Помоги проекту - поделись книгой:
Первая – агрессии, объект которых обезличен, эмоции говорящих направлены на абстрактные понятия. Например, пользователи апеллируют к ценности свободы слова: «Железный занавес опускается; критика под запретом; какие к черту права гражданские, если любая критика может быть, и, вероятнее всего, будет расценена как призыв к чему- то; с каждым днём мы все меньше чего либо имеем, теперь ежедневно имеют нас»67. В таких случаях объект агрессии не связан с конкретной личностью, обычно им становится тот или иной политический институт. При этом ключевым может стать публицистическое понятие, например, «Запад» как собирательный образ внешнего врага, транслирующего иные ценности. И тогда к Западу могут быть отнесены даже страны географического востока (например, Япония) – главным окажется не расположение страны на карте мира, а доминирующие в ней ценности: «У нас просто культуру свою не ценят. На западе ее ценят больше чем в России <…> Вот в Японии выйдет девушка в кимоно, все скажут “Ой как мило”, а у нас, если в платке выйдет?»68
Вторая разновидность – агрессии, объект которых олицетворен. В этой ситуации Петр Порошенко становится «отработанным биоматериалом, пропойцей, который не нужен хозяину»69, Дональд Трамп – «идиотом»70, а Владимиру Путину желают, «чтобы его замочили в сортире»71. В отличие от первой разновидности, здесь реже апелляции к определенным ценностям (разве что Петр Порошенко в ироничном ключе упоминается как ретранслятор европейских ценностей), а сама агрессия более очевидна, ее выражение непосредственное и неаргументированное. Пожелания смерти, каламбуры (например, заместитель главы Ространснадзора Андрей Шнырев у пользователей превращается в «очередного шныря для Запада»72), простые оскорбления характерны именно для подобных «персональных» агрессий, причем персона – объект агрессивных высказываний – наверняка ни одно из этих речений даже не прочтет. Возможно, в данном случае пользователи решают две задачи: во-первых, превращают агрессию в инструмент коммуникативной релаксации; во-вторых, на самом деле уверены, что их агрессия имеет совсем иной адрес. Поэтому инвективы в сторону политического деятеля обращены ко всем пользователям сразу, чтобы в их среде агрессивное сообщение нашло желаемый коммуникатором отклик и получило свое продолжение в генерируемой таким образом агрессии.
Говоря о пользователях, решающих свои задачи, мы выходим на уровень сетевых сообществ. Пользователь, обращающийся к тексту и оставляющий под ним комментарий, перестает быть только воспринимающим информацию индивидом. Своим медийным актом он указывает на свою вовлеченность в непрерывные Интернет-коммуникации, где постоянно генерируются коммуникативные избыточности – сообщения, не несущие в себе информационной ценности (вряд ли кого-то заинтересует, что Илья Шотский пожелал Владимиру Путину смерти в туалете), но влияющие на эмоциональное восприятие текста. Язык таких сообщений эмотивен, он способствует как эмоциональному самовыражению, так и эмоциональному воздействию на других.
Сложно встретить выражение «загнивающий Запад», если оно не употребляется в ироничном контексте: «Давно пора разнести к чертям весь этот капиталистический и загнивающий запад. К черту Гейропу и к черту Пиндостан! Россия попадет в рай, а они все сдохнут!»73. Профанный дискурс означил его по-своему, и неироничное употребление выражения вряд ли будет поддержано даже теми пользователями, среди которых социальная действительность интерпретируется на основе сакральных ценностей. А вот триггеры «Гейропа» и «Рашка» могут включаться в качестве инструмента для создания иронического текста об агрессии Запада по отношению к России (например: «Скоро арабов из гейропы дождемся и опять будет все на мази»74 – комментарий к тексту о сокращении населения России. Или обращение одного пользователя к другому: «Ну ты ненавидишь Россию и тут многие ватаботы вроде тебя калякающие бред, вы все ненавидите Россию, от того она и рашка какашка парашка»75).
Ряд причин привел к тому, что коммуникативные агрессии прочно укоренились в политическом дискурсе. Среди них технологические: в Интернете может высказываться любой пользователь на любую тему, причем его высказывания не всегда обращены в пустоту – например, в комментариях под новостью в социальной сети пользователь может найти как единомышленников, так и столкнуться с агрессивными высказываниями в свой адрес.
Идейно противостоящие российские и зарубежные СМИ регулярно делают акцент на несовпадении России с Западом, агрессивно апеллируя к ценностям – либеральным или консервативным. Коммуникативная агрессия используется как терапевтическое средство в политике, открывая «клапаны по снижению давления в общественном мнении». Именно поэтому коммуникативные агрессии в студенческой среде воспринимаются не столько социальной девиацией, сколько неизбежностью политического дискурса. И здесь есть о чем задуматься: ведь подобное отношение к агрессиям в медийной среде утверждается в сознании пополнения коммуникативных элит – политологов и журналистов, которые в своих последующих профессиональных практиках, будут исходить из складывающегося сегодня восприятия агрессивных коммуникаций.
