Следовательно, участие журналистики в информационных войнах – добровольное или направляемое – выводит ее за пределы общедемократических процессов. Однако «истина, за которую выступают апологеты сбалансированности “священных фактов” и “свободного комментария”… все равно остается их субъективным мнением о факте»96, которое следует за политической позицией журналиста. Факт может быть подан односторонне, дополнен сомнительными сведениями или вовсе «забыт», мнения учтены не все, а некоторые из них представлены читателю / зрителю как заведомо неверные или вовсе удалены из эфира.

«Ведущий американского телеканала “Фокс ньюс” во время пятидневной грузинской войны 2008 года пустил в прямой эфир интервью двух женщин, предвкушая, что те начнут ругать Путина, но женщины заявили, что войну развязал Саакашвили… Ведущий быстренько оборвал интервью и запустил рекламу»97. В телепередаче BBC при обсуждении военно-политического кризиса в Сирии принял участие бывший начальник британской военной разведки адмирал Алан Уэст, высказав не вписывающееся в мейнстрим британских медиа мнение. И тут же ведущая телепрограммы обвинила его: «Учитывая, что мы ведём информационную войну с Россией на стольких фронтах, вы не считаете, что об этом, возможно, нецелесообразно говорить публично, учитывая ваше положение и ваш профессиональный опыт?»98. Так что на практике, при обострении политической ситуации, принцип объективности нарушается и участие журналистики в информационных войнах становится очевидным.

Таким образом, медийная практика побуждает еще раз присмотреться к феномену информационных войн. Вопрос не в том, чтобы поправить теоретические представления прошлого века, в этом нет необходимости, так как есть положение о партийности прессы, объясняющее, почему в политическом отношении разные газеты по-разному оценивают одно и то же событие, по-разному освещают один и тот же факт, при этом оставаясь в убеждении, что именно они объективны и свободны в своих мнениях. На повестке дня вопрос более серьезный – о приобретении информационными войнами нового качества, соответствующего XXI веку. Поставленный вопрос следует рассматривать с учетом новых реалий времени – в контексте «перехода от вертикальной модели распространения политической информации в традиционных СМИ к сетевым моделям распространения политического контента на основе активного использования горизонтальных связей между интернет-пользователями»99, а также массовизации медийных процессов – «информационного изобилия»100. В результате, как пишет Джанни Ваттимо, «к микрофону прорвались меньшинства всех видов»101, непосредственно вступая в медийные конфликты. Массовизацию участия в информационной войне определяет не число вовлеченных в нее СМИ, а социальная неопределенность ее новых «рекрутов», когда журналисты и профессиональные идеологи растворились среди Интернет-пользователей – «меньшинств всех видов», ставших добровольцами информационных войн массового общества. Так XXI век ознаменовался новым феноменом общественной жизни – коммуникативными агрессиями.

Еще недавно термин характеризовал наиболее активную фазу информационной войны, в настоящее время – иное качество медийных столкновений. Если под субъектами информационных войн подразумевались политики, идеологи, журналисты, доминировали вертикально направленные коммуникации – от коммуникатора к его аудитории, то теперь на авансцену вышли коммуникации по горизонтали – новая сетевая среда информации включила в себя разные социальные страты, хотя и сохранила в медийных столкновениях ключевые позиции за профессиональными субъектами медиа, при этом число субъектов информационных войн расширилось за счет массовизации медийных процессов.

Коммуникативные агрессии стали разновидностью так называемых «гибридных войн», удачное определение которых содержится в Military Balance 2015 – ежегодном лондонском издании Международного института стратегических исследований. В определении подчеркиваются особенности гибридных войн, в частности, «использование военных и невоенных инструментов в интегрированной кампании»102. Другие авторы уточняют сказанное: «в смешении реальных военных действий и информационно-пропагандистского инструментария получаем важнейший сдвиг, который, по-видимому, и определяет новизну гибридной войны»103.

Э. Фромм выделял как «доброкачественные», так и «злокачественные» агрессии, отмечая во вторых «жестокость, деструктивность, в основе которой человеческий потенциал, обусловленный психологическими и социальными факторами»104. Так что не случайно феномен агрессии, в том числе в массмедиа105, изучается в рамках различных подходов. Так, социокультурный подход исследует агрессивный дискурс, направленный на других с целью причинять им вред106. Аналитики информационных войн рассматривают медийные агрессии как искажение картины мира противника107; лингвисты – коммуникативное давление108, коммуникативный конфликт109 и коммуникативный саботаж110. В коммуникативистике разработано понимание «стратегий отчуждения»111. В политологии информационная агрессия выражается в использовании медийных продуктов как средства вербального влияния, когда СМИ выступают как ресурсы реализации информационной агрессии112. В теории журналистики под коммуникативными агрессиями мы понимаем проявление социальных противоречий в медийной среде; реакции социума на ценностные раздражители в сферах политики, культуры, религии, экономики. Коммуникативные агрессии возникают / организуются с намерением нанести противнику по каналам массовых коммуникаций максимальный идейно-политический и культурно-нравственный ущерб, представляют собой острую фазу конкурентной борьбы ценностей, когда результатом воздействия на общественное сознание должна стать замена прежних общепринятых смыслов бытия на новые. И если «циркуляция общего смысла порождает “чувство общности”»113, то циркуляция нового смысла порождает новое чувство общности. Замещение одних ценностей другими индивидуализировано и выглядит как модификация «молекулярной агрессии» на индивидуальные сознания, в результате чего в сознании общества разрушается его культурное ядро114.

