Мой Балканский рубеж. Исповедь русского добровольца

Двоим из нас этот марш оказался явно не по силам. Удивительно, но оба «сдохших» бойца – из казаков. Первый, Миша Т. – омский богатырь, имеющий более центнера веса. С такой массой в горах тяжело. Да и возраст «Капельки», как в шутку окрестили его товарищи, близок к моему «тиражному». Уже через полчаса движения у Мишки сдала «дыхалка», лицо покрылось красно-фиолетовыми пятнами, ноги стали заплетаться и не попадать «след в след». Последнее особенно досадно, ибо подобный способ передвижения в горах – лучшее профилактическое средство от мусульманских «паштетов».

Кстати, «Капелька» из всей казачьей половины нашего отряда наиболее симпатичен. Образован, начитан, с чувством собственного достоинства, чуждый хамскому выпендрежу. Выпускник университета. Гуманитарий. Что толкнуло его, человека более чем здравого и зрелого, на югославские «приключения», однозначно не ответить. Похоже, как и многие из нас, захотел проверить себя. Если выходы в горы станут регулярными и к той поклаже, что тащили мы вчера на себе (гранаты, запасные магазины) будет прибавляться еще немалый груз (продовольствие, палатки, патроны и т. д.), парню придется ой как нелегко. Дай Бог ему втянуться, скинуть лишний жирок.

Другой, «сдохший» на марше, – ставропольский казачок Володька Ш., невесть кем и неведомо при каких обстоятельствах награжденный мало ласкающей слух кличкой «Кишечник». Совсем недавно отслужил действительную. Охранял зэков. Носил краповые погоны внутренних войск. Здоровье у «Кишечника», похоже, совсем неважное. Еще в «дурдоме» он обращал на себя внимание жутким гулким «лагерным» кашлем. Вчера же на тропе уже через полчаса ходьбы он схватился за бок, отстал. Видели, как его рвало желчью. Этому парню придется туговато.

Однако в первой горной вылазке Володька-Кишечник проявил себя не только как обладатель хлипкого здоровья. У парня – характер! Задыхался, спотыкался, блевал на тропе, но никому не позволил тащить свой подсумок, автомат, сумку с гранатами. В ответ на все предложения о помощи посылал добродетелей на известные буквы. Личность!

Впрочем… По большому счету, по таким эпизодам о характере человека можно судить в турпоходе. Война выдвигает другие критерии. Что за человек ставропольский казак Володька Ш., заслуживший столь нелицеприятную кличку, покажет время, покажет бой.

Перебирая в памяти детали вчерашнего дня, подумал и о другом: конспирация конспирацией, патриотизм патриотизмом, доверие доверием, но было бы очень правильно каждого, кто изъявил желание помочь братьям-сербам, пропустить через медиков-специалистов. Чуть побольше хлопот сначала, гораздо меньше проблем потом.

Принято решение выставлять ночные караулы. Решение, безусловно, верное, ибо по прямой до мусульманских позиций от нашей казармы-турбазы – всего ничего. Сербам же заниматься такими пустяками, как ночная охрана базы, похоже, просто несвойственно. Подход совершенно российский: авось не подберутся, небось не вырежут. Стоим по два часа. Совсем как некогда в советской армии, на срочной службе. Выпал жребий стоять с двух до четырех. Вспоминал Житомир, Львов и Ужгород, где выполнял «почетную конституционную обязанность по защите социалистического Отечества». Да, было время. И Отечество было, и законы действовали, и обязанности выполнялись.

Еще раз убедился, что резиновые сапоги – обувь вовсе не по сезону. Вот бы раздобыть шерстяные носки! Знали бы, где придется находиться и какой будет уровень экипировки, запасли бы все из дома, но… Люди, нас отправлявшие, клятвенно заверяли: с экипировкой никаких проблем, шмотки американские и эфэргевские, «все по люксу», все чуть ли не с натовских складов.

Вышагивая положенные два часа под ясными боснийскими звездами, подумал и о другом. Слаб и несовершенен духом человек, если такая мелочь, как обувь, может его волновать столь всерьез. Задуматься: ведь мы здесь – не «перекати-поле», не ханыги на шабашке. По большому счету, мы солдаты Державы, отстаивающие интересы великой нации. Точнее, даже братства (славянского) наций. Верно, Держава разрушена, на ее обломках правят бал картавые упыри, но это временно. Все возродится. Во всей красе, могуществе и величии.

Мы же – русские, оказавшиеся на югославской земле, – предвестники этого возрождения. Мы – прелюдия и начало великого возрождения Отечества. А тут какие-то ботинки, носки и прочая дребедень. Мелко! Стыдно!

* * *

Присматриваюсь к казакам, что составляют добрую половину нашего отряда.