Summary
The chapter analyzes the value-political discourse of the Russian network communities as the unity and the struggle of the sacred and profane discourses functioning within it. The result is the generation of the enabling environment for the emergence and the spread of the communicative aggressions.
The chapter examines the results of the survey of the Russian students on the problems of the communicative aggressions in the Russian-Polish relations and in various channels of the mass communication, as well as some results of the study on the sacred and profane interpretations of the social facts in the network communities. The survey of the students showed that the prospective representatives of the communicative elites (political scientists and journalists) take the presence of the communicative aggressions in the mass communication channels for granted, and the Internet is considered as the environment in which the aggressions are most pronounced. Moreover, students are confident that the categorical and harsh judgments expressed on the Internet may be expressed “offline”. The analysis of the user comments on the Internet confirmed the idea of the aggressive opposition of the sacred and profane discourses in the network communities, as well as the perception of the Internet as the enabling environment for the spread of the aggression. The ongoing struggle between the sacral and the profane discourses in the Russian media is the result of the aggressive ideological confrontation between the Russian and Western media with a continuous appeal to the political values.
Список источников:
Андрей Федоров. Комментарий на сайте «ВКонтакте» / URL: ht
Галина Якимова. Комментарий на сайте «ВКонтакте» / URL: ht
Демьян Генедачук. Комментарий на сайте «ВКонтакте» / URL: ht
Женя Пушкин. Комментарий на сайте «ВКонтакте» / URL: ht
Илья Шотский. Комментарий на сайте «ВКонтакте» / URL: ht
Килла В-Гридмене. Комментарий на сайте «ВКонтакте» / URL: ht
Никита Рязанцев. Комментарий на сайте «ВКонтакте» / ht
Тамерлан Хазбулаев. Комментарий на сайте «ВКонтакте» / URL: ht
White Bars. Комментарий на сайте «ВКонтакте» / URL: ht
Список литературы:
Бенвенист Э. Общая лингвистика / пер. с фр. – М., 1974.
Вежбицкая А. Семантика, культура и познание: общечеловеческие понятия в культуроспецифичных контекстах // Thesis. Вып. 3. – М., 1993.
Грамши А. Избр. произв. в 3-х тт. Том третий / пер. с ит. – М., 1959.
Ирхин Ю.В., Зотов В.Д., Зотова Л.В.. Политология. – М., 2002 / URL: ht
Курушкин С. В. Ценностно-политический дискурс сетевых сообществ (на материалах интернет-СМИ России). Диссертация на соискание ученой степени кандидата политических наук. – СПб., 2017.
Fairclough N. Analysing Discourse: Textual Analysis for Social Research. – London, 2003.
Глава 1.3.
Постправда и словесная агрессия в СМИ: инструментарий формирования картин мира
1. Введение
Представленная глава монографии является частичной презентацией результатов работы исследовательского коллектива, проведенной в Отделе политических наук и журналистики Университета им. Адама Мицкевича (UAM) в Познани (Польша), тесно сотрудничающего с коллегами из Института «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ (Россия). Вместе мы представляем содружество исследователей коммуникативных агрессий XXI века.
Главу можно поделить надвое, поскольку она включает в себя как изложение наших теоретических представлений, так и сегмент анализа эмпирики общественного сознания, политической практики и функционирования СМИ.
Предмет изучения, в нашем понимании, связан с агрессивной характеристикой медийного контента в случае рассмотрения взаимодействия СМИ c Интернетом. Такой контент интересен, прежде всего, в контексте взаимодействия СМИ с их молодежной аудиторией и пользователями Интернета – поколением общественных медиумов. Именно этому поколению в первую очередь адресуются разного рода сообщения с целью вызова эмоционального напряжения, вызывающего отрицательные эмоции или языковую агрессию.
В эмпирическом разделе авторы условились, что объектом их исследований в форме анкетных опросов станут студенты Отдела политических наук и журналистики. Респондентов поделили на несколько категорий: 1) студенты направления журналистики и связей с общественностью, которым со временем предстоит информировать общество о социально значимых событиях и явлениях, 2) студенты, изучающие международные отношения, вопросы управления государством и национальной безопасности, 3) студенты политологии, предметом интерпретации и рассуждений которых становится информация, идентифицируемая по смысловым полям «Россия – Польша» или «Россия – мир». Исследователи на основе применения техники анкетирования поставили перед собой цель – определить, какие инструменты журналистики формируют общественное мнение в Польше, насколько испытуемые группы студентов перенимают агрессии в медиумах как интернациональные действия, определяющие характер сообщений коммуникаторов о России. Исследования были проведены в два этапа – в 2015 и 2016 гг.