Коммуникативные агрессии XXI века – это интенсификация информационных войн ХХ столетия. В число их участников, помимо политиков, идеологов, журналистов, включаются представители аудитории медиа – читатели газет, телезрители, пользователи Интернет. Например, онлайн-версии статей западной прессы о России сопровождаются негативными комментариями читателей по отношению к России. Не менее жесткие оценки и со стороны российской аудитории, но уже по отношению к странам Запада. В своей сути это оборотная сторона «рациональных мотивов коммуникативных действий»115. Дискредитация таких действий – это и есть коммуникативные агрессии, в основе которых поляризация в интерпретации фактов политики, истории, искажение общей памяти, когда факты «подвергаются переоценке в терминах “мы” против “них”»116.

Общая память – «система хранения, переработки и передачи социально значимой информации, необходимой для функционирования общества»117. Общая память в целом избирательна и всегда актуализирована. Еще Ю. М. Лотман отмечал «законы памяти, при которых прошедшее не уничтожается и не уходит в небытие, а, подвергаясь отбору и сложному кодированию, переходит на хранение, с тем чтобы при определенных условиях вновь заявить о себе»118. Жизнь – это память, а искажение памяти – шаг в небытие. Вместе с тем, вслед за М. М. Бахтиным, следует выделить «роль памяти в вечном преображении прошлого»119, которое происходит в обширном медийном поле. В этом смысле медиа представляют собой живую, преображающую и, вместе с тем, противоречивую память социума, оживляя для своих аудиторий картины давнего и недавнего прошлого, желая «воздействовать на действительность, предъявляя ей ее правдивое отображение… предельно точно запечатленного дня современной истории»120. Память как часть культуры в каналах массовой коммуникации выступает «основой формирования потоков новых смыслов, новых интерпретаций»121. Интерпретации событий минувшего всегда актуальны, но не всегда достоверны – память может быть искаженной, потому что «удерживает образы событий и лиц с отчётливой позитивной или негативной окраской… Полярные образы триумфа и страдания, жертвенных и победоносных героев, коварных и жестоких врагов структурируют память… помогают давать определения текущим ситуациям»122. Только сохранять память недостаточно, надо знать, во имя чего и для кого ее беречь, а здесь, как всегда, «суровый опыт подтверждает, – пишет философ, – что все упирается в общечеловеческие вопросы, вопросы добра и зла»123. С ответов на них и начинается поляризация в интерпретации фактов истории и политики, за которой могут следовать интенсификация разногласий, нарастание медийной агрессивности по отношению к оппонентам.

В прошедшем человек оживляет идеи и ценности, в которых усматривает актуальные ответы на вопросы своего бытия, «возможный выход за пределы сложившейся противоречивой ситуации – за рамки существующего положения вещей и выражающих его понятий»124. Утрата прежней целостности ядра культурной памяти и попытка обретения новой – вечное противоречие истории. Человек всегда будет переоценивать давно минувшее, и будет это делать с равными шансами на победу и поражения, открытия и заблуждения. Потому что у каждой эпохи свой социокультурный рисунок и свои возможности изменения культурной памяти социума. Зерно рефлексии о минувшем прогрессивно: «разность, дифференциал – вот что дает смысл»125. Переоценивать страницы исторической памяти значит обретать ее новые смыслы. «Можно поэтому сказать, что смысл истории означает направленность ее на какие-то ценности…»126.

В XXI веке интерпретации ценностей памяти ускоренно перемещаются в медиа. В каналах массовой коммуникации прошлое подвергается селекции и трансформации, ему придается новое значение. Вниманием телевизионной аудитории пользуются передачи, в которых предметом дискуссий стали персонажи и события политической истории. Но это не значит, что они получали научно выверенную оценку: «истинное интересует массмедиа лишь в очень ограниченных пределах… Проблема поэтому состоит не в истине, а в неизбежной, но вместе с тем желанной и управляемой селективности»127. Такая социальная память в ее медийном выражении становится коммуникативной. И если культурная память – передача смыслов, то коммуникативная – язык и коммуникация128. В современной коммуникативной памяти «предпочтение отдается конфликтам… Это порождает напряжение…»129, которое отмечено динамикой, несущей в себе «потенциально опасные точки, угрожающие расколом… Фокусы, несущие эти потенциальные угрозы, существуют в разной форме и степени в любой культуре»130. Потенциальная угроза реализуется или остается в потенции в зависимости от доминирующего в социуме культурного кода.

«Культурный код – это традиционный устойчивый способ передачи знаний о мире, а также навыков и умений в данной культурной эпохе»131. В массовом обществе такие коды понимания минувшего во многом вырабатываются практикой маскульта. «Пространство массовой культуры образуют доступные “послания”, передаваемые по каналам массовой коммуникации… и рассчитанные на “средний” уровень смыслов»132, отчего в XXI веке для «переинтерпретации» памяти особое значение приобрели свойства модернизируемого массового сознания и медийные факторы эпохи, в которых можно усмотреть истоки дискурсивных практик, когда «память конструируется не только “сверху”, правящими элитами, но и “снизу”, со стороны подчинённых групп»133. Такой аспект отмеченного агрессивностью массового сознания наших дней находит свое выражение, прежде всего, в языке: «наблюдается лояльность современного – особенно российского – общества к речевой агрессии»134. И так как «массовое сознание является сложным, системным образованием, в котором запечатлены знания, нормы и ценности, разделяемые массой»135, то его свойствами сегодня становятся отказ от культурных нормативов публичного общения, а также интенсификация агрессий в сетевой среде.

