Святая юность

Царь плакал над ними и повелел устроить для их погребения семь рак многоценных из золота и серебра. Но святые отроки явились ему в сонном видении и просили, чтобы он оставил их лежать на земле, как почили прежде.

Сошелся великий собор епископов, и учредили праздник светлый, желая достойно почтить святых мучеников, и радовались и славили Христа, Бога нашего, Которому честь и слава во веки.

Обращение ко Христу отрока Понтия, будущего мученика

(Память 5 августа)

Необыкновенное обстоятельство перед рождением Понтия свидетельствовало о будущей судьбе его. Он был единственным сыном, родившимся у римского сенатора Марка и жены его Юлии после двадцати двух лет бесплодного брака.

Перед тем как Юлии предстояло родить, она со своим мужем обходила капища богов, принося идолам дары. Пришли, между прочим, они в храм Юпитера, верховного бога. Главный жрец в венке из роз стоял перед идолом, совершая жертвоприношение. Когда он увидел вошедшую в храм Юлию, с ним произошло что-то странное – он сбросил с себя венок, стал рвать его на части и диким голосом закричал:

– От этой жены родится тот, который разорит до основания этот великий храм и сокрушит в нем богов.

Много раз повторял жрец эти слова, и все слышавшие их были в ужасе. Особенно же смутились Юлия и Марк и в страхе поспешили к себе домой. Там Юлия предалась полному отчаянию и кричала:

– Лучше бы мне умереть с ним, чем рождать такого ужасного человека.

Когда ребенок родился, мать думала убить его, но муж удержал ее от этого, говоря, что Юпитер сам может отомстить за свою обиду.

Понтий рос, выделяясь способностями и прилежанием своим; книги, прочитанные им, стояли в его памяти, как в книгохранилище.

Как-то раз он рано поднялся, спеша к своему учителю. Путь его лежал мимо дома одного христианина; там было собрание верных во главе с папой Понтианом; пелись утренние псалмы. Мальчик, которого сопровождало несколько товарищей и рабы его отца, остановился, чтобы послушать это незнакомое пение. Он различил и самые слова:

– Бог наш на небе и на земле. Он сотворил все, как хотел. Языческие идолы из серебра и золота суть творение рук человеческих: имеют уста и не говорят. Да будут подобны им те, которые изготовляют их, и все надеющиеся на них.

В этих новых для него словах отрок Понтий почувствовал какую-то неведомую для него силу.

Он старался вникнуть в их смысл. На сердце его что-то творилось: в нем действовала благодать Святого Духа…

Он чувствовал, что стоит перед какой-то великой тайной. Подняв руки к небу, он помолился:

– Боже, чью хвалу я слышу здесь? Дай мне познать Тебя!

Потом он стал усиленно стучаться в дверь. Люди, посмотревшие изнутри в оконце, сказали о нем папе, прося его впустить мальчика. Папа, по внушению Святого Духа, тотчас сказал:

– Идите отворите ему, ибо таковых есть Царствие Небесное.

Всех сопровождавших его Понтий оставил снаружи, взяв с собой лишь товарища своего Валерия, который написал впоследствии повесть о его жизни.

Божественная Литургия совершалась в это время в доме. Отрок Понтий стоял неподвижно в углу, ожидая окончания, прислушивался от всей искренности своей души и умилялся. Когда же Литургия была отслужена, он подошел к папе и, упав ему в ноги, просил разъяснить слышанные им на улице стихи.

И папа стал объяснять. Он говорил об идолах, каких выделывают из каменных горных пород и привозят на торг для продажи. Он говорил о Боге, в Которого веруют христиане, что Он в небе и что видят Его не плотскими, но сердечными очами и познают Его верой. Понтий рассказал, как его смущала многочисленность идолов, переполнявших не только торжище, но все улицы и храмы. Он говорил, как смущало его то, что идолы прикреплены к своим местам железными и оловянными скобами, чтоб ветер не опрокинул их и они не разбились. Он говорил о том, как смущают его частые пропажи золотых и серебряных идолов, которых похищают разбойники, и могут ли боги сберечь человека от зла, когда сами подвергаются грабежу от людей?