Результаты исследований, которые проводились в пограничной зоне социологии, журналистики и политологии, показали взаимосвязь сообщений, содержащих агрессию, с деятельностью собственно средств массовой информации. Все более технологически совершенствуемые методы коммуникации, сочетающие технические возможности со скоростью разработки информационного материала, и факт его быстрого доступа к получателю, приводят к немедленному воздействию. То, что несколько лет назад считалось обывательским слухом, в эпоху Интернет-СМИ становится информацией, формирующей мнения ее получателей. Это чрезвычайно важно в отношении молодого поколения, с его ориентацией на доминирование Интернет-СМИ, в которых информация далеко не часто проходит проверку. Компьютеры и сетевые алгоритмы распространения сообщений определяют, что из сообщений, когда и каким образом достигнет получателя, чтобы немедленно предложить ему новую порцию информации той же тематики. В своей сущности это и есть основа широких возможностей СМИ в манипуляции общественным сознанием.
Сознание, обусловленное влиянием современных средств массовой информации, может быть полностью сформировано в соответствии с намерением вещателей. Если добавить к этому тот факт, что многие влиятельные медиа-корпорации, работающие в традиционных СМИ (телевидение, газеты, радио), одновременно являются владельцами и вещателями в Интернет-СМИ, то возможности их влияния почти ничем не ограничены.
Студенты, по мнению авторов, являются репрезентативной социальной группой, по результатам анализа которой позволительно судить в целом о характере находящегося под влиянием СМИ общественного сознания, а также утверждать, что ее мир сформирован медийной реальностью.
2. Исследования студенческой аудитории
Фокусное исследование было проведено в 2015 году в группе из 100 студентов WNPiD. Целью исследования – ознакомление с уровнем знаний студентов о новых СМИ, коммуникативных агрессиях и постправде, а также об их состоянии знаний о России. Это был важный пункт анализа, потому что исследование проводилось в год парламентских выборов, когда тема безопасности и отношений с Россией находилась в центре политических дебатов. Формирование обследуемой группы было проведено методом случайной выборки.
Выводы, к которым пришли авторы исследования, затем были использованы при составлении окончательного вопросника для проведения анкетирования в 2016 году. В новом исследовании приняли участие 471 учащийся из всех специальностей. Выводы из проведенных фокус-тестов показали, что сделанная выборка составила репрезентативную группу учащихся по отношению к Интернет-медиа. Контент, который студенты получают через Интернет, столь же релевантный для этой группы, как и полученный через традиционные средства массовой информации.
Специфика области исследования показала, что в обследуемой группе очень высок интерес к политическим и связанным с безопасностью страны темам. Кроме того, в целом группа признает и осознает факт агрессивного освещения в СМИ вопросов политики. Это касается как контента в социальных сетях, так и традиционных СМИ. Установленный факт важен тем, что позволяет исключить интенциональность со стороны исследователей.
Вопросы, содержащиеся в анкете, были сгруппированы в тематические группы и касались: наличия агрессии в социальных сетях и образов России и ее граждан в польских СМИ.
В исследовательской группе доминировали студенты журналистики и социальной коммуникации (159 человек), что еще больше укрепило аргументы и выводы, связанные с их компетентностью в оценке и понимании средств массовой информации.
3. Постправда как ложь
Постправда описывает действительность, в которой факты не имеют значения. Это самая прямая характеристика термина, который с 2016 года стал популярным в описании политического пространства. В публичном дискурсе он появился после первого его употребления американо-сербским драматургом (Stevea Tesicha в 1992 году) в журнале «Nation» (Flood, 2016). Популярность приобрел благодаря книге Ralpha Keyesa (2004)
После 70-х годов прошлого столетия телевидение становится наиболее массовым распространителем постправды. Конечно, за последующие годы типология каналов массовой коммуникации претерпела существенные изменения, что, впрочем, не отразилось на главном в распространении постправды: основой по-прежнему являются только широко распространенные массовые медиумы, преобразующие общественную действительность за счет исполнения ими роли посредника в акте сообщения.
Вместе с тем, видится, что термин «постправда» не является новым. Это дистрибутивная форма описания действительности, на основе которой в последние годы получили свое развитие новые медиумы. Существенным переменам в массовой коммуникации содействует интенсификация самого явления и нарастающая динамика применения политиками постправды как инструмента достижения определенных партикулярных целей.
Для многих постправда воспринимается синонимом лжи. Для чего же тогда особая необходимость учреждения и использования нового термина в описании реальности, которая в своем существе настолько сильно не изменилась? Может быть, политики лишь теперь начали руководствоваться ложью для реализации своих целей? Разве демократическая политика (тем более реализуемая в безальтернативных системах) не была с незапамятных времен заражена демагогией, эмоциональными отзывами о себе, использованием мифологизированных познавательных стереотипов и предубеждений избирателей?