Сколько противоречивого, неожиданного, взаимоисключающего в их характерах и нравах. Дикость и бесстрашие, врожденные военные таланты и невежество, наивная доверчивость и высокомерное пренебрежение ко всем и вся, что к казачеству отношения не имеет. Все до единого, они твердо уверены, что казаки – это самостоятельная нация, чьи корни уходят на десятки, если не на сотни веков в историю. Прислушаться к обрывкам разговоров, что доносятся из угла, где ими «затевается своя станица» – много интересного можно почерпнуть. Оказывается, существовали казаки еще до того, как русские вообще появились, что Рим и многие другие европейские города основали именно казаки, что Трою осаждали опять-таки те же казаки. Разумеется, и перспектива казачьего возрождения этим горячим парням видится не иначе, как в создании своего казачьего независимого государства.

Подобные тезисы сидят в казачьих умах сверхпрочно. Никаких аргументов против они и слушать не хотят. Им и невдомек, что подобные теории очень на руку их закоренелым врагам – тем, кто мечом и огнем выполнял партийные директивы о «расказачивании», кто душил их дедов удавкой коллективизации, кто десятилетиями изощренно разрушал их культуру и жизненный уклад. Когда прояснятся головы этих ловких и смелых парней?

* * *

Вспоминаю, порою в самые неожиданные моменты, тех, кто остался в России, кто составляет ныне патриотический лагерь, кто считают себя спасителями Отечества. Вспоминаю чаще всего «на автомате», независимо от своего желания. Почти всегда «под одним углом», в «одном ракурсе»: вот бы сюда этих публицистов, редакторов и ораторов. Не в двухдневную командировку с редакционным заданием, а хотя бы на недельку в качестве рядовых бойцов. Чтобы побегали по снежным и ледяным горным тропинкам, чтобы ночевали на голых камнях, чтобы представили, что человек может являться не только уникальной творческой личностью с богатым духовным миром, но и замечательной мишенью для вражеского невидимого снайпера, жертвой противопехотной мины, случайного минометного осколка и т. д. Интересно, насколько прибавили бы им эти очень личные впечатления красноречия и вдохновения?

Наверное, недобрый я человек, наверное, я жесток к своим коллегам, по сути, своим однополчанам на патриотическом фронте, только что делать, если такие мысли все равно возникают? Верно, управлять надо своими чувствами и мыслями, только разве родился человек, кому это в совершенстве удается?

Будто кадры кинохроники встают в памяти картинки прошлогодней командировки в Югославию. Совсем нетипичной журналистской работой была та командировка.

Тогда сербские патриоты, всерьез озабоченные ситуацией в стране, обеспокоенные организованной Мировым порядком информационной блокадой вокруг событий на территории бывших югославских республик, решились на отчаянный шаг – организовать выезд группы российских патриотически настроенных журналистов в Югославию. Чтобы те своими глазами увидели все, что творится на земле бывшей державы южных славян и потом в своих репортажах и статьях донесли до российского читателя правду.

Разумеется, была у сербских организаторов той акции и «сверхзадача» – достучаться до руководителей моего Отечества, вымолить у них хотя бы какую-нибудь помощь в критической ситуации. Надеялись на вековые, скрепленные кровью связи России и Сербии, взывали к благородным идеям славянского братства! Наивные сербы! Будто бы большой тайной является, что ныне у штурвала нашего государства стоят послушные ставленники того же Мирового порядка, которым судьба сербов откровенно до лампочки (речь идет о ситуации 1993 года – прим. изд.). Впрочем, это совсем другая тема.

Что же касается прошлогодней поездки российских журналистов-патриотов в Югославию, то помню ее в мельчайших деталях. Тогда мы проехали по всем сербским фронтам, посетили Сербскую Краину и Республику Сербскую, встречались с государственными деятелями и политиками, представителями интеллигенции и духовенства, военными, ополченцами, рабочими и крестьянами. Без преувеличения, мы прочувствовали всю тяжесть беды, что обрушилась на сербов, весь масштаб катастрофы, постигшей некогда могучее и благополучное государство южных славян.

Более того, каждый из нас прекрасно понимал, что сейчас на Балканах Мировой порядок в сокращенном варианте отрабатывает сценарий, уготованный для нас, для России. Сценарий, главным компонентом которого является превращение страны в сырьевую кормушку Запада, а ее населения, после многократного сокращения, в послушную бессловесную обслугу порабощенной территории. Обо всем этом горячо, образно и, как нам тогда казалось, искренне говорили мы нашим сербским братьям.

Потом мы вернулись в Москву. Что же стало «профессиональным» итогом нашей уникальной командировки? Вышли в «Русском Вестнике» три моих югославских репортажа, опубликовал в журнале «Наш современник» статью Слава О., какие-то заметки мелькнули в «Литературной России». И… все! Для группы профессионалов численностью почти в двадцать человек – это не просто скромно. Это – почти ничего! Кого-то замотала текучка, кого-то отвлек проклятый быт, кто-то просто струхнул лишний раз касаться небезопасных тем, связанных с изменой и подлостью на государственном уровне в любезном Отечестве.

