Мой Балканский рубеж. Исповедь русского добровольца

А самое острое, самое сильное чувство здесь – осознание того, что в тот момент, когда ты ловишь живую цель в свой прицел, кто-то на «той стороне» так же старательно, затаив дыхание и прищурив глаз, прицеливается в тебя. От размышлений на такую тему бросает в дрожь. Дрожь холодная, но сладкая. Переживший это – поймет. Всем прочим объяснять бесполезно. Даже в богатом русском языке не найти для этого подходящих слов.

* * *

Пришло время изучать близлежащую территорию. С нашей горы в ясную погоду прекрасно видно несколько мусульманских поселков. С квадратиками кварталов, карандашиком минарета и прочими признаками населенного пункта в здешних краях. По прямой до поселков километров пять-семь. От сербов нам известно, что поселки основательно укреплены и битком набиты мусульманами. В распоряжении последних не только стрелковое автоматическое оружие, но и минометы, артиллерия. Говорят, правда, у мусульман туговато с боеприпасами, но нам в это верится с трудом – оттуда постреливают с завидным постоянством.

Чтобы лучше знать местность, полдюжины «охотников» под началом командира Мишки решили сегодня предпринять что-то вроде разведки. Спустились по склону горы, на вершине которой расположен наш лагерь, миновали разрушенный хутор, куда раньше мы регулярно наведывались за дровами и за материалом для наших хижин-блиндажей, и… нарвались на мусульман. После десятиминутной перестрелки наши отошли. Организованно. С достоинством. Затевать бой смысла не было. Безрассудно «в лоб» атаковать неизвестное количество основательно прикрытых «мусликов». В перестрелке ранен сибирский казак Мишка Д. Ранение, кажется, неопасно. В мякоть бедра. Кость не задета. С операции Мишка дошел сам, опираясь на выломанный сук.

У Мишки уникальная внешность. Приплюснутый, странно вытянутый череп и обилие клочковатой растительности на лице роднит его с нашими очень давними предками. Отсюда и кличка, полученная в самые первые дни пребывания на югославской земле – «Человекообразный». Мишка – мастер. Из подобранного невесть где куска овечьей шкуры за неполный час он скроил молодецкую казачью папаху. Старая рубаха за один вечер превратилась в его руках в удобную безрукавку с отделениями для автоматных рожков. Мишка может починить обувь, продлить срок работы зажигалки, из веточек можжевельника и еще каких-то одному ему ведомых травинок приготовить ароматный чай. Кажется, вот он – человек, о котором можно сказать – «золотые руки». Но у этих рук специфическая особенность. Вещи и предметы, попадающие в эти руки, если не становятся шедеврами, моментально ломаются, пачкаются, портятся и приходят в негодность всеми известными в природе способами. Попросил Мишка у кого-то из наших перочинный нож – через сорок секунд у ножа сломано лезвие. Взял Мишка посмотреть у знакомого серба винтовку малоизвестной в России системы «маузер», – миг – и оружие стало бездыханной железякой.

Человекообразный – почти легендарная личность. На пути от югославо-румынской границы до Белграда он умудрился потерять портфель с хромовыми сапогами, фуражкой, гимнастеркой и прочими предметами казачьей амуниции. Для истинного казака, каким, безусловно, Мишка себя считает, эта потеря невосполнима. Обстоятельства ЧП до смешного просты. На одном из ухабов автобус, в котором мы ехали, изрядно тряхнуло. Дверь открылась. Мишкины пожитки, лежавшие с краю, вывалились. Сидевший рядом и не спящий (!), в отличие от большинства из нас, Человекообразный все это видел. Увидев, сказал: «Тут чей-то чемодан, кажется, упал». Разбуженные этой фразой, мы осмотрелись, проверили наличие собственного багажа и, разумеется, никакого беспокойства не проявили. Человекообразный же, несколько удивленный нашим безразличием к собственным вещам, с чувством исполненного долга задремал.