Лукаш Павловски задает в «Культуре Либеральной» вопрос: «Чем отличается постправда от „обыкновенной” лжи?» По его мнению, «разница на индивидуальном уровне заключается в том, что традиционный врун говорит неправду ради того, чтобы отвести наш взгляд от фактов – например, политик на словах поддерживает повышение налогов для самых богатых, хотя сам голосовал за их понижение, но для современного вруна все это уже не имеет никакого значения. В один день скажет нам, что налоги нужно было поднять, во второй – что снизить, а на третий – что было некогда задуматься и нужно время, чтобы подумать. Для традиционного вруна факты являются отметкой его уровня. Для вруна эпохи постправды они не имеют никакого значения»76. В этой констатации следует принять во внимание, что именно развитие современных средств массовой информации привело к тому, что сегодня политика в значительно большей степени опирается на информационный шум, в котором стирается черта между фактом и мнением, правдой и неправдой, информацией и дезинформацией. В этих реалиях даже многократно опровергнутые информации долго могут жить собственной жизнью. Более того, могут создавать очередные новые версии картин существующей действительности, очень отдаленно напоминающие впервые созданные. Возникает сложное представление мира, основанное на информациях, общим свойством которых является их ложность. В этом неверно воспринимаемом мире действующие политики уже не соперничают друг с другом в диагнозе реально существующих проблем, ибо – в соответствии с основами постправды – факты не имеют значения. В этой реальности действительно только то, что способно мобилизовать, притянуть к себе положительные эмоции, направляя при этом оппонентам отрицательные. В этом смысле правда не всегда является настолько сильным генератором эмоций, как намеренно созданная ложь. Мы можем, следовательно, говорить о так называемой общественной лжи, анализу которой много внимания уделил в своих трудах Войцех Худой77.
Присмотримся к следствиям общественной лжи в контексте постправды78.
Во-первых, ложь сначала отнимает у человека свободу решения, потом порабощает обманутого. Разрешение принципиальной проблемы, например, свершение политического выбора, происходит в условиях целенаправленной дезинформации, отнимая возможность подняться до рационального принципиального решения. Более того, оружие в борьбе с постправдой тоже не правда, так как правда часто мало убедительна.
Во-вторых, следствие лжи в масштабах социума – атмосфера недоверчивости, ведущая к раздроблению общества или его поляризации. Люди начинаются делиться по критерию понимания правды и веры в ложь; живут в других – часто противоположных – действительностях, достоверность которых подтверждают информацией, полученной из СМИ, создающих картины мира, соответствующие ожиданиям реципиента. Отсюда еще одним глубоким следствием постправды может стать появление психолого-политических границ в обществе, ведущее к конфликтам, а через это – к деструкциям в пространстве публичных дебатов.
Третье следствие – поступательная коммерциализация демократии. Она вытекает из факта подчинения общественной правды правилам рынка на основе максимизации прибыли. Постправда как информационная единица должна направляться эгоистическим пониманием происходящего в обществе, отбрасывая любое другое представление о действительности, если оно препятствует эгоистической реализации дела. Эгоистический запрос на соответствие желаемой картины мира удовлетворению предопределенных необходимостей диктует условия ее формирования на базе постправды. Резонно, что правда одна, но постправд, вероятно, может быть много. Мы выбираем ту, что более всего нам выгодна, и это парадоксально вписывается в теорию рационального выбора.
Очередным, четвертым, следствием постправды является нарушение важнейших основ общественной коммуникации. Разрешая постправду и в какой-то мере создавая ее, само общество испытывается ложью и доходит до разрушения коммуникаций, тем самым становясь на путь к собственному распаду. Постправда творит новые общности в пределе распадающейся общности высшего уровня – народа. Следовательно, хотя постправда относится к дезинформации и является инструментом манипуляции, она способна вести к соединению людей на базе фальшивых картин мира. Более того, защита этого видения имеет интегрирующий характер и обретает «синдром осажденной крепости», что нередко перерастает в широкие общественные движения, даже с приданием им форм постоянной организации.
В-пятых, каждый человек имеет право к представлению правды, а через ложь это право ущемляется79. Ложь ведет к принуждению другого человека и своеобразному преобладанию над обманутым. В разговорном языке с легкостью произносится фраза «правда такая…», мы склонны набрасывать другим свое видение мира, чувствуя себя хранителем депозита правды и главным управляющим коммуникации. Картина мира, какой мы ее знаем, это эффект контакта со средствами массовой информации. Интернет, это ощущение усугубил. Возможности проверки истинности картины действительности, которую формируют СМИ, для рядового гражданина ограниченные. Когда-то люди знали о мире гораздо меньше, но, то что знали, вытекало из их непосредственного познания и опыта. Это не гарантировало знания правдивого, но затрудняло влияние кого бы то ни было на восприятие правды.
Как еще одно следствие постправды можно назвать коммуникативную агрессию80. Эта агрессия – как со стороны источника дезинформации, так и со стороны обманутого – приводит к сильной реакции в момент разоблачения лжи. Агрессивное поведение дезинформатора вызывается боязнью разоблачения лжи и его последствиями. Агрессивное поведение обманутого возникает в момент обнаружения обмана, и может вести к мести и жажде отплаты. В обманутом обостряется чувство собственной ценности. Открытие лжи вызывает у жертвы дезинформации внутреннее противоречие – он желает и боится узнать правду, так как она способна разрушить удобную картину мира, в которой силы зла, уничтожающие человеческие ценности, – это «они», а «мы» эти ценности защищаем, потому что стоим на почве правды. Поэтому при доминировании постправды в описании действительности появляется нежелание обращаться к тем экспертам, которые могут обнаружить «неудобные правды». Таким образом, каждая общность, объединенная на базе постправды, вынуждена иметь своих, «объективных» экспертов.