Общая память амбивалентна, расщепляется на культурную и коммуникативную. В той же мере амбивалентна и коммуникативная память, когда в своем функционировании распадается на полярные интерпретации событий прошлого: воспоминание в медиа факта торжества одной стороны одновременно активирует память о факте поражения другой. В связи с чем преодоление амбивалентности коммуникативной памяти может происходить через минимизацию значения / нейтрализацию ее потенциально небезопасных аспектов, способных вести к агрессивному поведению сторон в медийном поле.

Анализ коммуникативных агрессий136 позволяет утверждать, что, в главном, их функционирование осуществляется на двух взаимосвязанных уровнях – средств массовой информации и массового сознания стратифицированного общества. Наиболее важным фактором интенсификации агрессий в медийной среде становится повышение частотности некорректного использования в текстах массовых коммуникаций утративших свой смысл стереотипов пропаганды как ретроградных проявлений коммуникативной памяти.

2. «Польский вопрос» в медийном дискурсе России

Как подчеркнуто в вводной главе монографии, начало реализации замысла Проекта по изучению коммуникативных агрессий авторы связали с анализом медийных факторов и массового сознания по вопросам российско-польских отношений. В реализации Проекта выявлялись мнения студенческой молодежи России и Польши по целому кругу вопросов в области отношений между этими странами, обоюдные представления об истории и культуре России и Польши, а также о медийных каналах, с которыми прежде всего взаимодействует студенческая молодежь, их социокультурном характере. При этом оказалось, что изучение коммуникативных агрессий на материалах российско-польских отношений, нашедших свое определенное выражение в медийной среде и в областях массового сознания, актуализировано политической ситуацией – случившимся в это время обострением отношений между Россией и Польшей, сопоставимым с охлаждением отношений на рубеже ХХ–XXI вв., когда «российско-польские отношения превратились в череду скандалов, демаршей и взаимных обид, на фоне которых разрастался клубок нерешенных проблем. В итоге это привело к открытому кризису в российско-польских отношениях. Политическая ткань взаимных отношений на время практически перестала существовать»137.

Правда, в 2013 г. констатировалось их улучшение138, но через четыре года ситуация вновь изменилась к худшему. В 2017 году доктор исторических наук дипломат Петр Стегний заявляет, что «Польша ведет отношения с Россией к опасной черте»139. Как будто подтверждая вывод российского политика, публицист и политолог из аналитического центра Warsaw Enterprise Institute Анджей Талага в газете «Rzeczpospolita» убеждает читателя в том, что Польше нельзя сближаться с Россией, а «следует сохранять жесткую позицию… Россия может быть авторитарной или либеральной, но никогда не станет дружественной Польше. Геополитика обрекла нас на вечный конфликт»140. Примеры из российского и польского изданий взяты как показатель поляризации позиций медиа двух стран, как продолжение «исторического восприятия поляками России, деформированного веками восприятия. …Россия воспринимается как источник зла»141.

Нормализация российско-польских отношений, по всей видимости, в числе особо сложных политических вопросов, имеющих под собой очень давнюю историю. Черту под ней можно подвести, если преодолеть амбивалентность коммуникативной памяти. Прав в своих выводах С. Белень, когда пишет, что «необходимо выбрать путь примирения, не связанный с прощением. Споры о прошлом создают фиктивную проблему, поскольку невозможно изменить то, что уже произошло… Примирение народов через прощение – это, по сути, психологическое продолжение конфликта, воспоминание о нем с позиции мнимого морального превосходства»142. Чаще всего такое «воспоминание» закрепляется в медиасфере. И поэтому сегодня особенно значимо изучение информационных аспектов взаимодействия России и Польши по каналам массовых коммуникаций.

Информационная картина в общественном сознании российского и польского социумов формируется под воздействием СМИ, но с участием их аудитории. В связи с чем для изучения был избран фрагмент сознания аудитории СМИ, представленный в мнениях студенчества. Польские коллеги (науч. рук. проф. В. Новяк) провели опрос студентов своего университета – будущих журналистов и политологов (в обработку поступило более 1,5 тыс. анкет); в СПбГУ (научный рук. проф. В. А. Сидоров) – также будущих журналистов и политологов (400 анкет)143.

Выбор студенчества в качестве объекта изучения предопределен характеристиками сознания этой части молодежной среды:

‒ студенчество подвижно, «цель его активности – самоутверждение… Часто эта потребность в самоутверждении выражается через отрицание существующих норм и стандартов жизни»144, студенты подхватывают любые кажущиеся популярными лозунги;

‒ «поколение 20-летних нацелено на быстрый успех»145, склонно к динамике медиа, удобным в повседневности медийным средствам и каналам;

‒ будущие политологи и журналисты готовятся к работе в сферах политики и медиа, и в известной мере наделены началами критического мышления, в том числе в отношении информационных процессов.

В целом исследование позволяет сопоставить отношение молодежи к массмедиа, выявить ее мнение о наличии в СМИ агрессивных интенций и соответствующего влияния на медийную аудиторию, определить каналы массовых коммуникаций, пользующиеся наибольшим вниманием студенчества.