А какие цветистые тосты провозглашали члены нашей делегации на банкетах, организованных «в честь российских журналистов» на сербской земле! А какие зажигательные речи произносили мои коллеги в расположении сербских ополченцев! А как лихо опрокидывались стопки золотистой ракии «за дружбу, братство и победу»! Зато многие из бывших в той делегации не без гордости при любом поводе на любой патриотической тусовке козыряют: «Когда я был недавно на югославской войне…», «Во время моего недавнего посещения сербских фронтов…».

Верно, не таким уж и жестоким на подобном фоне представляется то и дело возникающее желание увидеть коллег по патриотическому цеху здесь, рядом, груженых подсумками с патронами и гранатами, на коварных горных тропах. Для торжества правды жизни, для утверждения «разумной пропорции теории и практики», для более углубленного понимания затертого принципа «чем наше слово отзовется».

В продолжение темы «об особенностях чисто казачьего взгляда на историю и современность». Уже говорил, что до того, как погрузиться в поезд «Москва – София» казаки какое-то время жили в одном из московских монастырей, где их… щедро «потчевали» изданной за рубежом литературой на «казачью тему». Так вот откуда твердая уверенность, что Трою осаждали казаки, что название французской столицы от искаженного «порог», что китайский Пекин назван так в честь казачьего оружия «пики» и т. д. и т. п. И все это преподносится теперь в непримиримо-агрессивной форме, которая не терпит ни возражений, ни сомнений. Похоже, кто-то очень чутко просчитал самый чувствительный нерв «казачьего самосознания» и начал его не менее умело эксплуатировать. Разумеется, совсем не в интересах общерусского национального возрождения. Разумеется «в обход» идеи о Великой и Неделимой России.

* * *

Группа «охотников» ходила в засаду. Ждали, по словам сербов, караван с оружием и снаряжением для мусульман. Просидели часа три в снегу, вернулись, так никого и не дождавшись. Если бы не мины, не вероятность напороться на снайпера, встречную засаду и т. д. – это не боевая операция, а «мероприятие» в рамках военно-патриотической пионерско-показушной игры «Зарница». Кто-то из нас уже предположил, что подобным образом и пройдет весь срок нашего контракта («походили, посидели, вернулись»). С предположением можно бы было и согласиться, если бы не стояли перед глазами свежие сосновые кресты с русскими фамилиями на кладбище в Вышеграде.

* * *

В последнее время очень сблизился с Владимиром Р. Владимир – рослый сорокалетний здоровяк. Выпускник общевойскового училища. Служил в горно-егерских частях. Специализация в наше время очень редкая. Дослужился всего лишь до старшего лейтенанта. Из армии был уволен.

– За что? – не удержался я от лобового вопроса.

– Был у меня в роте фрукт один. Азербайджанец. Большая сволочь. Лень и подлость в нем пополам замешаны. Движок у новой бээмпешки посадил. Нервы сдали, я ему в морду заехал. Не рассчитал, нос сломал. Тот заложил. Комиссия приехала. Меня и выперли…

Последние годы Владимир прожил в одной из донских станиц. Со второй женой (первая семья не сложилась). Занимался хозяйством. Выращивал скотину, птицу, разводил огород. Что привело его в добровольцы? Владимир искренен:

– Заработать хочу. По-человечески жить хочу. Хочу машину, шмотки хорошие хочу, обстановку. Я по гарнизонам десять лет на ящиках жил. Потому и с семьей ничего не вышло…

За внешней колючей жесткостью скрыта добрая душа. Видел, как с трогательной нежностью Владимир помогает не служившим в армии добровольцам управляться с амуницией и оружием. Запомнил, как тепло рассказывал он о том, как возился с новорожденной скотиной в своем хозяйстве.

Навыки и знания Владимира могли бы обеспечить ему в здешних условиях карьеру полевого командира. Но он вовсе не стремится в начальники, предпочитает оставаться в тени. Похоже, командирством еще со времен армейской службы он сыт по горло.

У Владимира поразительная способность, скорее даже талант – в любых условиях обеспечивать порядок и спокойствие. С ним, как ни с кем, уверенно чувствуешь себя в разведке и в рейдах.

* * *

Не писал больше недели. Не было возможности.

В среду к вечеру в казарму пришли сербские командиры. Объяснили: ночью – операция, штурм двух высот, без которых развитие наступления на Г. невозможно. Подчеркнули: операция займет максимум день, поэтому выход налегке – без палаток, без котелков, без продовольствия, без одеял, брать только оружие, патроны, гранаты.

Подобное предложение отряд принял без энтузиазма. Сербам напомнили о данных ими обещаниях обеспечить всех теплой одеждой и нормальной обувью. На стихийно возникшем, вечеобразном митинге было решено единогласно: ни на какую операцию никому не идти до тех пор, пока должным образом не экипируют. На этом и порешили. Сербы ушли недовольными. Через час в казарму вошел наш командир Мишка Ц. Где он был, сказать трудно, но стоявшие с ним рядом чуяли запах ракии[1]. В путаной и сбивчивой речи он призвал всех пойти сербам навстречу и принять участие в операции.