Стоит также заметить, что видение сформированного постправдой мира может составлять основу самообмана. Это действие, в результате которого человек «приводит себя в состояние убеждения о противоречивости предварительного распознавания действительности или его познания доступными ему объективными средствами»81. Самообман – действие в пространстве собственных эмоций, выбора и интеллектуального познания. Самообман порождает хаос правды, которая «становится ослабленной, а затем отрицаемой»82. Постправда облегчает рационализацию собственных «удобных» взглядов и оценок.
Следовательно, можно признать, что постправда – это новая форма хорошо известной общественной лжи, ответ на заказ многочисленных групп людей, которые ищут прежде всего подтверждение собственным эмоциям в восприятии мира. Современные Интернет-медиумы, которые могли бы служить познанию, расширяют пропасть между знанием фактическим и медийной картиной действительности, которые могли бы стимулировать готовность к поиску решений во многих сферах общественной жизни, особенно в политике, на деле распространяют постправду через новые медиумы, создают общности, опирающиеся на фальшивые представлении о мире и фобии.
По всей видимости, новое качество постправды заключается в том, что это ложь, будто бы случайно вводящая в заблуждение, но полностью конструирующая новую действительность. Это уже не ложь, служащая безотлагательным целям, достижение которых возвращает к подлинной действительности. Картина мира, данная в постправде, не минует нас и не дает себя опровергнуть, ибо раз поверив в ложь, мы убегаем от познавательного диссонанса. Мы можем, следовательно, понимать постправду в значении организованной лжи, которая, по мнению Ханны Арендт, специфична для тоталитарных систем83. Теперь она появляется как инструмент политического маркетинга, и это происходит в равной мере как в системах, которые мы признаем системами консолидированной демократии, так и в тех, которые – как нам кажется – всего лишь намереваются пойти этой дорогой. Можно и так рассудить, что растущее пустозвонство в культуре Запада и сопутствующая ей постправда являются не только эффектом усталости бытия, ибо постправда отмечается как в странах, где демократия функционирует 200 лет, так и в странах, возраст демократии в которых не свыше 20 лет. Мы придерживаемся мнения о том, что постправда родственна, прежде всего, новым средствам коммуникации, в последние годы демонстрирующим свою силу творения картин действительности. Практика общественных медиумов показывает, что приспособленная к ним информация начинает жить собственной жизнью, творит / возбуждает долгий ряд комментариев по ее поводу, комментариев к комментариям и т. д. Потом уже трудно найти непосредственный источник – самого первого отправителя, ответственного за содержание сообщения. Такая безответственность, а также призрачная анонимность, порождает у пользователя сети уверенность в том, что можно создавать альтернативные картины мира, даже такие, которые имеют мало общего с действительностью или совсем с ней не связаны.
Рассматривая затронутые вопросы через призму эмпирических исследований, отметим, что большинство (58%) опрошенных нами студентов выразило уверенность в заинтересованности политиков в таком использовании Интернета, при котором происходит поляризация политических взглядов общества. Самый высокий уровень убежденности в таком намерении политиков фиксируют студенты политологии (70%), а самый низкий – студенты журналистики (52%).
Если говорить об оценке верности распространяемой информации о России, то 41% опрошенных молодых людей посчитали, что она не объективна, и только 2% оценили ее как достоверную; «скорее объективной» назвали 29% анкетируемых. Ниже других объективность этой информации оценили студенты отделений безопасности и международных отношений – по 44% опрошенных назвали ее необъективной. В то же время только 16% студентов политологии сочли сообщения Интернет-СМИ о России недостоверными. При этом исследователи попросили студентов оценить объективность медиумов. Оценки распределились следующим образом: объективность медиумов на уровне 100% отметили 3% всей совокупности опрошенных, главенствовала оценка на уровне 50% объективности – так заявили 45% студентов; наивысшую объективность на уровне 100% указывали 9% студентов политологии и 1% – студенты журналистики.
Влияние медийных сообщений на представление молодежи о России ведет к тому, что решительное большинство (56%) опрошенных негативно оценило их в той части, что касается картин России как государства и его граждан. С таким мнением соглашаются 59% студентов политологии, а также 55% студентов журналистики. Изображение России как отрицательное оценили 31% совокупности опрошенных, о недостаточной информации о ней заявили 41% студентов. Влияние изображения России в медиумах на свою оценку показали 47% совокупности опрошенных (студенты политологии – 36%, 58% – студенты управления государством). В анкетах утверждается, что картина России в польском медийном пространстве имеет влияние на ее восприятие гражданами – 68%. В этом более всего убеждены студенты международных отношений – 74%, менее всего студенты политологии – 68%.