Результаты анкетирования студентов СПбГУ146 показали, что молодежь склонна черпать политические новости из динамично обновляемых медийных источников, из Интернет-СМИ (68%), прежде всего. Подчеркнем, что регулярными читателями газет и журналов остаются 20% опрошенных, которых мы воспринимаем квалифицированной частью Интернет-аудитории. Опрос также выявил критическое отношение студентов к возможности их личного участия в сетевых дискуссиях: 42% респондентов показали свое равнодушие к этой форме коммуникации, а 34% – сочли участие в сетевых политических дискуссиях напрасной тратой времени.

Табл. 1. Студенты СПбГУ о тональности высказываемых в российских СМИ мнений о Польше (в процентах от числа опрошенных)

В контексте польско-российских отношений на вопрос анкеты о языке ненависти и агрессии в российских СМИ 55% опрошенных ответили утвердительно, однако в адрес Польши тех же российских СМИ интонации недоверия и недоброжелательства находят лишь 32,2% анкетируемых. Вместе с тем, более половины (58%) респондентов находят проявления языка ненависти и агрессии прежде всего в Интернет-СМИ, социальных сетях, блогосфере. По мнению будущих журналистов и политологов (56%), резкость суждений в сетевом пространстве обычно переходит в повседневную практику массового / межличностного общения вне Интернет-среды. Впечатления студентов коррелируются с результатами других исследований массмедиа: «Российский и польский Интернет при обсуждении проблем взаимоотношений России и Польши полон взаимной резкости, презрения и даже ненависти. Он распространяет самые негативные стереотипы представлений поляков о русских и русских о поляках»147.

В анкете был обойден прямой вопрос об отношении респондентов к Польше, так как большинство из них не имеет личных впечатлений об этой стране, и суждения о Польше основывает на информации из каналов массовой коммуникации. Чтобы понять отношение молодых людей к этой стране, мы интерпретировали близкие по значению данные. В их числе оценка тональности высказываемых в российских СМИ мнений о Польше – насколько она противоречит / совпадает с их собственной позицией. Студенты (см. Табл. 1), критически отнеслись к работе СМИ по «польскому вопросу».

Небезынтересен и тот факт, что среди студентов отмечается уважение к истории и культуре Польши, это показали заполненные ими поля для ответов в свободной форме на некоторые вопросы анкеты, в частности, об именах известных им польских деятелей истории, культуры, политики (см. Табл. 2).

Не все анкетируемые проявили свое свободное обращение к персоналиям истории, политики и культуры Польши: 196 студентов (49%) от числа опрошенных не назвали ни одного имени. В то же время большая половина анкетируемых показала не только знание наиболее известных имен истории и культуры этой страны (см. Табл. 2), но в 144 случаях называла редко или никогда не вспоминаемые в медиа имена. В большинстве случаев это указывает на относительно тесное знакомство респондентов с польской историей, хотя бы фрагментарное. Конечно, замечается, что ряд названных студентами имен связан, прежде всего, с американской, российской, французской, английской культурой, что позволяет предположить только косвенное знакомство этих респондентов с культурой Польши. Имя известного американского политика и ученого польского происхождения З. Бжезинского было названо 28 раз, что не свидетельствует о хорошем знакомстве студентов с культурой Польши. В студенческих ответах были вовсе ошибочные сведения: например, в числе польских политиков называли Вацлава Гавела, последнего президента Чехословакии и первого президента Чехии. Тем не менее, в полученных данных заметен проявленный студентами активный интерес к Польше и в целом позитивное отношение к этой стране, ее народу и культуре.

На этом фоне настораживает непосредственное проявление польскими студентами (31% от числа опрошенных) негативного отношения к России. Правда, часть опрошенных (38%) считает, что отрицательные высказывания о России инспирированы политиками. Половина (55%) анкетируемых видит влияние политических дискуссий / пропаганды в Интернете, в результате чего происходит радикализация политической определенности аудитории, и это влияние более значительно, чем воздействие самой действительности148. В связи с чем отметим, что большинство российских респондентов (72%) также считает, что позиция авторов медийных выступлений во многом воздействует на аудиторию, которая доверчива к мнениям СМИ.

Табл. 2. Осведомленность опрошенных студентов СПбГУ о деятелях истории, политики и культуры Польши

Результаты, полученные в Санкт-Петербурге и Познани, коррелируются с итогами предшествующего анкетирования студентов Благовещенска и Кракова (по 100 студентов с каждой стороны): позитивный настрой к другой стране выше у российских студентов (47% в Благовещенске и 24% в Кракове); негативный – среди польских (53% в Кракове и 13% в Благовещенске). Авторы анализа полагают это «результатом беспрецедентного по масштабам воздействия СМИ на состояние массового сознания, вследствие чего в последние 2–3 года в Польше сформировался устойчивый негативный образ России»149.