Поворот «на сто восемьдесят» в поведении Мишки был расценен однозначно: налили ему сербы пару стаканов – вот он и запел по-другому. Впрочем, вслух подобных упреков Мишке никто не высказал. Каждый задумался. Каждый рассудил про себя приблизительно одинаково: первая серьезная операция, ответить сербам отказом – значит зарекомендовать себя в их глазах хлюпиками, попробуй потом отмойся, черт с ними, с этими резиновыми сапогами, с легкими летними куртками. Разумеется, когда сербские командиры зашли к нам в казарму во второй раз, убеждать и уговаривать им никого не пришлось.

Вышли, как и было обещано, налегке. Только оружие, патроны, гранаты. Ни котелков, ни палаток, ни одеял. Накануне нас поделили на две группы. В первую вошли в основном казаки («станица»). Вторую, менее многочисленную, составили «мужики», т. е. мы – не казаки. Маршруты групп были различны. То ли вышеупомянутые высоты мы брали в клещи, то ли здесь присутствовал еще какой-то хитроумный план сербского командования – нам было неведомо. Собрались, вышли. Километров пятнадцать мы проехали на машинах, потом шли пешком. Цепочкой. С оговоренным заранее интервалом в два-четыре метра. Впереди – сербы-проводники. По сути, это смертники. Первая мина – их. И от пуль в «лоб» им укрыться практически невозможно. За ними мы, «след в след». Когда снег выше, чем по колено – такая ходьба не в радость. Уже через полчаса на спинах впереди идущих расплывались темные пятна. Вскоре наполнилась влагой и собственная одежда. А мы-то так усердно ратовали за «утепление», за насыщение нашего «гардеробчика» теплыми вещами! Были бы они на нас надеты – взмокли бы еще быстрее. Нам нелегко, проводникам во много раз тяжелее. На некоторых склонах снег почти по пояс.

Разговаривать запрещено. Обмен информацией – знаками. Все команды подаются также знаками. Команд немного: «внимание», «стоп», «прислушаться» и т. д. Привал через каждые час-полтора. Любопытно, по-сербски отдых – «одмор». Очень символично. Как только такая команда подается, мы попросту валимся направо-налево в снег. Лежим, хватаем настоянный на еловом духу воздух. Некоторые моментально засыпают. Последнему я поначалу немало удивлялся, но к полудню на очередном привале сам провалился в блаженное глубокое забытье.

Во второй половине дня наша, меньшая по численности, «не казачья» группа вышла к заданной высоте. К великому удивлению, ни дзотов, ни бункеров, даже следов мусульман на ней не обнаружили. Что в это время делала большая казачья группа, мы не знали. Позднее выяснилось, что она попала в аналогичное положение – выйдя в положенное время на заданный рубеж, ни противника, ни следов его пребывания не увидела. То ли разведка у сербов оказалась слабой, то ли командиры, намечавшие операцию, просчитались – непонятно. Итог одинаков – высоты оказались необитаемыми. Далее судьба наших групп складывалась по-разному. Казаки получили приказ укрепляться. Из камней, недостатка в которых не было, они сложили нечто среднее между блиндажами и хижинами, перекрыли это сооружение ветками и кусками кровельного железа, что насобирали на руинах некогда существовавшего поблизости хутора. Позднее им завезли палатки, сооруженные из старых бочек печки-«буржуйки». Вскорости была налажена и регулярная доставка горячего питания. Словом, «казачья» группа встала на позицию всерьез и надолго. Дважды за неделю их беспокоили мусульмане. Один раз обстреляли из гаубиц, выпустили около десятка снарядов (обошлось без жертв). Во второй раз, подобравшаяся поближе, группа мусульман затеяла перестрелку. Наши в грязь лицом не ударили: обложили квадрат нахождения неприятеля плотным пулеметно-автоматным огнем, а затем организовали вылазку – попытались зайти мусульманам в тыл. Во время вылазки ранен один казак – Олег Ш. из Красноярска. Это первая потеря в нашем отряде. Мнения о причинах его ранения расходятся. Одни уверены, что Олег виноват сам – сунулся туда, куда соваться было категорически запрещено. Другие считают, что обстоятельства ранения самые обычные. Парню от подобного разброса мнений ничуть не легче. Первая пуля имела все шансы быть для него последней – смертельной. Но она угодила в один из спрятанных на груди автоматных рожков. Вреда эта пуля не наделала, но развернула Олега на 180 градусов. Вторая пуля прошла навылет, прошив ягодицу и бедро. Кость, кажется, не задета. В ближайшем госпитале, куда его направили на излечение, заверили: через пару недель вернется в строй. Дай Бог, чтобы все так и было![2]

Кстати, прежде, чем попасть в госпиталь, Олег почти полдня пролежал в своем шалаше, наспех перевязанный разорванным маскхалатом. Медицинских средств нам до сего дня не выдано. Медиков на позиции никто не видел.