Большинство студентов (73%) считает, что отношение к России, а также характер касающейся ее информации изменились под воздействием власти, в результате контроля публичных медиумов, установленного партией «Право и Справедливость». Чаще других такой факт контроля СМИ отмечают студенты национальной безопасности (86%), студенты журналистики гораздо реже (69%). Негативную оценку изображения России в СМИ подметили 31% опрошенных: высший коэффициент зафиксирован среди студентов политологии и управления государства – 34%, самый низкий – у студентов журналистики (26%).
4. Агрессия в языке политики
Статьи, касающиеся вопросов политики, высказывания политиков, но особенно инспирированные ими Интернет-комментарии, в большинстве заведомо агрессивны. Политик может «атаковать» своего оппонента изысканной метафорой, а затем отмежеваться от нее далеко заходящей ее интерпретаций, чтобы даже в заседании суда нельзя было доказать оскорбительных намерений в употреблении метафоры. «Агрессивные действия, в том числе языковые, являются сознательно примененным средством достижения преобладания над адресатом высказывания и склонения его к действиям, ожидаемым отправителем»84. Доходит даже до того, что языковая агрессия, нашедшая свое выражение в определенных словах, которая должна пониматься как помеченное в словарях отрицательное отступление от нормы (языковая девиация), начинает восприниматься как свойство желательное, приписываемое энергичному, динамичному, мужественному и предприимчивому человеку, который ее применяет. Персональные выпады нередко сформулированы в приемах, перешагивающих всякие действующие нормы публичного языка, а подчас просто основы хорошего воспитания. Однако озадачивает факт, если политик, будучи политическим оппонентом кого-либо, не изъявляет охоты реванша, потому что став пассивным оппонентом, он будет воспринят не как лицо культурное, мирно настроенное, а скорее как беспомощное и неумелое.
Политики – полагают лингвисты – теперь руководствуются все более агрессивным языком и непрестанно «накручивают спираль присущей языковой агрессии жестокости». Язык политики подчинен медиумам и ограничениям, вытекающим из «массовой культуры». Надо высказываться выразительно, сочно, но при этом прямо, не употребляя сложного языка, аргументация не может быть слишком обширной. Следствием этого становится создание примитивной картины действительности, укрепление стереотипов, что, естественно, не объясняет факты информационных сообщений, тем не менее, является желательным. Средства массовой информации моделируют агрессивный примитивизм своих получателей между прочим, через «притупление ощущения жестокости и ее последствий»85. В результате насыщения медиакоммуникаций вульгарным языком, адекватным слову агрессии, происходит эмоциональная нейтрализация аудитории, которая, в свою очередь, влечет за собой другие серьезные последствия. Языковеды подчеркивают, что приучение себя к агрессивным формам высказывания (через частый контакт с ними) ведет к тому, что мы сами, сознательно или бессознательно, начинаем употреблять их в ежедневном общении.
В настоящее время СМИ являются самой большой силой в распространении картин сотворенной действительности. Язык, а его употребляют не только информируя нас об окружающем мире, воздействует на эмоциональный характер сообщений в момент их получения реципиентами; влияет на формирование «повестки дня» в общественном мнении, функционируя как эффективный инструмент убеждения или манипуляции.
Перенося теоретические представления об агрессивном поведении в медийной среде в плоскость практики, подчеркнем некоторые результаты нашего исследования: 61% совокупности опрошенных показали, что неоднократно встречались в медиумах с негативными суждениями о России; при этом самый высокий коэффициент показателя у студентов национальной безопасности (71%), а самый низкий – у студентов журналистики (53%). Поставленный перед студентами вопрос был конкретизирован другим – о характере этих высказываний, возможности их отнести к языку ненависти. Большинство, а это 54% совокупности опрошенных, отнесло их именно к этой категории. Выше всего оценили такие суждения как речь ненависти студенты национальной безопасности (64%), ниже всех – студенты журналистики (47%).
5. Агрессия в новой медийной среде
XXI век принес динамичное развитие новых возможностей коммуникаций, основанных на функционировании Интернета. Этот новый медийный потенциал тут же нашел себе применение в способах, которые удаляют его от возникших было идеалистических представлений о положительных эффектах невиданного прежде канала коммуникации, который должен был прийти на помощь талантам с их потребностями в разностороннем и быстром сообщении с миром. Новый медиум со всей силой обнажил сидящую в человеческих существах жажду подглядывания, агрессивно критического комментирования и эксгибиционизма – обнажения себя. Сидящие в индивидах комплексы, расстройства, травмы и общественные недостатки нашли новый выход в их анонимном, публичном изъявлении. Исполненные ненависти и агрессии комментарии ранее находили себе место на городских стенах или опорах мостов и виадуков, теперь мы видим их в Интернет-форумах, в общественных порталах.
Агрессия, а ее современное общество пытается ограничивать в своих проявлениях, нашла новый канал экспрессии, который в силу своей природы не желает подчиняться никаким ограничениям. Интернет – это медиум не только свободный в возможностях придавать любую форму информационному сообщению, но и в произвольном взаимодействии с социальной реальностью. Индивид способен нести в Интернет, и несет в него, негативизм, ненависть, агрессию.