3. Русофобия: от негативного смысла к медийной агрессивности

Проведенный опрос выявил критическое отношение респондентов к массмедиа как в Польше, так и в России. Имея разные политические взгляды, тем не менее, студенты выражают уверенность в том, что в настоящее время медиа характеризуются агрессивной подачей информации, а медийные агрессии с использованием языка вражды и ненависти переходят в реальные отношения в социуме. При этом интерпретация полученных мнений амбивалентна: характеристику агрессивности СМИ возможно понимать либо следствием повседневных наблюдений респондентов за медийным пространством, либо результатом воздействия на них пропаганды, то есть внушенным представлением. В настоящее время в политическом мейнстриме выражение агрессивности в виде непосредственных призывов к насилию – духовному, физическому – не наблюдается, поэтому ее отдельные открытые проявления носят маргинальный характер, выпадают из практики качественной прессы. Вместе с тем, нельзя исключить, что артикуляция деструкций может быть латентной, не случайно чувственные ощущения респондентов от медиасферы ведут их к интуитивному убеждению о присутствии агрессивности в российских СМИ.

Анкетный опрос – надежный метод получения социологической информации, но в определенных ситуациях приносит результаты, интерпретация которых нуждается в тех или иных допущениях, так как часть ответов респондентов не всегда опирается на их точное знание, зачастую основана на интуиции, чувственном впечатлении. «Высказать интуитивное суждение просто. Но сделать его убедительным сложнее»150, еще сложнее провести его верификацию, требуются дополнительные средства. В нашем случае им стал контент-анализ медийных текстов по проблематике российско-польских отношений, в интерпретацию результатов которого положены два допущения: первое, что «постигать символический аспект общественной жизни – удел интуиции»151; второе – умозаключения опрошенных об агрессивности российских СМИ интуитивны, но должны быть учтены в исследовании, так как «интуиция имеет рациональный характер»152, поэтому мы полагаем, что утверждение студентов о присутствии в СМИ признаков агрессивности в контексте российско-польских отношений объективно в значительной степени.

Выборка для контент-анализа составлялась на основе медийных предпочтений анкетируемых, с учетом, что большинство опрошенных (68,5%) регулярно просматривают политические новости и комментарии на Интернет-сайтах, в социальных сетях, в том числе в онлайн-версиях традиционных изданий. Вместе с тем, эта выборка должна быть лаконичной – результаты контент-анализа по отношению к итогам анкетирования носят уточняющий характер. Поскольку вопрос о российско-польских отношениях – это, прежде всего, вопрос государственной международной политики, то приоритетно отбирались издания федерального значения. Следовало учесть необходимость присутствия в выборке публицистических текстов, так как именно в них, прежде всего, закладываются смыслы текущей политики, ее характер, а также политические интенции собственно публицистов как выразителей соответствующих умонастроений социума. Итак, для изучения влияния на читательскую аудиторию латентных проявлений агрессивности медиа в выборку были включены Интернет-версии четырех федеральных газет (Известия, Литературная газета, Независимая газета, Новая газета), два Интернет-издания (Газета.ru, Лента.ru).

Для обнаружения латентной агрессивности СМИ в собеседованиях с участниками анкетирования был предложен маркер – часто употребляемое в текстах понятие (слово) с негативной коннотацией. Им отмечены тексты, несущие в себе собственно агрессивное начало (чаще всего) или его отрицание. Встречаясь с этими текстами, читатель / зритель, вступает во взаимодействие с проявлениями / негативной оценкой агрессий. Но при этом оценка маркера в тексте не становится решающей, более важное значение приобретает само обращение к маркеру, так как его негативный смысл скрыто воздействует на респондента. И далее, в сознании аудитории негативный смысл маркера переносится на медиа вообще. Маркер следует искать в устойчивых для политического лексикона понятиях, однозначно символизирующих зло и негативизм. Для нашего исследования таким маркером стал концепт «русофобия» (в поисковом запросе «Польша русофобия»).

Под русофобией мы понимаем поддерживаемый в медиа концепт пропаганды, которым на уровне массового сознания объясняются причины негативного отношения стран / народов к России, который поддерживается за счет эксплуатации этнокультурных предрассудков, стереотипов «массовой культуры», в которых прошлое не уничтожается, но актуализированное, вновь заявляет о себе в превращенном виде; такая перекодировка прошлого не позволяет аудитории заметить вероятность анахронизма в использовании концепта «русофобия».

Русофобия выступает в следующих аспектах:

1) в доктринальном противопоставлении России и стран Запада как враждующих геополитических субъектов («русофобия элит»);

2) в «массовой культуре», находящейся под влиянием политической повестки дня, – «русский медведь и цивилизованная Европа» («русофобия низов»);

3) в «искусно сохраняемых и искусственно поддерживаемых» русофобских настроениях в европейских СМИ153 («русофобия как конструкция политической пропаганды»).

Выделение концепта как маркера, применяемого для анализа содержания текстов, позволяет через включение поисковых систем, расположенных на сайтах Интернет-версий газет, находить соответствующие публикации, производить их статистическую обработку, определять дату первого упоминания маркера в архиве того или иного ресурса, то есть определять в источнике «глубину процесса», судить об артикулированном в публицистике начале деструктивных явлений в социуме. В нашем исследовании максимальная «глубина процесса» зафиксирована на сайтах «Независимой газеты» (1999 год) и «Известий» (2001 год). Названные годы были отмечены сложностью российско-польских отношений, которые отразились на характере подачи в российских СМИ сообщений о Польше: «23 февраля 2000 г. произошел… инцидент перед Генеральным консульством РФ в Познани. Молодые польские националисты и анархисты ворвались на территорию консульства, сорвали и растоптали российский флаг, сделали на здании черной краской антироссийские надписи. …Инцидент привел к взрыву антипольских настроений в российских СМИ… телеканалы по несколько раз в день показывали кадры “топтания” российского флага»154.