Таковы приключения второй, большой «казачьей» группы.

В нашей, малой, группе потери менее существенны. Поморозил ноги Юрка З. из Питера. В середине недели его отправили с сербом-попутчиком в казарму.

Юркины помороженные ступни и отсутствие на складе теплой обуви – вещи, понятно, тесно связанные.

Впрочем, что там чьи-то мороженые ноги! Всю неделю мы таскались по горным склонам. Сменили пять ночевок. Смысл всех этих хождений нам непонятен. Рейд – не рейд, разведка – не разведка. Зато возможностей нарваться на мину, засаду, пулю снайпера было сколько угодно. Однако, приказы, как известно, ни в одной армии обсуждать не принято.

Бытовая, совсем не героическая деталь нашего недавнего «выхода в горы»: все семь дней провели мы на снегу, на земле, без костров, без палаток, без спальных мешков. Удивительно, никто не простудился, не закашлял, не засопливел. Верно замечено, что на войне у человека мобилизуются глубинные, до того неизведанные ресурсы воли и здоровья.

Засели в памяти детали самой первой ночи «в горах». Тогда мы оказались в местности, где снега было по колено, а то и по пояс, а из растительности лишь чахлые, почти как у нас в тундре, карликовые елочки. Услышали команду сербских командиров «ночлег – здесь!». Здесь – так здесь. Добрый час рубили штык-ножами волокнистые пахучие стволики. Сложили из них что-то вроде лежака. Поначалу лежак показался очень привлекательным: пышный, высотой чуть ли не в человеческий рост.

Легли втроем и…мягко опустились почти на тот же самый снег. Придавленная нашими телами душистая перина моментально утрамбовалась в хилую подстилку почти «простынной» толщины. Тем не менее, едва легли, моментально уснули. Сказались дневные перегрузки и опьянение горным воздухом.

Проснулся минут через сорок: казалось, будто подо мной подвижный, но совершенно ледяной осьминог, чьи щупальца проникают не только через всю нанизанную одежду, но и через кожу, и начинают «морозить» легкие, почки и всю прочую «требуху».

Поднялся. Сначала приседал, потом ходил. Вскоре холод поднял и моих соседей. Пошутили, импровизируя на тему сказочного сюжета про «принцессу на горошине».

Когда рассвело, посмотрели друг на друга и… захохотали. Настолько необычно выглядели: осунувшиеся физиономии, резко обозначившиеся скулы, глубоко запавшие глаза. «Чисто Бухенвальд», – не очень удачно кто-то сострил по этому поводу.

Прочие из восьми ночей последней вылазки коротали на горных склонах, откуда снег сошел и которые уже успели подсохнуть. Правда, подсохнуть – не значит прогреться. Спать укладывались на боку, подстелив тонкое одеяло (одеялами снабдили сербы), примостив подсумок с автоматными рожками куда-то в район почек, чтобы не так тянуло от земли. Спали крепко.

Вот она, еще одна иллюстрация на тему войны и неограниченных человеческих ресурсов.

Действительно, ресурсы эти неограниченны. Убеждаться в этом приходится почти каждодневно. Тем не менее, вроде как машинально, суетливо и стыдливо уже не раз вспоминалось про собственный ещё лет пять назад приобретённый… радикулит. Вспомнилось, разумеется, в связи с ночевками на голой земле, в связи с лежками на привалах на снегу, в связи с вечно сырой нашей одеждой и обувью. И ведь, слава Богу, не согнуло, не скрючило.

Жутко даже представить, если бы такое все-таки случилось! В какую обузу превратился бы я тогда для своих товарищей!

Лучшая профилактика подобных, трижды нежелательных событий, – регулярное, каждодневное внушение себе, что ничего и близкого здесь с тобой случиться не может.

А еще, чаще надо вспоминать факты из истории нашей последней Отечественной войны, когда бойцы вплавь форсировали уже тронутые льдом реки, стоя по шею в опять же ледяной воде, наводили мосты, просто сутками не вылезали на маршах из обледенелых шинелей и гимнастерок. И никто из них не страдал от простуд, радикулитов и всяких там ОРЗ.

Впрочем, скорее всего, дело тут даже не в сокрытых, таящихся до своего времени резервах человеческого организма, а в задачах, которые этот человек решает. На святое дело Господь сил всегда даст! Очень хочется надеяться, что и мы в нынешней нашей ситуации имеем право на Божье покровительство.

* * *

Сегодня сербы в Боснии и Герцеговине противостоят не просто агрессивному режиму А. Изетбеговича. Против них ополчилась умело направленная Мировым правительством несметная сила мусульманского фундаментализма. Помощь извне мусульманам Боснии и Герцеговины уже не ограничивается долларовым дождем, оружием, снаряжением. Сюда стекаются отряды отменно натасканных в пекле Афганистана моджахедов из Турции, Ирана, Бахрейна, прочих мусульманских государств. В числе наемников на антисербском фронте появились и граждане Болгарии – выходцы из районов традиционного распространения ислама. Сербы считают, что ничего славянского в этих людях не осталось, ибо главное – не кровь, а вера.

Впрочем, в истреблении сербов на территории Боснии и Герцеговины участвует не только мусульманский мир. Щупальца Мирового правительства тянутся к сербскому горлу и через территории христианских государств, иные из которых еще вчера считались дружественными Югославии. Сотни диверсантов и головорезов тренируются в лагерях, расположенных на территории Австрии и Венгрии. В составе мусульманских военных формирований есть граждане США, Австралии, многих стран Европы. Почти половина оружия и боеприпасов, которыми убивают сербов, произведена в Германии, Италии, Канаде, даже Аргентине. Другая половина – оружие советское. Что-то попало на югославский фронт со складов на территории бывшей ГДР, широким жестом подаренных нашими властями правительству новой объединенной Германии. Что-то произведено в некогда братских странах Восточной Европы по нашей технологии. Знали бы тульские и уральские работяги и конструкторы, в чьи руки попадут со временем результаты их трудов! Вот она, изнанка «братства по оружию»!

* * *

Дважды за время горных хождений попадали под обстрел. На всю жизнь запомню эти гнусные звуки. Заунывный визг летящих пуль. Шуршащий свист приближающихся мин. Дико, но никто из нас до сего дня не знает, под чей огонь мы попадали. То ли мусульмане наугад обстреливали маршрут нашего движения. То ли сербы вслепую сыпали огнем в сторону воображаемого противника.

Лишь на третий день сербы поставили нас на довольствие: со специальными гонцами стали передавать хлеб, консервы, сало. Чем питались до этого? Ничем. Правда, нашей микрогруппе из пяти человек повезло. Неподалеку от места первой (холодной, т. е. без костра) ночевки шальной осколок убил серну. Сербы, оказавшиеся свидетелями этого «ЧП», освежевали тушку грациозного парнокопытного, разделили между собой парное мясо. Перепало кое-что и нам. Засветло (первые две ночи в темноте разводить костры было запрещено) пожарили на автоматных шомполах мясо. Поели. Без хлеба и соли. Уверен – каждый из нас запомнит этот шашлык на всю оставшуюся жизнь. Еще и детям-внукам расскажет.

* * *

Все восемь дней хождения по горам нами командовал Владимир К. Родом он откуда-то с Псковщины. В Югославию прибыл двумя неделями раньше нас. Выездные документы оформлял, кажется, в Питере. Владимир в недавнем прошлом офицер-подводник. Последняя деталь биографии в сочетании с незаурядным ростом и чрезвычайной худобой определили его кличку: Перископ. С командиром нам, похоже, повезло не очень. Владимир то ли в детстве недоиграл, то ли на флоте недокомандовал – его хлебом не корми, дай только нас построить, проинструктировать и куда-то послать: то наблюдать за соседним холмом, то прочесать ближайший склон, и т. д. и т. п. Своей боевой задачи Владимир не знает, да и знать не может. Толковых карт на руках ни у кого нет, вводные от высокого сербского командования редки и противоречивы, да и связь с этим командованием попросту отсутствует. Неопределенность положения начисто лишает Перископа душевного равновесия. Владимир часто нервничает. В общении с нами срывается на крик и грубость. Разумеется, мы отвечаем ему тем же. Наблюдая за Перископом, я начинаю подозревать, что с флота он ушел не по своей воле. Похоже, его списали после обследования у психиатра. Об этом напоминают его глаза: мутные, бегающие, с громадными белками, а главное – странное поведение: что-то среднее между манией преследования и манией величия. Впрочем, рассказывать о Перископе бесполезно. Его надо видеть. Длинный, какой-то негнущийся, состоящий, похоже, из сплошных шарниров, весь перепоясанный ремнями, в неизменном бронежилете – он заметно отличался от всех нас. Кстати, о бронежилетах. Перископ – единственный из нас обладатель подобной роскоши. Где, у кого и каким образом он его раздобыл – нам неведомо. Еще один пункт обещаний людей, которые нас сюда отправляли («вас оденут как надо, во все американское и эфэргэшное, бронежилеты получите…») завис в воздухе. Впрочем, что там бронежилет – касок и тех у нас нет. «Нема», – разводит по этому поводу руками каптер-серб Славко и делает страшные круглые глаза. Нам к этому слову не привыкать.