Часа через два, уже перед самым Белградом, мы были разбужены его хриплой матерщиной. Оказывается, потерянный багаж принадлежал именно ему[4]…

* * *

Смертельная опасность – тот же наркотик. Оказываешься в ситуации, когда имеешь шанс быть убитым, проклинаешь судьбу и молишь Бога, чтобы пронесло, обошлось. Ругаешь себя последними словами за то, что добровольно попал в эту переделку. Но вот опасность миновала, и… начинаешь чувствовать, что того самого ощущения смертельной опасности не хватает. Странно…

* * *

Не писал несколько дней. Не хотелось. Точнее: душа не лежала. Хандра накатила не сама по себе. Накануне кто-то пустил слушок о том, что бородатый журналист, т. е. я – чуть ли не «засланный». Это я-то, у которого все командировки за последние два года делились между Ираком, Южной Осетией, Приднестровьем и прочими, далеко не райскими местами. Казаки, уже снискавшие здесь славу самых невежественных, эту байку подхватили. Их делегация во главе с походным атаманом Лешкой интересовалась без особой вежливости, что я записываю, почему у меня с собой диктофон и фотоаппарат. Я взялся было объяснять, но, встретив тяжелые мутные взгляды собеседников, понял, что это бесполезно. Благо, в рюкзаке еще оставалась пара газет с моими материалами о той же Югославии, где я был всего полгода назад по приглашению патриотически настроенной части сербской интеллигенции. Сунул газеты казакам: «Читайте. Вопросы потом». Вопросов не было. Правда, извиниться за унизительный допрос никто так и не соизволил.

Что же касается дикости и воинствующего невежества казачьей части нашего отряда, то всякий день демонстрирует их великое множество. Один недавний «культпоход» в баню чего стоит.

На днях сербское начальство, вняв нашим просьбам о необходимости помыться, организовало «баню». Под баней подразумевался теплый душ в помещении расположенной аж в самом Вышеграде турбазы. На момент банного предложения на положае несла службу «мужицкая» часть нашего отряда, так что на помывку выехали почти одни казаки. После душа они вовсе не заспешили к ожидавшему их грузовику, а разошлись по этажам корпуса турбазы. Вмиг был найден общий язык с замками дверей кабинетов, началась тотальная проверка всех помещений. Велика была радость искателей, когда в одной из комнат были обнаружены почти ящик то ли забытого, то ли припрятанного пива и дюжина бутылок ликера. Если бы казаки на этих трофеях остановились! Из кабинетов тащили все: пепельницы, занавески, стаканы, красочные проспекты. Что не запихивалось в карманы и сумки – рассыпалось по коридорам, выкидывалось в окна. Любопытно, как распорядятся «завоеватели» подобными «трофеями»? Не думаю, что эти вещи можно будет продать в местных прифронтовых условиях. Людям здесь не до красивых безделушек. Какой конфуз, если в казачьих вещах будут копаться югославские таможенники! Багаж мародера всегда с головой выдает его владельца.

Разумеется, уехавшие в баню в казарму в тот вечер уже не вернулись. Ночевали в «дурдоме», в том самом интернате для слабоумных детей, что служил нам приютом в первые дни пребывания на югославской земле. Ночь была бурной. После ликеров и пива казачки изрядно пошумели. Заодно и постреляли. И не только одиночными. Благо, не друг в друга, а по окнам, стенам, потолкам.

Нет оснований упрекать участников куража в плохом «поведении». Война всегда требует от человека максимального напряжения, максимальной отдачи. Чем жестче эти требования, тем диковиннее (особенно со стороны) и грубее формы разрядки. Так было всегда. В любые периоды любых цивилизаций. И все-таки перед сербами неудобно. Они решили сделать нам полезное и приятное. Повезли за добрые тридцать километров русских добровольцев в баню, а те… попросту насвинячили. Впрочем, почему «те»? Не «те», а мы. Кому интересно, что меня не было в той компании. Все такие, значит, и ты такой. Один за всех. Все за одного.

А наутро с нашей банной делегацией стряслась еще более неприглядная история. Измученные похмельем соотечественники забрели на кладбище Вышеграда. Ракия в граненых стаканчиках, что по обычаю оставляется сербами на могилах родных и близких, была вмиг истреблена. Была выпита водка, предназначенная для мертвых!

Полдня над положаем кружил самолет. Достаточно высоко, чтобы нам разглядеть в подробностях его контуры. Достаточно низко, чтобы с помощью современной сверхточной аппаратуры изучить в деталях наши позиции.

Да что там позиции! Нынешняя техника позволяет с воздуха увидеть все, что угодно. Вплоть до выражения наших лиц. Не говоря уже о нашем оружии, запасах патронов и продовольствия, складках местности, используя которые проще сюда подобраться.

Несладко нам придется, если мусульмане начнут использовать авиаразведку для корректировки действий своей пехоты и артиллерии. В принципе, живую силу противник может здесь и не тратить. Можно экономить и снаряды. Достаточно одного массированного налета авиации. Кстати, я даже не слышал, что у боснийских сербов есть какое-то подобие противовоздушной обороны.

И еще одна очень незавидная и вполне вероятная перспектива. Мировой порядок, обозленный отчаянным сопротивлением сербов, задействует на балканском направлении силы НАТО, включая ракеты и ту же самую авиацию. Плюс данные спутниковой разведки. Как-то бледновато мы будем смотреться здесь с нашими автоматами и гранатами.

Кстати, ни противогазов, ни респираторов у нас нет, и получения ничего подобного не ожидается. Как быть, если противник задумает применить что-то «отравляющее или удушающее»? Очередной вопрос, который некому задавать, но ответ на который известен заранее.

Впрочем, все это – только «про себя». Тиражировать вслух подобные размышления – значит распространять панические настроения. На войне такое никогда, мягко говоря, не приветствуется. Еще не хватало заработать себе репутацию паникера. Такой ярлык в подобной обстановке единожды заработав, не так просто с себя соскрести даже спустя время.

* * *

На каждую ночь приходится один-два караула. Обязанности караульного традиционны: вглядываться, вслушиваться и т. д. Заодно и поддерживать огонь в кострах-очагах, служащих обогревом наших шалашей-блиндажей.

Все успели обратить внимание на особую ясность ночей в здешних местах. Свет луны настолько силен, что без труда различается и положение стрелок на циферблате ручных часов, и детали одежды на коллеге-караульном, который топчется у соседнего блиндажа метрах в тридцати.

Ночью немногим ниже ноля градусов. Днем немногим выше той же самой отметки. Солнце яркое. На солнцепеке даже жарко. Снег в горах день ото дня убавляется, но ручьев, луж, сырости нет и в помине. Проталины появляются на свет совершенно сухими. В этом, похоже, особенность здешнего климата. Влага то ли незаметно уходит вглубь, то ли моментально испаряется. На склонах гор уже проявилось множество черных проталин. Это и радует (весна все-таки!) и настораживает. Бесснежная поверхность – бесшумный и бесследный путь мусульман к нашим позициям.

Разумеется, вопрос безопасности нашего лагеря (а значит – нашей собственной безопасности) нас волнует самым серьезным образом. Пытались говорить на эту тему с сербскими командирами. Результат всех этих переговоров – ноль. Сербы кивают, вроде как соглашаются, но всё остается по-прежнему.

И это в то время, когда речь идет о вполне посильных для них мерах: просим их заминировать, по крайней мере, самые привлекательные со стороны противника маршруты подхода к нашему лагерю. «Нет проблем!» – в который раз соглашаются сербы и… не делают ничего. Неужели мин им жалко? В казарме-общаге, куда мы приезжаем отсыпаться после вахты на положае, этих мин – целые штабеля.

Вопрос минирования подходов к нашему лагерю начали решать сами. Правда, весьма кустарным способом. На одной тропинке, уходящей в мусульманскую сторону, наши (Володя Перископ и др.) командиры установили несколько гранатных растяжек, другую тропинку просто в нескольких местах перетянули… веревками с нанизанными на них пустыми консервными банками. Это, понятно, не нанесет урона врагу, но озаботит наших часовых, позволит быстрее всем остальным подготовиться к бою в случае внезапного нападения. Все эти меры, конечно, очень специфические, но это все-таки лучше, чем ничего. А сама ситуация еще раз напоминает, что при любом развитии событий рассчитывать мы должны только на себя.

* * *

Днем нас снова обстреляли. Уже в который раз. Едва мы принялись за обед, примостив на коленях котелки с традиционным фасолево-свининным варевом, как сантиметрах в двадцати над палаткой зацвикали пули. Снайпер! Не устаешь удивляться гнусности их звуков. Раньше я думал, что самый неприятный звук рождает соприкосновение металла со стеклом.

Ошибался.

На огонь ответили, приблизительно определив место, откуда стреляли. Тем все и кончилось.

* * *

Этой ночью караульное время делил с Мишкой-Капелькой, сибирским казаком. С тем самым, который, благодаря избыточному весу, «сдох» в первом же рейде. Одиночество, ночная тишь и яркий лунный свет располагали Мишку к откровенности. Он с неподдельной грустью сетовал на окружение, на нравы в среде особняком держащихся казаков. Оценивая последних, несмотря на собственную принадлежность к ним, Капелька крут. По его мнению, в отряде слишком много «шариковых» и откровенных ублюдков. Обвинения не голословны. Мишка поражен фактами банного грабежа и последующей бездарной пьянки в «дурдоме», осуждает постыдную кладбищенскую опохмелку. Вежливо слушаю, вежливо киваю, но откровенностью за откровенность платить не спешу. В недавнем рейде при посещении разоренных мусульманских домов Капелька сам «отличился»: с агрессивной активностью пихал в свой вещмешок все подряд. Включая сильно потрепанное барахло, стоптанную обувь, грошовые никчемные безделушки. И этот человек претендует на принадлежность к касте интеллигентов!

Впрочем, в характеристике тех, кто в нашем отряде причисляет себя к казакам, он во многом прав. Похоже, более чем на половину – это быдло, тупое, хамоватое, слабое до водки, заносчивое и самоуверенное. И привело этих людей сюда не стремление утверждать справедливость (об истинных причинах здешних конфликтов у них нулевое представление), не желание помочь православным братьям в беде (кресты висят на каждом, но никто ни одной молитвы не знает, икон в казарме дюжина, но рядом с ними и курят, и матерятся), а желание пожить войной. Даже на деньги и трофеи им, по большому счету, плевать, главное – быть подальше от дома, семьи, обязанностей, законов, быть там, где главный закон – ствол, где можно чудить, пьянствовать, не думать ни о чем и ни о ком.

А еще недавно на патриотических тусовках я с благоговением любовался красавцами в казачьей форме с нагайками за голенищем. «Вот они – спасители России, вот он – хребет национального возрождения», – думал я. Старался не замечать, не воспринимать всерьез ни казачьи подразделения в составе «защитников» Белого Дома в августе 1991, ни ползучие идеи казачьей самостийности, их надменное высокомерие ко всему русскому.

Если так пойдет дальше – созреет вывод: возрождение казачества в нынешнем виде – процесс для Отечества малополезный, если не сказать – разрушительный.

* * *

Еще один малосимпатичный поворот в развитии «казачьей темы». Оказывается, отряд русских добровольцев, ранее базировавшийся в этих местах, был казачьим. Именно так большинство его бойцов и требовало называть это подразделение. В активе того отряда было несколько толковых акций, в том числе и рейд в район мусульманского села Т. Однако сербам казаки больше запомнились шумными дебошами, стрельбой без повода, затяжными пьянками. Да что там пьянками!

Теперь уже даже сербы знают, что казаки притесняли и третировали в этом отряде «неказачье меньшинство», то есть русских, не менее их рисковавших, и также добровольно сюда приехавших. Да и между собой у казаков проблем хватало. Те, кто приехал с Дона, в грош не ставили своего командира – казака московского Виктора. Зачастую его приказы не выполнялись. «Донцы» попросту посылали в известном направлении «столичного атамана». Конфликты перерастали в драки. Несколько раз случалось, что командир был… бит своими подчиненными. Для боевого отряда это недопустимо. Это свидетельство отсутствия дисциплины. Это могло обернуться серьезными последствиями.

В этой ситуации Виктору З. ничего не оставалось, кроме как разделить отряд на две части. В одну собрать всех дебоширов и горлопанов. В другую – более или менее управляемых. «Дебоширов» откомандировали подальше от Вышеграда. Шаг, с одной стороны, тактически верный. С другой стороны – это неоспоримое свидетельство неблагополучной обстановки в отряде и неспособности командира таким отрядом руководить.

Нынешние сербские командиры сокрушенно качают головами и по поводу пропавшей в то время дюжины «стволов». Они не подозревают в этом казаков. Они уверены, что стволы украли именно казаки. Более того, сербы даже знают, как казаки готовили оружие к транспортировке через границу (как и какие части отпиливали и т. д.). Вместе со стволами «ушли в том же направлении» и несколько комплектов утепленного военного обмундирования последней улучшенной модели.

Конечно, воровать нехорошо. Конечно, подобные факты откровенно вредят русскому национальному престижу, но… Нельзя забывать, что оружия ныне на территории бывшей Югославии более чем достаточно, его хватает по обе стороны конфликта. В России же ситуация иная. Национально-патриотическая часть оппозиции там практически безоружна. Что ей делать, когда там полыхнет, как в Югославии? Еще важнее помнить здесь, что ныне казак без «ствола» (совсем как ранее без коня и шашки) – это не казак. Так что, наверное, грех с кражей оружия у «братьев-славян» и отмолить можно.

Иногда все кажется сном. Густым, темным, тяжелым. Ущипнуть себя сильнее – окружающее пропадет, растворится, исчезнет. И снежные ковры в желтых солдатских автографах, и цыганистого вида шалаши-блиндажи, и неуклюже бесформенные от массы надетого часовые. А может быть, наоборот, все, что окружает меня сейчас – истинная, подлинная реальность. И другой реальности нет. Не существует. Не существует постелей с белыми пододеяльниками, наволочками, простынями. Не существует кранов, готовых по твоему выбору одарить тебя горячей или холодной водой. Не существует метро, лифтов, театров, женщин, газет. Кажется, что не носил никогда сорочек с галстуками, не пользовался телефоном, не начинал дня с газеты и кофе. Не существует большой, праздничной и бестолковой Москвы, не существует квартиры в Медведково, редакции на Чистых Прудах. Есть только шалаш с каменными стенами и крышей из плащ-палатки, есть подсумок с автоматными рожками под головой, есть «калашников» под боком.

Подобное настроение охватывает всего через месяц пребывания здесь. А что чувствуют те, кто здесь три-четыре месяца?

* * *

Мои совсем недавние восторги по поводу «неисчерпаемых ресурсов организма человека на войне» оказались, мягко говоря, преждевременными: по ночам наши утлые жилища сотрясаются от надрывного кашля. Простужено девяносто процентов состава отряда. Сказываются холодные ночевки и коренное отличие летнего обмундирования, выданного нам, от обмундирования зимнего, нами так и не полученного. Иные кашляют так тяжело и гулко, что кажется – еще чуть, и не останется у них внутри ничего, ни легких, ни бронхов, только ухающая и бахающая пустота.

Все равно хочется верить, что все это временное и вполне преодолимое явление, связанное больше с нашей акклиматизацией, чем с проколами в экипировке. Ничего! Прокашляемся и… вперед. Дальше, дальше, дальше! Благо, в календаре уже конец марта, скоро и сюда, в горы, придет тепло.

Скоро… Но пока проталины чернеют лишь на немногих самых прогреваемых участках горных склонов, на всех прочих местах снег по пояс, в лучшем случае, по колено. Потому, отправляясь на положай, каждый и утепляется, как может, потому и сушка обуви и носков остается проблемой номер один, потому засыпаешь и просыпаешься с жесткой установкой: «Не заболеть, не простудиться, не простудиться, не заболеть».

К простым словам примитивного аутотренинга всякий раз добавляю очень личное: «не имею права…».

* * *

Отдельная тема – наше питание. Претензий здесь, в целом, нет. Вспомнить нынешний рацион средней семьи в нашем многострадальном Отечестве – выходит очень даже терпимо. Завтрак представляет собой баночку мясного паштета или шматок копченого сала. К обеду на позицию в термосах доставляют горячее варево. В его основе чаще всего макароны, фасоль, мясные консервы. В ужин поедается, как правило, то, что остается от обеда. Вкусно, сытно, но однообразно. Последнее особенно ощутимо для тех, кто здесь находится три-четыре месяца.

Есть и еще два слабых места в нашем рационе. Это отсутствие черного хлеба (говорят, что в Югославии вообще такого никогда не пекли) и отсутствие настоящего чая. Вместо последнего на позицию привозят какой-то коричневый суррогат. Говорят, что этот напиток готовится из жженого сахара с добавлением настоя каких-то трав. Сербы пьют его с превеликим удовольствием. Мы, русские, видим в нем жалкую пародию на чай настоящий.

* * *

Кажется, начинаю со слуха определять, чем нас «потчуют» при обстрелах с той стороны. Давно отметил неприятный угрожающе-свистящий звук снайперской пули. Одиночные автоматные выстрелы созвучны лающему злому кашлю. Гадкий зловеще-шуршащий звук у летящих мин. Наверное, так «звучит» бумажный абажур, которому угораздило планировать под углом на верхушки осеннего кустарника. А еще с той стороны подают «голос» гаубицы и прочая артиллерия. У каждого калибра свой звук. Дьявольский оркестр, исполняющий бесконечные вариации на тему симфонии смерти.

Еще одно наблюдение-замечание, связанное со «звуками войны» и личными ощущениями. Крайне неприятно, когда при обстреле одна мина ложится правее, а другая левее. Это попахивает «вилкой». В этом случае третья мина скорей всего ухнет где-то в середине между первой и второй, а, значит, аккурат в то место, где сейчас лежишь ты. Играть в подобных условиях в «русскую рулетку» и надеяться на «авось» этой самой третьей мины неразумно. После взрывов слева и справа надо непременно уматывать с прежней позиции: перемещаться максимально как можно дальше в одну или в другую сторону. Это не мой личный опыт. Это опыт всех прошлых войн. Этому опыту можно доверять. За этот опыт очень дорого заплачено.

Звуки – звуками, но ощущение сотрясающейся под тобой земли (точнее, камня) при близком разрыве мины или снаряда впечатляет куда больше. Участок земной поверхности в этом случае ничего общего ни с какой «твердью» не имеет, а напоминает подрагивающее подобие подтаявшего на праздничном столе заливного, когда кто-то рядом выдает «цыганочку с выходом».

Впрочем, все это – интимно-личные ощущения. Войну каждый видит, слышит и чувствует очень по-своему.

* * *

Ездили в баню. В Вышеград. Припозднились. Заночевали в ставшем уже родным интернате. С удивление встретили в здании знакомого нам Игоря Т. – питерского парня, раненого в ногу. До сего дня он не уехал. Причина – заминка в получении причитающихся денег (жалованье плюс положенная по контракту компенсация за ранение) и отсутствие попутчика-сопровождающего в дальнюю дорогу. В одиночку путь на Родину он не осилит – болит недолеченная нога. Самостоятельно передвигаться на расстояние более чем в несколько десятков метров ему не по силам.

Встретили в интернате и другого старого знакомого – Сашку-Графа. Тот также дожидается каких-то последних формальностей перед возвращением домой.

Разговор с ним затянулся за полночь. Скорее это был не разговор, а инструктаж асом-ветераном нас, относительно недавно прибывших.

– Если в ходе боя или сразу после него будете заходить в мусульманские дома – не спешите. Сначала гранаты в окна, в дверь, потом пару очередей налево-направо, только тогда входите. Не хватайтесь за барахло – везде могут быть мины. Знайте: здесь мусульмане-фанатики. Почти у всех: детей, женщин, старух – в руках, под одеждой, где угодно – мины, гранаты. Если что – они подрываются. Так что хотите сами жить – валите всех подряд. Это не жестокость. Это война! Или вы – или они! Я все это не с потолка взял. Сколько наших уже легло здесь из-за доброты своей[5]. Понимаю, кто-то не может в старика или в бабу стрелять. Не осуждаю, все мы люди разные. Тогда просто в дом к мусульманам – не входите. Здесь еще один момент есть – сербы, кто рядом с вами воюет, очень внимание обращают на то, как мы, русские, к мусульманам относимся. Для них они – враги навечно. И они правы. Что здесь мусульмане с сербами творили – кровь стынет. Так вот, мы с ними заодно. Не забывайте, если что – в бою они у вас за спиной. Поняли? Пулю-то не только спереди получить можно…

Вопросов по поводу этой импровизированной инструкции не было. Каждый переваривал молча, сам по себе. Только москвич рыжий Саша М., округлив глаза, замотал головой:

– Нет, я в детей стрелять не буду. Как же так – в детей…

Ему никто не возражал. Но никто и не поддержал. О том, что такое добро и зло, что нравственно или безнравственно, хорошо размышлять в уюте московской квартиры или в свете софитов за чашкой кофе в телестудии. А когда ты за тридевять земель от родного дома, когда твой тыл не прикрыт ни страной, ни вождем, ни законом – надеяться не на кого. Есть черта. По одну сторону – ты и правое дело. По другую – зло и нечисть. Оттенков нет. Или ты – или тебя. Приехал сюда – принимай эти жесткие условия.

* * *

Без бравады и пафоса, почти между прочим Сашка-Граф затронул важнейшую проблему любой войны. Затрудняюсь четко сформулировать ее, но речь идет о вроде бы как случайных жертвах, о гибели тех, кто, являясь врагом, все-таки ближе к «мирному населению», об убийстве людей, по всем признакам относящихся к тем же самым врагам, но никогда в руки оружия не бравших и тебе лично ничего плохого не сделавших. До недавнего прошлого не принято было об этом ни писать, ни говорить, только не значило это, что не существует такой проблемы. Потом стало известно о жутких (и вовсе даже не оправданных) жертвах немецкого населения от бомбардировок союзников, о методах «умиротворения» Кавказа, о цене, которая платилась за каждый день существования Народно-демократического просоветского правительства в Афганистане. Как-то бочком, через популярную литературу просочилась информация и о том, что у разведчиков чуть ли не всех стран мира в определённый момент может действовать неукоснительная инструкция: устранять любых, независимо от пола, возраста, рода занятий, встреченных на пути свидетелей. «Устранять» – это деликатный чуть размытый синоним жесткого и очень конкретного глагола «убивать». Того самого глагола, что является главным содержанием любой войны, в какое время она бы ни велась, и какие бы задачи перед собою ни ставила.