Появление маркера «русофобия» в медийном пространстве, начиная с 1999 года, во-первых, сигнализирует о возвращения России в мировую политику и нежелании ряда стран согласиться с этим; во-вторых, о возвращении в российское общественное мнение подозрительности по отношению к западным партнерам; в-третьих, обнаруженный маркер указывает на газеты, которые стали носителями агрессивного контента.

Присутствие в СМИ концепта «русофобия» неоднозначно, так как его внутренняя противоречивость родственна амбивалентности коммуникативной памяти. Присутствие в текстах понятия «русофобия» свидетельствует о непроизвольной причастности изданий к проявлениям коммуникативных агрессий. Суть не в том, отрицает ли автор газетного текста русофобию в качестве конструкта пропаганды или считает ее реальным фактом общественной жизни, более существенно, что через текст журналистского выступления концепт «вброшен» в медиадискурс, и потому его участники начинают испытывать потребность в рефлексии о его политической значимости. Вместе с тем, нельзя не видеть, что «проявления русофобии из риторики, медийного факта стали эволюционировать в реальную политику, все больше становиться идеологией политики Польши в отношении России. [Однако] в отличие от польской русофобии, которая носит массовый характер, стимулируемый также некоторыми просчетами политики России, носителями российской полонофобии являются несколько десятков или сотен человек – некоторые журналисты, писатели. В меньше мере научные работники»155.

В ряде стран медийная эксплуатация концепта служит оправданием агрессивности текущей политики156. В США перед началом избирательной кампании по выборам в конгресс был подготовлен законопроект о введении очередных, еще более жестких, чем прежде, санкций в отношении России, который, по мнению его авторов, окажет давление на Россию в ответ на «вмешательство» Москвы в выборы в США157. Коммуникативные акты такого рода выступают в облике «публичной поддержки со стороны гражданского общества», особенно в случае их подкрепления голосами избирателей на выборах. Однако в самой России публичные рассуждения о русофобии за рубежом, кроме естественной реакции на политическую очевидность, в определенной ситуации способны оправдывать / маскировать проблемы в международной и внутренней политике страны, служить аргументацией агрессивности тех или иных политических сил. Употреблением концепта «русофобия» отмечены тексты, активирующие историко-культурный и коммуникативный аспекты общей памяти. Но в массовом сознании доминирует последний; он характерен «словесным выражением негативных эмоций, чувств или намерений в оскорбительной, грубой, неприемлемой в данной речевой ситуации форме»158.

4. Ценностная амбивалентность коммуникативной памяти

В коммуникативной памяти проявляется ее ценностная амбивалентность. В своем функционировании она расщеплена на живую созидающую память журналистики, для нее обращение к прошлому означает, в частности, поддержание этнической идентичности общества, сохранение его культурного ядра, гражданской и политической целостности, и память массового общества, используемую в сиюминутных политических и медийных технологиях в качестве инструмента для манипуляций умонастроениями социума. Это, безусловно, имеет самое непосредственное отношение к применению в медиа концепта «русофобия». Но если посмотреть на факты амбивалентности коммуникативной памяти более пристально, то проблема видится уже не столь однозначной – по мере постановки отдельных вопросов проявляется ее многослойность: как относиться к обсуждению в СМИ подлинных эпизодов / фактов русофобии в той или иной стране, в самой России, не является ли это средством возбуждения коммуникативных агрессий в обществе?; всегда ли надежны источники коммуникативной памяти, всегда ли язык и культура защищены от сложившихся в истории мифологем?; с каких идейных позиций определяются проявления русофобии, ведь один и тот же эпизод истории может нести в себе взаимоисключающие оценки?

В области российско-польских отношений подобные вопросы закономерны, так как коммуникативная память может быть подвержена одному подходу к фактам истории при замалчивании или негативной оценке другого. Например, обращение к такой интересной странице истории, как польское восстание 1863 г., в советское время означало признание демократической позиции А. И. Герцена, принципиально поддержавшего борьбу поляков за независимость от Российской империи («За нашу и вашу свободу»). В настоящее время в прессе наблюдается солидарность с позицией его идейного оппонента – редактора «Московских ведомостей» М. Н. Каткова, который в публицистике 1863 г. поддержал военные действия царского правительства в Польше. В наши дни подавление польского восстания часть публицистов рассматривает контртеррористической операцией, при этом всех, кто когда-либо посчитал своим долгом выступить на стороне восставшей Польши, считают русофобами159.

Однако отметим, что присутствие в коммуникативной памяти полярных оценок прошлого не означает, что одну из них можно признать верной, сказывается историческая дистанция, и перенесение оценок из прошлого в настоящее, как правило, ретуширует подлинные проблемы в российско-польских отношениях, возможная правота одной стороны конфликта 1863 года не означает ее правоты в наши дни. Пренебрежение этим правилом ведет к безапелляционности суждений публицистов, деструктивному настрою их выступлений. Одно только упоминание русофобии или русофобов создает иллюзию гражданской и научной обоснованности авторской позиции, ее объективности. Однако аудитория газеты не всегда готова согласиться с автором, что показывают читательские комментарии к выше названной статье А. Замостьянова, голоса разделились примерно поровну. Но при этом, что особенно важно, комментарии исполнены в грубой вульгарной форме, их язык агрессивен. Таким образом, статья провоцирует агрессивность как среди противников позиции автора, так и ее сторонников.