Папа удивлялся благоразумным речам отрока. Мальчик рассказал ему, что мать его умерла, отец жив и предан идолам. Папа обнадежил его, что Христос силен привлечь к себе и отца его. В конце беседы он огласил Понтия и Валерия, и они радостно пошли дальше. С тех пор они ежедневно приходили к папе и поучались у него.

Как-то случилось, что Марк спросил своего сына:

– Научился ли ты, дитя мое, чему-нибудь от твоих учителей?

– Во все дни учения моего, – отвечал Понтий, – я не слыхал никогда ничего более важного, чем то, что я услышал теперь. И никогда так, как за эти дни, не наставляли меня ничему более полезному.

Отец Понтия с удовольствием выслушал это признание, полагая, что сын его усвоил себе какую-нибудь внешнюю земную премудрость.

Но блаженный отрок Понтий вовсе не рассчитывал постоянно говорить с отцом обиняками: он искал случая убедить отца, чтобы он вместе с ним уверовал во Христа, и когда он наконец заговорил с отцом и стал доказывать ему бессилие богов, отец сперва хотел ударить сына мечом, но потом успокоился, без гнева стал слушать Понтия и, наконец, согласился идти с ним к папе.

Кто опишет радость сына, когда Марк уверовал всем сердцем в Господа Иисуса Христа и вместе с ним и папой стал сокрушать идолов, находившихся в его доме; а когда идолы были истреблены, сам Марк с Понтием и всеми домашними своими приняли крещение. Недолго жил после того Марк и в глубокой старости преставился ко Господу.

Понтию было тогда двадцать лет. Вскоре по кончине отца Понтий был сделан, против воли, сенатором. Он был почитаем несколькими царями, царствовавшими один после другого, но значение его особенно возросло при царе Филиппе, который сделал своим соправителем сына своего, тоже Филиппа. Мудрыми речами своими Понтий пробудил в них веру, так что они оба приняли крещение. Тогда сбылось и пророчество, данное о Понтии прежде его рождения: он сокрушил идолов в храме Юпитера и разорил храм до самого основания.

Но только четыре года церковь наслаждалась спокойствием. При частой смене императоров на престол вступали один за другим враги Христовы, и при одном из них, Валериане, Понтий после страшных пыток предал Богу свою верную душу. И, вероятно, в эти последние часы его жизни перед ним вставали озаренные сиянием его юности те дни, когда он впервые услыхал в христианской общине слова псалма, поразившие его, когда он ходил на долгие беседы к папе Понтиану, уже давно заслужившему мученический венец, и когда он, полный нежной заботы, обращал ко Христу своего отца…

Убогое детство отрока Тимофея, будущего святителя Тихона Задонского

(Память 13 августа)

Святитель Тихон Задонский принадлежит к числу известнейших, любимейших народом праведников. Рано он получил епископский сан, но недолго правил Воронежской епархией и оставил ее для уединенного подвига.

Подвижнический быт, многообразное милосердие и писание вдохновенных духовных книг, которыми доселе питается русский народ, – вот в чем состояла его жизнь.

Он жил просто, до убожества. Постелью ему служил коверчик с двумя подушками. Одеяла у него не было, он покрывался овчинной шубой; опоясывался ременным поясом. Ряса у него была лишь одна – суконная гарусная. Дома он ходил часто в лаптях и кожаные «коты» надевал только для церкви. Четки у него были самые простые, ременные. Не было у него ни одного сундука, ни чего другого. В частых разъездах он брал с собой кожаную кису, в которую клал книги и гребень.

Что-то умилительное было в его ласковости не только к людям, но и к животным.

В течение трех лет пользовался он лошадью и одноколкой, которую предоставил ему один помещик. Когда он отправлялся проехаться в лес или поле, то говорил своему келейнику:

– Пойди заложи одноколку, проедемся. Возьми с собой чашку и косу, накосим травы «старику» и сами напьемся там воды.

И во время прогулки святитель сам кашивал траву и приказывал келейнику пригребать, говоря:

– Клади в одноколку, «старику» пригодится на ночь.

Всю пенсию, которую святитель получал, он раздавал бедным. Туда же шли деньги, которые привозили ему из усердия своего старшины донских казаков, и те, что дворяне и богатые купцы из Воронежа и Острогожска присылали ему. Он раздавал бедным шубы, кафтаны, холст, ставил им хижины, покупал им скотину. Иногда даже он посылал своего келейника в Елец к какому-нибудь купцу, чтобы занять у него денег:

– Теперь у меня нет ничего… Вот приходят бедные собратья, которые от меня отходят без утешения, жалко мне смотреть на них.

Иногда даже, отказав бедняку, на другой день, мучимый этим, святитель посылал келейника:

– Возьми денег, пожалуйста, отнеси ему; так, быть может, мы его и утешим.

Когда у него бывало бедных больше и приходилось раздавать денег больше, в тот вечер он был веселее и радостнее. А когда у него не было или было мало народа, в тот день скорбел.

Если он видел прохожих крестьян, шедших на работу и уставших или заболевших, приглашал их к себе, приносил им подушку, приказывал приготовить для них пищу понежнее, по нескольку раз в день поил их чаем. Сидя подле них, ободрял их духовной беседой. Если же кто из этих больных умирал, святитель напутствовал их Святыми Тайнами и присутствовал при погребении. Когда в соседних городах бывали пожары, святитель выпрашивал в Воронеже и Острогожске денег для постройки погорельцам новых домов.

Любовь его к ближним была так велика, что он говорил о себе доверенному человеку:

– Я временами в мыслях своих чувствую, что всех бы людей обнимал и целовал.

Святитель редко кушал без умилительных слез и, слушая духовные книги, которые во время трапезы ему читали, бывало, положит ложку и начинает плакать… Садясь за стол, он обыкновенно говаривал:

– Слава Богу, вот какая у меня хорошая пища… А собратия моя – иной, бедный, в темнице сидит, а иной голодный из-за стола выйдет, а иной и без стола ест…

Жизнь этого великого милостивца началась в большом убожестве. И если перенесенные страдания ожесточают людей сухих, людей узкой души, то в праведниках, подобных Тихону Задонскому, они расширяют сердце и внушают им глубочайшую жалость ко всем людям, которые страдают, как страдали они. Всеми силами своими стараются они, чтобы этим людям жилось лучше, чем жилось им самим.

Святитель Тихон родился в 1724 году в семье дьячка села Короцка Валдайского уезда Новгородской губернии, Савелия Кириллова. Отец Тимофея (так звали в миру святителя Тихона) умер, когда он был еще младенцем. Сиротами остались четыре брата и две сестры. Старший брат унаследовал должность отца, средний был забран в военную службу. Остальные дети жили в великой бедности, нуждались порой в куске хлеба, и мать их чрезвычайно была озабочена их воспитанием.

Над Тимофеем сжалился один богатый бездетный ямщик, который часто бывал у вдовы в доме и которому мальчик полюбился. Часто он уговаривал вдову отдать ему совсем Тимофея.

– Отдай мне Тиму своего, – говорил он ей. – Я его вместо сына воспитаю, и все имущество мое к нему перейдет.

Это значило навсегда отказаться от духовного звания, от того образования, которое, несмотря на свою бедность, мальчик мог получить в духовно-учебных заведениях, и мать долго отговаривалась. Но однажды, когда нужда особенно жестоко грызла ее, она в отчаянии решилась сделать из Тимофея ямщика, отдать Тимофея в чужие люди. Она взяла сына за руку и повела его к ямщику.

В это время старшего брата – дьячка – дома не было. Когда же он вернулся и спросил у своей сестры, где мать, та ему ответила, что она повела Тиму к ямщику. Возвращение брата было, конечно, предусмотрено Божией волей, так как оно сохранило для русской церкви великого святителя.

Услыхав, что судьба Тимофея решается, брат почувствовал что-то ужасное. Он опрометью бросился за матерью, догнал ее на дороге и, став перед ней на колени, сказал:

– Куда вы ведете брата? Ведь ямщику отдадите, ямщиком он и будет. Я уж лучше с сумой по миру пойду, а брата не отдам ямщику. Будем стараться обучить его грамоте, и он потом, может, определится куда-нибудь дьячком или пономарем.

Горячая просьба сына заставила мать вернуться домой.

Но нужда продолжалась, и, чтобы добыть себе кусок хлеба, мальчик нанимался к богатому мужику боронить пашню. За работу всего дня мужик покормит его хлебом, и тому был рад Тимофей.

Когда он стал подрастать, в Новгороде была учреждена семинария, куда набирали детей из новгородского клира. Вдова свезла в Новгород своего сына, отдала его в семинарию и скоро там скончалась. Мальчик продолжал учение на казенном коште и терпел великую нужду, так как тогда бурсакам жилось плохо.

Вот к каким уловкам приходилось ему прибегать для того, чтобы иметь возможность заниматься по вечерам: когда он получал казенный хлеб, он для питания оставлял себе половину, а другую продавал, на вырученные деньги покупал свечу, садился с ней на печку и читал книжку.

Ходил он, конечно, в самом убогом, затрепанном, может быть, дырявом платье. И над убожеством его издевались его товарищи, дети богатых священников. Когда во время игры попадется им лапоть, они начинают размахивать им, как кадилом, на Тимофея, приговаривая:

– Величаем, величаем тя!

Но незлобивый святитель не отмстил этим людям. Когда он приехал в Новгород викарным архиереем, там он застал бывших своих товарищей священниками и дьяконами, и они подошли к нему для принятия благословения.

– Вы, братцы, смеялись надо мной, – сказал им святитель, – когда мы были в семинарии детьми, и лаптем на меня махали. Теперь и кадилом будете кадить.

– Прости, владыко святый, – отвечали смущенные батюшки, низко кланяясь.

– Я шутя вам говорю, братцы, – был кроткий ответ незлобивого святителя.

По блестящим успехам своим еще до окончания курса учения Тимофей Савельич был сделан тут же, в Новгородской семинарии, учителем. Двадцати восьми лет от роду он был пострижен в монашество с именем Тихона, а через год переведен ректором в Тверскую семинарию.

Если с некоторой горечью вспоминал святитель о том, как издевались над ним товарищи по семинарии, то в высшей степени трогательна была встреча его с сестрой-вдовой. В пору его юности она овдовела, была в крайней бедности и, живя в Валдае, питалась тем, что мыла полы в хоромах у богатых людей. Когда брат ее был определен учителем, то взял ее к себе в Новгород и содержал.

Теперь, при приезде святителя в Новгород, она была в народе и смотрела на торжество любимого брата, с которым вместе столько вынесла…

Может быть, она думала, что теперь брат возгордится и между ними ляжет целая пропасть. Но он остался все таким же. Утром епископ послал за сестрой колясочку. Когда она приехала, то не смела войти в келью, и брат-архиерей пригласил ее:

– Пожалуй сюда, сестрица!

Она вошла в келью и вся залилась слезами.

– Что ты плачешь, сестрица? – спрашивал архиерей.

– Я плачу, – отвечала сестрица, – от великой радости, братец, вспомня, в какой мы бедности при матушке воспитывались… Бывало временами, и дневной пищи не хватало. А теперь я вижу вас в таком высоком сане, а вечером была между народом и видела, какую вам встречу делали.

– Сестрица, – отвечал брат, – ты почаще посещай меня. Тебе удобно приехать ко мне: у меня есть лошадь и колясочка для тебя.

– Благодарствую, братец, – сказала она, радостная и смущенная, не веря своему счастью и пораженная его простотой. – Благодарствую, братец. Но иногда я ведь наскучу вам частыми приездами.

– Нет, родная, – ответил он, – я никогда не соскучусь твоим посещением, я сердечно люблю тебя и почитаю.

Но только покоить сестру святителю пришлось недолго. По приезде его в Новгород сестра пожила только месяц и скончалась. Он сам отпевал ее. И когда, приложившись ко святым иконам, он подошел ко гробу и осенил тело ее прощальным крестным знамением, ему показалось, будто сестра улыбнулась ему.

Святитель Тихон отличался любовью к детям. Как-то раз случилось, что двое родных братьев из псаломщиков были, по несправедливой клевете, отданы архиереем Воронежским (святитель Тихон был уже тогда на покое) в военную службу и отосланы в далекие пограничные места. Святитель ходил однажды за Задонским монастырем, углубленный в духовные размышления. Внезапно он увидел расположившихся в рощице близ монастыря маленьких детей этих сосланных, которые плакали и рыдали.

Увлекаемый состраданием, он подошел к этим детям и расспросил их, почему они плачут. Они отвечали, что плачут потому, что лишились своих родителей. Святитель решил обстоятельно расследовать это дело, нашел донос ложным и приложил все свои старания к тому, чтобы возвратить этих церковников обратно. Он написал письмо архиепископу Новгородскому Гавриилу и послал его с келейником в Петербург. На дело обратили внимание, и церковники были возвращены.

Святитель любил приучать маленьких крестьянских детей ходить к обедне. Из церкви он приглашал их к себе, и толпой шли за ним в его келью бедные и неимущие из крестьян и малые дети. Все они, невзирая на его архиерейский сан, толпой шли прямо за ним, с радостными лицами входили в зал, где святитель из своих рук оделял их: кому даст по копеечке, кому по куску белого хлеба, а в летнее время, когда поспевали плоды, оделял их яблоками.

Войдя за святителем в его келью, дети положат по три земных поклона и громко произнесут:

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

– Дети, где Бог наш? – спросит их святитель.

– Бог наш на небеси и на земли, – ответят отчетливо ему дети.

– Вот хорошо, дети, – скажет святитель и начинает гладить рукой всех по головкам и раздавать подарочки.

А дети молятся… Кто побольше, читает Иисусову молитву, а малые, года по три-четыре-пять, кричат что есть силы:

– Господи, помилуй! Господи, пощади! Пресвятая Богородице, спаси нас! Вси святии, молите Бога о нас!

Так молились в его келье малые молитвенники. Святитель, отечески говоря с детьми, внушал им скромность, простодушие, незлобие и кротость.

Так жил этот великий человек, который в своих подвигах, при великих дарованиях и мудрости своей, до конца дней являл в себе что-то детское. Над ним сбылись слова Христовы: «Если вы не умалите себя и не будете, как дети, не войдете в Царство Небесное».

Юный пророк Божий Самуил

(Память 20 августа)

Прежде чем в народе израильском появились цари, народом этим управляли судьи. В колене Левиином был человек Елкана, живший в городе Рамасе (впоследствии – Аримафее, откуда произошел Иосиф, погребавший пречистое тело Господа Иисуса Христа). У Елканы было две жены: одна Анна, а другая Феннана. У Феннаны рождались дети, Анна же была бесплодна. Но Елкана любил Анну больше Феннаны, которая за это ненавидела Анну и оскорбляла ее. Бесплодие Анны держало ее в постоянной тоске.

Елкана постоянно ходил с обеими женами на большие праздники в горный город Силом, где раньше был Иерусалимский храм и кивот Божий. Туда приходили на поклонение все колена Израилевы.