Впрочем, все «копания» в этой теме – обыкновенная демагогия, либеральный треп. В условиях настоящей войны такие разговоры вполне заслуженно приравниваются к «пораженческим настроениям», что и наказывается соответствующим образом. А разве наша война – «ненастоящая»? Еще какая настоящая, если на ней свистят пули и от этих пуль гибнут люди.

Выходит, ничего и похожего даже на дальние отзвуки подобной философии в наших головах просто не должно быть. По большому счету «такая философия» – тот же самый пацифизм. Вот его-то здесь только и не хватало! Надо «включать» национальный инстинкт и четко сопоставлять масштабы решаемых имперских, по сути, задач и методы их выполнения. Надо четко представлять святую строгость понятия «приказ», нельзя ни на минуту забывать, куда и зачем мы приехали.

И вообще – меньше философствовать на войне! Куда важнее помнить, сколько патронов в твоем подсумке, знать, кто идет за твоей спиной в рейде и что представляет собой позиция, выбранная твоим командиром в бою! Принцип «или ты – или тебя» актуален для любой войны! Нюансов и полутонов здесь нет.

* * *

Снова положай. Все в прежнем русле. Днем – хождения за дровами, едой. Ночью – караул. Иногда с той стороны постреливают. Отвечаем взаимностью. Не без удовольствия. Сегодня ночью вспыхнула соседняя палатка. Причина – в карауле в это время оказался парень, который накануне откушал «крутых» таблеток. Он-то и опрокинул сооруженную из старой железной бочки печку. У таблеток своя история. Они оказались в багаже у Сереги Пожарника.

– Мне их Машка (жена – Б.З.) положила. Сказала: если выпить сильно захочется – прими. Я согласился, я же после лечения, – объяснял, добродушно щурясь, сам Серега.

Каким-то образом о таблетках узнали. Таблетки пропали. После этого среди нас несколько дней были те, кто смотрел на все вокруг очень удивленными с сильно расширенными зрачками глазами.

Тяга наших ребят к дурману – вовсе не свидетельство их порочности. Это порождение той обстановки, где мы находимся. Обстановка давит, плющит, переламывает. Водка (ее нет, и взять неоткуда и не на что) и таблетки могут, хотя бы отчасти, помочь перенести все это.

Жутковато другое: если спустя уже месяц многим здесь не по себе – что будет с нами дальше? Во что это может вылиться? Не надо забывать: каждый все двадцать четыре часа в сутки при оружии, да и в боеприпасах нехватки не чувствуется.

* * *

Буквально на днях на страницах этого дневника отмечал, как в недавнем рейде при посещении разоренных мусульманских домов сибирский казак Мишка-Капелька с агрессивной активностью набивал свой вещмешок брошенным барахлом. Тогда брезгливо удивлялся, оценивал: как это нехорошо, как это неправильно. Сегодня сам оказался почти в подобной ситуации. В разведке на нейтральной территории зашли в бесхозный, полуразваленный артобстрелом дом. Оказавшись внутри, поймал себя на малосимпатичном моменте: смотрю по сторонам в поисках того, что можно было бы взять на память с собой. Автоматически остановился взглядом на валявшейся на полу кофейной медной турке с затейливо украшенной ручкой. Положил в карман.

Конечно, миниатюрная турка – не ношенные тряпки и стоптанная обувь, что запихивал Мишка-Капелька в свой вещмешок, но все это, похоже, «из одной серии». Неужели в каждом человеке сидит где-то глубоко внутри, дремлет до определенного времени, а при определенном стечении обстоятельств проявляет свое мурло инстинкт мародера? Или виновата ситуация, та самая война, на которую во все времена у всех народов так много списывали, на которую так много сваливали, за которую многие так часто прятались?

* * *

Между делом отметил, что за прошедший месяц «с хвостиком» мы ни разу не спали раздетыми, по-человечески. В лучшем случае на «одморе» в казарме снимаем перед сном обувь и куртки. На положае и такого позволить себе не можем. И не только потому, что там холодно. Каждый знает, случись что (атака мусульман, срочный приказ и т. д.) – терять время на одевание, обувание и прочие глупости – непростительная роскошь. Вот теперь-то понимаешь, что по-настоящему человек высыпается только тогда, когда освобождается от верхней одежды, ботинок, тем более сапог. Сон «в полном облачении» только накапливает усталость, умножает изношенность организма. Впрочем, по-иному здесь просто быть не может. Наволочки, простыни, пододеяльники остались в мирной жизни. Значит, вдвойне радостней будет возвращение к этим простым приметам цивилизации.