Еще более острая реакция в российских СМИ на события недавнего времени, когда в Польше начался демонтаж памятников советской эпохи. В связи с этим, например, в «Известиях» отмечается, что ситуация в Польше вокруг сноса памятника герою Великой Отечественной войны генералу Черняховскому «демонстрирует неуважение к русскому народу», что «русофобия на местном уровне продолжает культивироваться»160. Автор «Независимой газеты», анализируя историю ХХ века, приходит к выводу, что отмечаемый в России День Победы – «заноза в глазу русофоба»161. С Днем Победы сопоставляют русофобию в Польше и публицисты «Литературной газеты». В Польше, полагают они, «уровень русофобии зашкаливает»162. По иному выглядит ситуация в «Газете.ru»: «если говорить об отношении поляков к русским, то оно скорее нейтральное, чем плохое или хорошее. Каждый житель Польши считает, что Советский Союз захватил их страну после войны, но зла на современную Россию никто не держит»163. С другой позиции рассматривается проблема в «Новой газете», ее авторы считают опасным использовать в прессе понятия «русофобия», «русофоб», «русофобский» из-за их «национального, культурного, этнического оттенка», отчего эти понятия охотно применяют пропагандисты власти: «бессовестное чиновничество именует себя патриотами, а своих болеющих за Родину оппонентов – русофобами»164.

Эти примеры считаем показательными, они получены по результатам контент-анализа выборки – каждый десятый текст из всей совокупности взятых в обработку текстов (n=1833). Совокупность получена в результате сложения упоминаний маркера до 31.12.2017 – в декабре этого года и было проведено анкетирование студентов. Определить направление в изучении публикаций позволили итоги углубленного собеседования со студентами после знакомства с их анкетами. Было установлено, что мнение студентов об агрессивности СМИ связано с чувством повышенной тревоги, вызываемой заложенным в медийные тексты неприятием творящейся «несправедливости по отношению к России». «Нас не любят», «нас обвиняют», «нам угрожают» и т. д. – таковы впечатления студентов от прочитанного / увиденного в СМИ. В дополнение к тому студенты как пользователи сетевых ресурсов обращают внимание и на комментарии к публикациям. В результате впечатления от прочитанного усиливаются, и упоминание русофобии побуждает читателя / зрителя быть настороже, с неприязнью относиться ко всем, кто негативно воспринимает Россию или потенциально готов к этому. Упоминание русофобии в тексте образует в сознании читателя комплекс негативных ассоциаций и эмоций.

Частое упоминание маркера накапливается в сознании аудитории, вызывая в нем ощущение агрессивности самих медиа. Поэтому впечатление студентов о доминировании агрессивности в российских СМИ уже не выглядит случайным. Наибольший процент публикаций, содержащих в себе концепт «русофобия», в «Известиях» и «Независимой газете», 24,1% и 34,4% от генеральной совокупности изучаемых текстов. В Интернет-СМИ данные о публикациях с концептом русофобии близки по значению: Лента.ru – 13,5%, Газета.ru – 16,0%. Показатель «глубина процесса» в Ленте.ru ведет к 2001 г., а в Газете.ru – к 2009 г. В целом наблюдается тенденция роста медийной агрессивности российских СМИ: чем ближе к нашим дням, тем чаще концепт «русофобия» присутствует в медиасфере. К тому же выводу можно прийти и по результатам анализа по концепту «Польша русофобия» (269 текстов).

Интерпретируя результаты опроса, нельзя не учитывать возраст респондентов, впечатления которых о российских медиа складывались на протяжении трех – максимум четырех лет до опроса (2017, декабрь). Поэтому обозначенные тенденции надо понимать, прежде всего, как показатель динамики агрессивности медиа, которая стала наиболее интенсивной в период с 2015 по 2017 год, на который из 269 найденных публикаций, отмеченных концептом «Польша русофобия», пришлось больше половины текстов – 146 (54,3%). Аналогичные результаты по отдельным изданиям столь же показательны. Так, если в «Независимой газете» за время с июля 2000 г. было найдено 75 соответствующих материалов, то больше половины из них пришлись на период 2015–2017 гг. – 41 (54,7%). Наибольшие показатели за три выделенные года у «Известий» (52,0%), но особенно у Интернет-СМИ: Газета.ru – 59,5%, Ленты.ru – 85,2%. Однако приведенные здесь данные не равнозначны индексу агрессивности медиа, результаты указывают только на вероятный источник восприятия респондентами агрессивных аспектов в работе российских СМИ.

Если термин «гибридные войны» исследователи характеризуют «интеллектуально провокационным неологизмом»165, побуждающим задуматься о неординарных явлениях в политике XXI века, то подобное следует сказать и о современных коммуникативных агрессиях. Их изучение позволяет углубить понимание тех обстоятельств политической жизни, которые до настоящего времени не учитывались. Например, новое состояние общественного сознания, возникшее за счет активного включения в информационные процессы социальных страт, ранее бывших только объектами медийного воздействия. Конечно, активированные страты по-прежнему остаются под влиянием СМИ, хотя все менее предсказуемы их спонтанные реакции на те или иные «медиасобытия, которые в своей сущности являются определенным отражением событий в социуме»166.