Проблемы, которые в истории человеческого общества казались возникшими от его начала, могут быть по-современному интерпретированы, а тем самим и переживаются по-новому, в прежде невиданных масштабах. Публичная сфера, как никогда ранее, стала настолько широкой, что понятие «мировой деревни», введенное в научный оборот Маршаллом Маклюэном, нашло новые возможности интерпретации в условиях Интернет-коммуникации. Медийная публичная сфера освободилась от предписанного ей деления на роли отправителей и получателей. Анонимным отправителем информации, а также комментатором интересующих общество событий, может стать каждый. В этой связи особого внимания заслуживает та плоскость общественной жизни, на которой всегда возникает больше всего спорных проблем, – политика. Эмоции, которые будят политики, и их действия переносятся на агрессивные высказывания и комментарии Интернет-пользователей, скрывающихся под дающими анонимность никами. Хейтерство стало теперь формой политической борьбы, нейтрализации поддержки противников и дискредитации их изображений.
В способе функционирования современных медиумов, которые завлекают массового потребителя, очевидно сосредоточение на всем шокирующем, агрессивном, выходящем за пределы общественных и моральных норм. Протежирование такого поведения гарантируют высокий интерес со стороны медийной аудитории. И этот способ действия медиумов указывает дорогу всем, кто желает любой ценой существовать в медийном пространстве.
Обратимся к некоторым связанным с Интернетом примерам медийной практики – к сообщениям, оказавшим огромное влияние на формирование общественного мнения. Нужно заметить, что примеры касаются дел чрезвычайных, пространства современной мировой политики, межгосударственных донесений, хозяйственных дел, а также сообщений, направленных против отдельных лиц, с намерением их дискредитации, создавая из персон объекты всеобщей насмешки с последующей их депортацией в «политическое небытие». Общественное мнение новейшего времени очень быстро реагирует на информации с крайне негативным содержанием. Даже в случаях, когда выявляется, что сказанное не более чем обыкновенная ложь, восстановление утраченного авторитета практически невозможно. За сугубо опасной и крайне безответственной ложью нужно видеть риторику, известную с периода холодной войны, с ее запугиванием общества, когда над миром нависли серьезные угрозы, включая ядерную войну.
По оценке Виктории Бэчек, Дональд Трамп во время избирательной кампании оказался «неисправимым вруном». Исследователь приводит информацию, занимающегося политическим анализом портала Politifact, согласно которой почти ¾ проанализированных высказываний Трампа – частичная или полная ложь. Во время только одного из прений кандидат в президенты США многократно солгал, между прочим, насчет скрытия своих налоговых данных, мнимой ответственности предыдущей администрации президента Обамы за восстание ISIS, нью-йоркской преступности, а также глобального потепления, отрицая научные мнения на эту тему и возлагая ответственность на Китай за учреждение ложных теорий86. Интерес общества к ложной информации рос по мере приближения даты выборов. По Бэчек,
В польских реалиях похожая ситуация. Ложные информации и высказывания насчет безопасности Польши и сообщения по теме «Польша – Россия» появляются регулярно и с полярных позиций. Например, в оценке научного работника Академии Защиты Национальной (сегодня Академия Военного Искусства), Польша является государством полностью беззащитным, а имеющиеся ее вооруженные силы – «
Новости этого типа часто опровергаются экспертами, доказывающими, что Польша находится в безопасности, что НАТО защитит ее и Польша должна сократить расходы на военные цели, направляя их на другие общественные нужды.
Рядом с радикальными, эмоционально насыщенными информационными сообщениями появляются и аргументированные утверждения. Примером может быть высказывание профессора Бронислава Лаговского: «Опасение перед русской агрессией по отношению к Польше может быть только в категориях какой-то психологической патологии. Ничего подобного не следует принимать в расчет. Это абсурд. Должны произойти большие катаклизмы в Центрально-Восточной Европе или вообще в Европе, чтобы Польша стала жертвой такой агрессии. О нападении России на Польшу в предвидимым периоде могут говорить только люди действительно несерьезные и играющие в политику. Мы имеем дело с лишним накручиванием эмоций. Быть может, это наивность людей, и поэтому можно дать направление их взглядам, мышлению, но большинство все же не сдается перед ложными расчетами. Я не вижу страха перед Россией. Предвидение войны, такое или другое, это не дело обычного человека. Властвующий класс должен об этом думать и если он действительно верит в военную агрессию России в отношении Польши, члена НАТО, то у него плохо в голове. Но я сомневаюсь, что верит»93.
Явление постправды в Интернете и других общедоступных медиумах может составлять огромную опасность. Касается это всех пространств нашей жизни, в том числе и личного. Примером может быть переданное в программе «Студия Польши» в эфире ТВП Инфо сообщение следующего содержания: «Сегодня около 21 часа сотрудники Учреждения Охраны задержали посланника Рышарда П. – председателя партии Современная. Прокуратура предъявила ему обвинение в шпионаже в пользу другого государства. Полагаем, что речь идет о России»94. Препарированная в программе фальшивая информации насчет популярного политика оппозиционной партии, несомненно, причинила вред – и ему лично, и партии, в которой он лидировал. Считается, что это была одна из причин понижения популярности партии и последующего ухода политика с поста ее председателя.