Сегодня продолжали оборудовать свой лагерь. В здешних местах сделать это ох как непросто. Мы стоим на горе. Окопаться невозможно. Лопата входит едва на треть штыка. Дальше – скала, гранит. Единственно возможный здесь способ подготовиться к бою – выложить из камней брустверы. Этим и занимались весь день. В ход пошли камни, собранные до этого заботливыми крестьянскими руками в аккуратные пирамиды. Каждая – почти в человеческий рост. Похоже, не одно поколение собирало эти камни, готовя землю под поля и пастбища. Сколько сил затрачено во имя самого святого на земле дела! А тут пришли совсем другие люди с оружием, несколько дней – и собираемые не одно десятилетие камни превратились в брустверы. В приспособления для убийства одними людьми других. Впрочем, не столько для убийства, сколько для защиты. Когда эти камни вернутся на свое место? Когда на эти склоны вернутся люди, чтобы заниматься своими мирными делами, чтобы пасти скот и выращивать хлеб?

* * *

Опять про камни.

Они слева. Они справа. Они с тыла. Они по фронту.

Горы, склоны, скалы – все это камни, камни, камни. В какую сторону ни смотреть, взгляд непременно упрется в камень, споткнется о камень, встретит камень. Камни служат нам подобием постелей и прочей мебели, из камней выкладываются стены наших утлых жилищ на положае, камнями оборудуются наши огневые позиции. Иногда начинаешь совершенно по-детски фантазировать: вот бы изобрести аппарат, что позволит считывать информацию, хранимую в себе и на себе камнями, и транслировать «прочитанное» на специальный экран.

Интересным получилось бы «местное кино». Главным сюжетом в этом кино была бы война.

Греки, римляне, древние славяне, древние германцы, византийцы, турки, австрийцы, немцы. Люди с мечами и копьями, кремневыми ружьями и чугунными пушками, винтовками с прицелами, позволяющими видеть ночью, и автоматами, снабженными подствольными гранатометами. Одни наступают, другие обороняются. И те и другие убивают. Камни помогают и тем и другим. Больше того – камни воюют и на той и на другой стороне. Камни вне политики, но агрессивны на два фронта сразу. Им абсолютно все равно, за кого воевать, какие цели отстаивать, кого укрывать, для кого служить оружием.

Теперь становится понятно, почему с глубокой древности камень – символ безмолвия, безучастия, вечности и много чего еще. Неспроста у всех народов во все времена камень – это надгробие, часть могилы, символ могилы.

Стоп!

Последнюю тему развивать сейчас совершенно не обязательно.

Вызвался сходить в разведку. Маршрут пройдет по тем самым местам, что несколько недель тому назад мы исходили под командованием Володи-Перископа. Накануне искренне и неумело помолился. К стыду своему, за исключением «Отче наш», до конца ни одной православной молитвы не знаю. Молился своими словами. Жаль, что не записал эти слова, поднимавшиеся сами по себе откуда-то из глубины души. Все было в той молитве: и обращение к всемогущему Господу, и напутствия своим малолетним детям, и добрые грустные воспоминания о несправедливо рано ушедших из жизни тружениках-родителях, и заклинания, отводящие пули снайперов.

Разведка прошла тихо. Без выстрелов. На всю операцию ушло почти четыре часа. Маршрут прошел через места наших прошлых ночевок. Кострища и ветхие лежаки из веток занесены снегом. Серб, старший нашей группы, внимательно осмотрев места былых стоянок, заключил: «Здесь были мусульмане».

Выходит, вовремя мы отсюда снялись. Окружить наш лагерь и вырезать всех его обитателей в ту последнюю метельную ночь труда не представляло. Выходит, Бог нас хранил.

* * *

Обратил внимание на наш лексикон. Он очень специфичен. Для нас автомат – «ствол», убить – «завалить» и т. д. и т. п. Формируют язык окружение и обстановка. Что же они представляют из себя, если язык так близок лагерно-тюремной «фене»?

Птицы… Как много их здесь! Они невероятно красивы в своем разноцветном оперении. Удивительно – птахи не смолкают даже во время перестрелок. То ли привыкли, то ли считают, что дела человеческие их вовсе не касаются.

* * *