Самое наивное, самое неправильное, чреватое самыми непредсказуемыми последствиями для воющего человека – пытаться уяснить суть выполняемых действий, суть полученного приказа, стараться соотнести смысл первого и второго с элементарной логикой и здравым смыслом. Конечно, это не значит, что солдат должен превращаться в некий бессловесный, бездумный винтик в сложном механизме войны. Просто так легче выжить или, по крайней мере, проще сохранить разум и присутствие духа. В послевоенной жизни и то, и другое очень пригодится.

Представляю, как непросто укладывается в сознании не воевавшего и не служившего такой неожиданный тезис. Уверен, как понимающе закивает и тяжело вздохнет тот, кто хлебнул Великой Отечественной.

* * *

Пережили ситуацию, истинный смысл которой нам пока не совсем понятен.

Вечером сидели у костра. Кто-то сушил обувь, кто-то курил. Мимо проходил серб, кажется, командир небольшого калибра из ополченцев. На ходу он буркнул что-то вроде приветствия, потом остановился, даже сделал несколько шагов назад и… бросил в наш костер гранату. Точнее, как потом выяснилось, ее металлическую граненую оболочку, из которой был предварительно удален взрыватель. Взрывчатка из нее так же, скорее всего, была накануне выплавлена. Тем не менее – факт остается фактом: в наш костер была брошена граната! Наша реакция была более чем достойной. Никто даже с места не сдвинулся. То ли считанных мгновений хватило каждому, чтобы понять, что ничего серьезного в подобной выходке в нынешней обстановке быть не может, то ли… сказалась запредельная усталость, что накопилась в нас за время бестолкового, но все равно смертельно опасного горного рейда.

При полном общем молчании кто-то из наших совсем без суеты выкатил гранату из костра и отфутболил с сторону «шутника». Серб подобрал отвергнутый «гостинец», пробормотал что-то невнятное и растаял в темноте.

Чем руководствовался «брат по оружию», решившись на подобный жест? Тестировал наше самообладание? Репетировал критическую ситуацию? Просто нелепо шутил, хлебнув накануне ракии?

Пока эти вопросы остаются без ответов.

Кстати, «шутник» изрядно рисковал. За подобный «тест» мог бы получить и по морде. Без всяких скидок на славянское братство, общие корни и единую веру. Уверен, что во второй раз подобная шутка даром «автору» не пройдет.

* * *

Восьмидневное хождение по горам конкретного завершения не имело. В последнюю ночь повалил густой мокрый снег. Меньше чем за час наши хлипкие, накануне наспех сооруженные шалаши стали непригодны для ночлега. Ночь провели на ногах – топтались по очереди у хитро запрятанного в камнях костра. Как и в предыдущие ночевки, был выставлен караул, однако его роль представлялась более чем относительной. Видимость и слышимость были, без преувеличения, нулевыми. Очертания вытянутой руки растворялись в густейшей пелене мокрых снежных хлопьев. Задумай мусульмане, прекрасно знающие местность, вылазку в эту ночь – нам не сдюжить.

Ранним утром пришел приказ возвращаться в казарму. Увы, пока это единственный понятный, продиктованный здравым смыслом приказ свыше. Без цели бродить по горным тропам до нитки вымокшими, не видя ни зги – занятие по меньшей мере никчемное. Тем более, что снег утром не прекратился, а повалил с новой силой. Возвращались, проходя через лагерь первой, более многочисленной, в большинстве своем казачьей, группы. Их блиндажи-шалаши с печами из железных бочек, с дверями из плащ-палаток, с лежаками из сухих веток, сена и одеял показались нам сказочными дворцами.

О таких условиях все восемь дней горных странствий мы могли только мечтать.

* * *

Надежды на, по крайней мере, двухдневный отдых в казарме не подтвердились. Уже утром следующего дня посыльный передал распоряжение передвигаться на позицию, занятую ранее «казачьей» группой. Позиция по-сербски – «положай».

Позднее выяснилось, что решение о досрочном снятии нас с заслуженного отдыха родилось не само по себе. Оказывается, едва мы после той кошмарной ночи погрузились в грузовик, «забузили» казаки. Полученная нами передышка показалась им незаслуженной. Сербское командование, не желая обострять отношений с русскими добровольцами, быстренько отменило решение о предоставлении нам двухдневного отдыха и снова заслало нас на положай.

С этого дня, кажется, определились, по крайней мере, на ближайшую пару недель, возложенные на нас обязанности. Нам поручено удерживать высоту З. Ту самую, на которой закрепилась ранее «казачья» часть нашего отряда. Помимо автоматов в нашем распоряжении еще пара пулеметов, изрядное количество ручных гранат, специальные гранаты для стрельбы с помощью особых насадок из автомата. С последним видом оружия я, признаться, встретился впервые. Конструкция этого оружия до смешного проста. На дуло привычного и родного автомата Калашникова (туда, где обычно крепится пламегаситель) наворачивается специальная насадка. На ней крепится граната (сербы называют ее «трамблон»). Автомат заряжается холостыми одиночными патронами, и – пожалуйста, в вашем распоряжении… гранатомет. Единственное «но» – зверская отдача. Поэтому «трамблонщикам» настоятельно рекомендуется не упирать приклад в плечо, а пропускать его без упора под мышкой.

Определен и график нашего нахождения на положае – четыре дня здесь – сутки в казарме. В близком соседстве с нами позиция сербов. У них иной ритм службы. Двое суток на позициях – двое суток в казарме – двое суток дома. «Не война, а санаторий у них», – шутим по этому поводу.

Между прочим, есть у этой шутки определенный вполне европейский не очень приятный для нас привкус. Получается, что сербы воюют вполне цивилизованно. Сменный вахтовый метод присутствия на передовой практиковали немцы во Вторую мировую. Что-то вроде «месяц на позиции, месяц в тылу, месяц в санатории». Хорошо, что сербы взяли на вооружение передовую методику ведения позиционной войны. Безусловно, она позволяет уменьшить усталость личного состава и соответственно помогает сберечь этот состав. Вот только почему они не распространили такой «орднунг» на нас, русских добровольцев? Или мы для них люди второго сорта? И чем тогда такой «второй сорт» отличается от банального «пушечного мяса»? Более того, похоже, что вольготный график ведения войны организован сербами за наш счет, за счет русских добровольцев. Известно, чем оплачиваются такие счета. Исключительно жизнями.

Разговоры на эту тему именно с такими формулировками в отряде уже не раз возникали. Стараюсь в них не участвовать. Стараюсь быть «выше». Не уверен, что такого «старания» мне хватит надолго.

* * *

Продолжается обоюдное узнавание. Не устаешь удивляться хитросплетению судеб, особенностям характеров, биографий и т. д. Я уже успел обратить внимание на совсем юного паренька – Андрея П., в составе питерской, прибывшей сюда на пару недель раньше, группы добровольцев. Из всех нас он выделяется прежде всего возрастом. Андрею, как только что выяснилось, нет еще восемнадцати лет. Неполные восемнадцать! Славное начало биографии у парня. Но это еще не все. Оказывается, Малыш, как с учетом возраста окрестили его однополчане, воюет уже почти год! Начинал в мае прошлого года в Приднестровье. Вместе с другими лучшими представителями нации помогал тамошним русским отстаивать право оставаться русскими. Приднестровский опыт умножил в Абхазии. Там Андрей получил ратную специальность снайпера. Когда уезжал, на прикладе его винтовки было восемнадцать зарубок. В Абхазии платили неплохие деньги, но тот ужас, которого хлебнул там Андрей, вряд ли имел рублевый коэффициент. В десанте, куда он входил, погибло семьдесят процентов состава.

Всякий раз, срываясь из дома в очередную горячую точку, Андрей придумывал для родителей убедительную легенду. То он едет на длительные сборы в спортивный лагерь, то вместе с молодежным интернациональным отрядом отправляется строить коровники в Венгрию, то что-то еще. Святая наивность его родителей!

Здесь, в Югославии, Андрей также снайпер. Правда, зарубок на прикладе нет. Пока нет. Оглядываешь угловатую мальчишескую фигуру в пятнистом комбинезоне, лицо, едва успевшее познакомиться с бритвой, пытаешься представить этого очкарика в гражданской жизни. Такому больше всего подошли бы нотная папка или скрипичный футляр в руки.

Самое нелогичное, смешное, а может быть и дикое, что по возвращении домой Андрея могут призвать «для прохождения действительной воинской службы». Каково ему будет выслушивать сержантов-придурков? Сможет ли он стерпеть «наезды» старослужащих? Я многое отдам, чтобы встретиться с этим парнем года через три-четыре и за бутылкой водки вдосталь наговориться[3].

* * *

Всякий день на положае – приготовление к ночи. Сплошное хождение. За дровами. За сеном. За продуктами. Плюс караулы, которые выставляем с наступлением сумерек. Стоять приходится обычно дважды за ночь по полтора-два часа. День – ночь – сутки прочь. Казаки почему-то караульную службу игнорируют. Она им представляется чисто «мужицким» малосерьезным делом. Схема их рассуждений такова: рейд, разведка, бой – это наше, казачье, стоящее. Что же касается караула, нарядов – это ерунда, пусть в эти игрушки «мужики» (т. е. все не казаки) играют. Причиной конфликта подобный подход не стал, ибо мы, «мужики», рассудили так: караул – форма обеспечения не только общественной, но и личной, собственной безопасности. Если ты в этом заинтересован – отдежурь положенные часы, если нет – Бог тебе судья.

Кто-то очень верно подметил, что самая увлекательная охота – охота на человека. Описать ее невозможно. Все это надо чувствовать. И силуэт врага в прорези прицела, и сладкий холод смертельной опасности, и неведомая сила, что вплющивает тебя в камни, когда над головой взвизгивают пули, предназначенные именно для тебя.

* * *