Анализ медийного стереотипа «русофобия» показал опасность его применения в пропаганде. Концепт обладает негативной коннотацией. Некритически воспринимаемый, в случае обострения политических конфликтов, вызывает агрессивные реакции медийной аудитории, так как в условиях упрочения горизонтальных информационных связей в социуме происходит трансформация информационной картины мира, меняются подходы аудитории к восприятию медиатекстов. В этих условиях должны соответственно меняться и методы политической пропаганды: применение в политических текстах символов и стереотипов с негативной коннотацией следует минимизировать. Надо менять подходы к оценке самих СМИ – как традиционных, так и функционирующих в сетевой среде. На это указывают, во-первых, возможности аудитории сразу после ознакомления с текстами в Интернете публично реагировать на их содержание, что в значительной мере изменяет восприятие этого текста последующими его читателями / зрителями. Во-вторых, отмечают исследователи, сегодня аудитория медиа предпочитает лаконичные тексты, значит к минимуму сводится возможная доказательная база этих текстов, все большее значение приобретают воспроизводящиеся в них смысловые стереотипы, восприятие которых становится все менее рациональным, все более эмоциональным. Так и случилось со стереотипом «русофобия». Его культивация в медиа создает предпосылки к наращиванию агрессивного ведения политической полемики как метода полномасштабных коммуникативных агрессий, а также к переносу агрессивных интенций СМИ в политическое сознание общества.

Summary

The Charter describes the dialectics of interaction of communicative memory and communicative aggression as current phenomena of public consciousness and social practice. As a base for reflection the author took the outcomes of the empirical research, more concretely interviewing students of Russia and Poland (St. Petersburg State University and the University of Adam Mickiewicz in Poznan). The content of the questioner was developed on the problem of attitude of young people to growing contradictions between their countries and also to the nature of covering this topic in the media.

On one hand the relations between the countries affect the nature of mutual perception of the people, on another hand – they rely on historical memory of societies which is now often presents as communicative memory. This phenomenon of public consciousness is in current interaction with a phenomenon of communicative aggressions as part of modern political practice. The “Polish question” in a media discourse of Russia through the perception of students allowed to confirm that the youth is inclined to scoop political news from dynamically updated media sources. More than a half of respondents answered positively on a question about aggression language in the russian media, noting manifestations of language of aggression first of all in Internet media, social networks, blogosphere. At the same time students showed respect for history and the culture of Poland. On this background manifestation by the Polish students (a third of respondents) of negative attitude to Russia looks very warning. The conducted survey revealed the critical attitude of respondents to mass media both in Poland, and in Russia. Of course, expression of aggression in the form of direct appeals to violence – spiritual, physical – in a political mainstream is not observed. At the same time, it is impossible to exclude that the articulation of destructions can be latent, not accidentally feelings of respondents on the media sphere lead them to intuitive belief about presence of aggression in the Russian media. For discovering the latent aggression of media the researchers revealed the indicator – often used concept with a negative connotation. The texts bearing aggressive attitudes or its denial are marked with this indicator. Content and meaning of indicator influences the respondent in a hidden way and is transferred to media in general. The concept of “russophobia” symbolizing the evil and negativism became this indicator. Russophobia – is a propaganda concept through which he reasons of negative attitude of the countries/people to Russia are explained at the level of mass consciousness. It is also supported through the use of ethno cultural prejudices, stereotypes of “mass culture”.

Список источников:

Беришвили Наталия. Студенты предпочитают свободу карьере // Известия. 2018. 22 февр. URL: https://iz.ru/708501/nataliia-berishvili/ studenty-predpochitaiut-svobodu-karere (accessed 14/05/2018).

Вайнштейн Сергей. Освободителям вход воспрещен // Литературная газета. 2015. № 3–4. URL: http://www.lgz.ru/article/– 3–4–6494–28-01–2015/osvoboditelyam-vkhod-vospreshchyen/ ?sphrase_id=1750074 (accessed 14/05/2018).

Замостьянов Арсений. Контртеррористическая операция // Литературная газета. 2013. № 36. С. 9. URL: http://www. lgz.ru/article/–36–6429–11-09–2013/kontrterroristicheskaya-operatsiya/?sphrase_id=1918810 (accessed 02/08/2018).

Кузнецов Антон. Не на той волне: на британском ТВ сочли неуместными сомнения бывшего адмирала в подлинности сирийской химатаки // RT News. 2018. 18 апр. URL: https://pikabu.ru/ story/v_bbc_zayavilinetselesoobraznosti_alternativnoy_tochki_zreniya_ po_khimatake_v_sirii_5856485 (accessed 22/06/2018).

Кьеза Джульетто. Газолюбие и русофобия // Лит. газета. 2009. № 3–4. URL: http://www.lgz.ru/article/N3–4–6208–2009-01–28-/ Gazolyubiе-i-rusofobiya7499/ (accessed 12/05/2018).

Малай Елена, Рункевич Дмитрий. Депутаты просят вывезти памятник Черняховскому из Польши в Россиию // Известия. 2014. 10 февраля. URL: https://iz.ru/news/565258 (accessed 14/05/2018).

МалевичИ.С.ДеньПобеды–занозавглазурусофоба//Незавимимая газета. 2014. 26 апреля. URL: http://nvo.ng.ru/realty/2013-04–26/10_ victory_day.html (accessed 14/05/2018).

Рыжкова Александра. «Поляки считают, что Советский Союз захватил их страну» // Газета.ru. 9 октября. URL: https://www.gazeta.ru/ lifestyle/style/2016/10/a_10238675.shtml (accessed 14/05/2018).