При массовом явления постправды и «хейта» в медиумах рождается вопрос, как это воздействует на общество и в какой мере влияет на рост агрессивных настроений.
Опрошенные группы студентов считают, что более всего агрессивные реакции проявляют Интернет-статьи, которые касаются жизни поп-звёзд (52%), политические события на втором месте (18%). Выше всего агрессивное отношение к политическим событиям заметили студенты международных отношений – 25%.
Значительная часть совокупности опрошенных решила, что отрицательные высказывания насчет России в Интернете инспирированы политиками (38%). Самую высокую ступень инспирации со стороны политиков увидели студенты политологии, а также управления государством – 45%, а самые низкую – студенты международных отношений (28%). Большинство опрошенных (55%) констатировало, что дискуссии на политические темы место в Интернете содействуют формированию более радикальных мнений, нежели это происходит в действительности. В случае студентов политологии оценка на уровне 66%, а журналистики – 50%. Далее, 52% опрошенных признали, что участвуют в Интернет-прениях на политические темы. Менее всего это касалось студентов журналистики (31%), более высокий уровень участия продемонстрировали студенты национальной безопасности (75%). В результатах исследования значится: по мнению 42% студентов, агрессивный язык полемики в Интернете влияет на стиль массового общения в действительности. С этим согласны 46% студентов управления государством, 42% студентов журналистики.
Как уже подчеркивалось, большая половина опрошенных (58%) констатировала, что сами политики заинтересованы в использовании Интернета в целях поляризации политических взглядов в обществе. Политики усиливают дифференцирующие прения. По мнению большинства студентов, принимавших участие в опросах (52%), характер, новые возможности коммуникации в Интернете влияют на рост агрессивности избирательных кампаний. Так полагают 59% студентов международных отношений и 48% студентов журналистики.
Оценивая влияние форм коммуникаций в Интернете на темы, связанные с политическими происшествиями, отметим степень их соответствия взглядам общества: только 29% совокупности опрошенных посчитали, что они являются отражением реальных взглядов людей, а 55% сочли, что только в небольшой степени.
В разделе анкеты, где были предусмотрены открытые вопросы, студенты привели много отрицательных примеров высказываний в Интернете насчет России. При этом нужно подчеркнуть, что студенты не были предварительно оповещены о цели и задачах проводимого анкетирования. Наиболее частотными оказались следующие примеры утверждений в Интернете:
• Россия – государство тоталитарное;
• россияне – агрессивные, необразованные алкоголики;
• русские ненавидят Польшу и поляков;
• российское начальство обманывает своих граждан;
• россиянам нельзя доверять;
• преступники, убийцы, виновные в смоленской катастрофе;
• „марионетки Путина”;
• Путин – диктатор;
• россияне захватили Украину, захватят и Польшу;
• русские стремятся к войне;
• Россия – это не страна, это состояние ума и стиль жизни.
Характерно, что наибольшее число примеров агрессивных, вульгарных и оскорбительных суждений из Интернета удалось получить от студентов национальной безопасности, меньше всего от студентов политологии.
6. Заключение
Как видно из проделанного теоретического анализа, подкрепленного опросами студентов, постправда – это особенный феномен в пространстве медиумов, прежде всего, в Интернете. Постправда может быть словом агрессии и содействовать ее выработке. Современные политики, при осознанной помощи части журналистов, а также части общественного сознания, ставшей объектом манипуляций, создают в сетях такую картину мира, которая потребна им с точки зрения удовлетворения их политических интересов. При этом забывают об идеалах гуманизма и культуры. Сформированные в соответствии с эпохой, современные политики сталкивают общество с неизвестными до сих пор проблемами. Выпячиваемые особые интересы, индивидуальные и групповые намерения часто приводят к отрицанию ценностей, связанных с гуманизмом, прагматизм становится доминирующей ценностью. Современная философия потребительских обществ приводит к тому, что утверждение «Интернет формирует сознание» является повсеместным, повседневным, заметным на каждом этапе индивидуального и группового развития. Огромные достижения поколений часто игнорируются. Символы, связывающие Россию и Польшу, такие как А. Пушкин и А. Мицкевич, становятся лишь краткой информацией в Википедии.
Отношение к России, суждения, картина мира не только государственных властей, но и обыкновенных людей, выявленные на основании исследований в выбранной группе, указывают, что отрицательная оценка, намеренность может быть эффективным средством создания условий для развертывания коммуникативных агрессий. Отчего центральным вопросом остается единственный: как долго негативное изображение России и россиян продлится в сознании молодых поляков? Куда это может привести? Современный мир знает проявления затяжной враждебности, например, в арабо-израильском конфликте. Не хочется, чтобы нечто похожее наступило в отношению России и Польши. Так что очень многое будет зависеть от понимания элит, ответственных за воспитание молодых людей обоих обществ.
Summary
Поделиться книгой: