Помоги проекту - поделись книгой:
Ледовый поход, несомненно, сплотил оставшийся матросский и офицерский состав, хотя и не привел к забвению былой розни между матросами и офицерами. Части офицерства во главе со А. М. Щастным в определенной степени удалось восстановить авторитет в глазах матросов и доказать, что они являются незаменимыми специалистами, без которых гибель флота станет неизбежной.
Глава 5
Россия в тисках: Германия
А. М. Щастный пришел в Кронштадт на своем флагмане, посыльном судне «Кречет», 19 апреля 1918 г.[302] С этой даты начинается последний период его жизни и политической деятельности.
Май и июнь 1918 г. выдались такими богатыми на события, что диву даешься. В единый клубок переплелись: еще продолжающаяся Первая мировая война; германская, австро-венгерская и турецкая интервенция на территории бывшей Российской империи; начало английской и японской интервенции в России в Мурманске и Владивостоке соответственно; мятеж Чехословацкого корпуса, с которого отсчитывается начало полномасштабной гражданской войны; борьба новоявленных независимых государств вроде Финляндии или Азербайджана за территориальное расширение за счет России. К этому надо прибавить затопление части Черноморского флота и сдачу другой его части немцам, а также многочисленные заговоры и операции английской и французской разведок на территории России. Разрастался конфликт в коалиции большевиков и левых эсеров, окончившийся левоэсеровским мятежом в начале июля, велась борьба внутри самой РКП(б), где «левые коммунисты» не примирились с Брестским миром и началом строительства государственного аппарата более-менее традиционными методами. Все это было помножено на чудовищные слухи, в которых предвещались самые фантастические события – от провозглашения великого князя Михаила Александровича императором в Киеве до полной оккупации России Германией, от объявления большевиков германскими агентами до обвинения их в предательстве идеалов революции. Не только у обывателей, но и у людей, опытных в политике, ум заходил за разум.
Непосредственно в конце апреля – начале мая 1918 г. на политическом горизонте в очередной раз сгустились тучи.
Вызывал глубочайшее беспокойство захват немцами Крыма. 22 апреля на полуостров вторглись войска Украинской народной республики, вслед за ними шли немцы, которые 26 апреля разоружили украинские войска. 1 мая немцы вошли в Севастополь. Главные силы Черноморского флота ушли в Новороссийск из-под носа у немецких войск 29 апреля – 1 мая 1918 г. При этом в самом Черноморском флоте произошел раскол, поскольку часть кораблей ушла из Севастополя под красными флагами еще 29 апреля, а часть во главе с контр-адмиралом Михаилом Павловичем Саблиным (1869–1920) попыталась остаться, подняв украинские флаги. Когда оказалось, что немцы не признают никакого украинского флота, эти корабли также ушли в Новороссийск. Оккупация немецкими войсками Крыма была явным нарушением Брестского договора, по которому Крым признавался частью России. Впоследствии выяснилось, что это было единственное столь крупное нарушение договора со стороны Германии, но современники этого не знали и ждали новых захватов. Прежде всего, казалось, что под ударом немцев находится Петроград. Действительно, каким бы безумием это ни выглядело, но немецкое командование, которое должно было все свое внимание уделить Западному фронту, где решалась судьба войны, до начала сентября 1918 г. разрабатывало планы наступления на Петроград![303]
Другим опасным для Советской России событием стал военный переворот в Киеве 28–30 апреля, в результате которого немцы разогнали Центральную раду и сделали гетманом генерал-лейтенанта русской армии Павла Петровича Скоропадского (1873–1945). Гетман немедленно отменил все социалистические реформы Центральной рады – восьмичасовой рабочий день, право на забастовки, раздел земли между крестьянами, запретил социалистические партии. Это вызвало прилив энтузиазма в антисоветских кругах, которые понадеялись на то, что из Киева начнется возрождение старых порядков на всей территории бывшей империи. В газетах печатали слухи о том, что в церквах Киева оглашается манифест великого князя Михаила Александровича, в котором он именуется императором российским и гетманом украинским[304]. Напомним, что в апреле – мае 1918 г. казалось, что гражданская война на территории РСФСР почти утихла. После гибели Л. Г. Корнилова и поражения казачьих атаманов А. М. Каледина и А. И. Дутова почти не осталось крупных очагов антисоветской вооруженной борьбы. В этих условиях гетманская Украина стала магнитом, притягивавшим антисоветские силы. Появились планы повторения киевского сценария в Москве или Петрограде. Большевики вполне осознавали эту опасность, о чем прямо говорится в докладе В. И. Ленина на объединенном заседании ВЦИК и Московского совета 14 мая[305].
Третий грозный процесс шел на Севере. С 1 марта в Мурманске фактически началась британская интервенция, поначалу незначительными силами. В последних числах апреля белые финны пытались взять Печенгу на побережье Северного Ледовитого океана, но 3 мая были выбиты оттуда небольшим отрядом из красногвардейцев, красных матросов и британских морских пехотинцев, который был перевезен на место и высажен с британского броненосного крейсера «Кокрейн»
Мурманский сценарий повторялся на Дальнем Востоке. 4 апреля во Владивостоке высадился японский десант под предлогом защиты жизни и собственности японских граждан. Вслед за японцами высадились англичане[310].
Только учитывая все эти события, можно правильно понять и оценить действия А. М. Щастного и других исторических деятелей, которые появляются на страницах этого исследования.
Сразу же после прихода в Кронштадт А. М. Щастный поехал в Москву, а 21 апреля уже вернулся в Петроград, где встречался с начальником Минной дивизии капитаном 1 ранга Анатолием Петровичем Екимовым (1879 – после 1924)[311]. Газетные публикации подтверждают его пребывание в столице 20 или 21 апреля[312]. «С его (А. М. Щастного.
Вторично А. М. Щастный выехал в Москву 23 апреля – этим числом датирован приказ о временной передаче должности наморен М. А. Петрову[314]. В Москве А. М. Щастный пробыл четыре-пять дней. Он участвовал в заседаниях Высшего военного совета (ВВС) вместе с генерал-лейтенантом Михаилом Дмитриевичем Бонч-Бруевичем (1870–1956), Иваром Тенисовичем Смилгой (1892–1937) и Шварцем[315]. Возможно, это был генерал-лейтенант Алексей Владимирович Шварц (1874–1953), военный руководитель Петроградского боевого участка, но нельзя исключать, что это был полковник Николай Николаевич Шварц (1882–1944), в то время – фактический руководитель советской военной разведки. Учитывая, что И. Т. Смилга в начале 1918 г. был советским представителем в красной Финляндии, кажется логичным присутствие на заседании ВВС лиц, отвечавших за оборону страны на морской и сухопутной границе с Финляндией и знавших положение в этой стране. Характерно, что вторая поездка А. М. Щастного не нашла отражения на страницах газет – видимо, она была предпринята с сохранением секретности.
25 апреля А. М. Щастный представил в ВВС стратегические наброски под названием «Ориентировка в отношении немцев» и «Ориентировка в отношении старофиннов»[316]. Формально первый из документов содержит два варианта «решения» – А и Б, но фактически «решение А» является первой, а «решение Б» – второй частью единого документа, которые логически связаны между собой. В «решении А» констатируется, что потеря позиции Ревель – Гельсингфорс лишает флот возможности оказать успешное сопротивление немцам. Кроме того, указывалось на длительное отсутствие боевой подготовки, недостаток доверия между офицерами и матросами и желание мира среди личного состава. А. М. Щастный подчеркивал, что флот представляет собой «громадную материальную ценность», поэтому необходимо его сохранить как реальную силу на случай будущего мира, как средство борьбы с немцами после поражения немецкого флота от англичан, как гарантию возвращения части бассейна Балтийского моря. «Решение Б» посвящено действиям, которые нужно предпринять в случае, если «будет решено защищать Петроград от немцев». А. М. Щастный предлагал издать манифест о том, «что нам [для отступления] хода [дальше] нет, что мы должны умирать на указанных гранях и рубежах государства», при этом «правительство должно быть уверено, что [этот] призыв найдет живейший отклик в народе и встретит стремление всех борцов без различия партий и организаций встать на защиту государства». Кроме того, следовало создать полевую армию, достаточную для обороны фортов Ино и Красная Горка, выставить минные и сетевые заграждения на морском театре, отказаться от запрета плавания наших кораблей в Финском заливе (предусмотренного Брестским миром), вывести на позиции подводные лодки. В отношении белых финнов («старофиннов», как называл их А. М. Щастный) предполагалось вступить в переговоры, чтобы выяснить их намерения, а также договориться с немцами о том, что Россия будет защищаться от вторжения белофиннов независимо от отношений с немцами. Эти идеи не встретили возражений со стороны ВВС и Л. Д. Троцкого.
ВВС был удовлетворен докладом А. М. Щастного и предписал ему немедленно вступить в переговоры с немцами и белофиннами о демаркационной линии в Финском заливе, причем ее начертание отдавалось на усмотрение наморси. Следовало выработать инструкцию по соблюдению демаркационной линии и докладывать о переговорах в ВВС. В случае отказа немцев и финнов установить такую линию наморси следовало «принять надлежащие меры сторожевого охранения флота, усилив их необходимыми и возможными техническим средствами»[317]. Таким образом, решение ВВС цитировало пункт 3 «решения Б», предложенного А. М. Щастным.
По поводу договоренности с немцами А. М. Щастный был настроен пессимистически. Во время суда он записал: «Я высказал Троцкому свое мнение, что Гер[манское] Мор[ское] К[омандова]ние вряд ли пойдет на установку демаркац[ионной] линии – он только младший флагман»[318] – имелось в виду, что старший немецкий морской начальник в Финляндии не имеет должной власти для того, чтобы договариваться с русскими. Надо отметить, что 30 апреля контр-адмирал А. Мойрер был сменен на этом посту контр-адмиралом Л. фон Усларом. Очевидно, что во время совещания в ВВС 21 апреля речь шла об А. Мойрере, но к моменту суда над А. М. Щастным эти две фигуры могли быть спутаны. Впрочем, кто именно командовал немецкими силами в Финляндии, в этом контексте было неважно. Каким бы ни было личное мнение А. М. Щастного, он получил предельно ясную инструкцию.
На заседании ВВС также обсуждался вопрос об уничтожении судов флота в случае немецкого наступления[319]. В частности, тогда А. М. Щастный бросил фразу о том, что вследствие деморализации команд флот представляет собой «железный лом»[320].
Вернувшись в Петроград не позднее 28 апреля, А. М. Щастный послал радиограмму А. П. Зеленому в Гельсингфорс, уполномочивающую его вступить в переговоры с немцами и белофиннами об установлении в Финском заливе временной демаркационной линии. Предлагалось собрать трехстороннюю комиссию в Ревеле или в Нарве, которые имели исправное телеграфное сообщение с Петроградом[321].
Никакого ответа А. М. Щастный не получил. А. П. Зеленому посылали радиограммы 29 апреля и 1 мая (дважды) с просьбой о срочном ответе. Только после этого была получена ответная радиограмма: «Указанный вопрос возбуждать по обстоятельствам момента крайне нежелательно. Не представляется возможным убедительно для местных органов мотивировать необходимость [установления демаркационной линии]»[322]. 2 мая А. М. Щастный подтвердил необходимость вступить в контакт с немцами и белофиннами по вопросу о демаркационной линии. 3 мая A. П. Зеленой ответил, что поскольку получено повторное приказание, оно будет выполнено и об исполнении доложено[323]. Через два дня он донес, что предложения переданы финляндскому Сенату, ответа нет[324].
За десять дней А. М. Щастный ни разу не докладывал о положении с демаркационной линией в Москву. Это вызвало вполне понятное раздражение Л. Д. Троцкого. 7 мая Ф. Ф. Раскольников по его распоряжению запросил B. М. Альтфатера (находившегося в Петрограде) о том, «какие шаги предприняты нашим командованием и получен ли соответствующий ответ от немцев. Если в течение сегодняшнего дня от Щастного и главного комиссара [Е. С. Блохина] не будет получен ответ, то это будет рассматриваться как государственная измена с их стороны»[325].
8 или 9 мая Л. Д. Троцкий обратился по телеграфу напрямую к Е. С. Блохину. Он указывал на недопустимость задержки информации о демаркационной линии: «Вы поставлены советской властью [на] крайне ответственный пост для надзора за поведением всего личного состава, в частности лиц командного состава. Это есть главная ваша обязанность… Именем советской власти приказываю вам представить в 24 часа точные и ясные объяснения по поводу ваших действий, и в частности ответить на следующий вопрос: 1. Почему вы не сообщили нам о нарушении дисциплины Зеленым и Жемчужиным? 2. Что предпринято вами в отношении названных лиц?»[326].
Ответ Е. С. Блохина просто поразителен. Такую телеграмму мог бы послать любой «бывший» чиновник: «До настоящего момента с роспуском старого флота по декрету от 29 января и образованием нового Красного Рабоче-Крестьянского флота, со стороны высшего Правления флотом Верховной морской коллегии, одинаково как и Вами, каких-либо норм организации вообще, в частности норм правопорядка и дисциплины на флоте, преподано не было, а следовательно, понятие о дисциплине, желательное для всех, не могло быть установлено и проведено в жизнь лично мною»[327]. Далее Е. С. Блохин оправдывал А. П. Зеленого и Б. А. Жемчужина, поскольку немецкое командование крайне ограничило их возможности даже по связи с советским командованием.
9 мая А. М. Щастный наконец доложил наркому о получении радиограммы от А. П. Зеленого, «что ответа по поводу демаркационной линии он еще не имеет, но словесно [приказание о вступлении в переговоры относительно демаркационной линии] исполнил, просил [немцев и финнов] ускорить [решение вопроса]»[328].
Еще через два дня А. М. Щастный и Е. С. Блохин доложили в Москву, что предложения по установлению демаркационной линии, врученные германскому командованию, остаются без ответа. Они констатировали, что считают «настоящее положение достаточно неустойчивым», и просили их уведомить не менее чем за двое суток о возможных осложнениях в отношениях с немцами, чтобы успеть подготовить флот к боевым действиям[329].
В общем, за период с 28 апреля по 11 мая выяснилось, что немцы и финны не собираются устанавливать демаркационную линию в Финском заливе, вероятно, поскольку это позволило бы Красному флоту покидать гавани и выходить в свои территориальные воды, скажем, для боевой подготовки. До тех пор пока демаркационная линия не была установлена, продолжала действовать 5-я статья Брестского мира в ее буквальном понимании, запрещавшая российскому флоту покидать свои базы. Как раз в эти дни в Гельсингфорсе белофиннами был расстрелян комиссар при старшем русском морском начальнике в водах Финляндии Б. А. Жемчужин, а комиссар по району г. Або матрос Николай Кузьмич Козлов (?—1918) был найден мертвым на железнодорожных путях – вероятно, он также был убит белофиннами.
Очевидно, Л. Д. Троцкий принял эти факты во внимание, поскольку больше вопрос о демаркационной линии в его переговорах с А. М. Щастным не поднимался.
Позднее действия А. П. Зеленого в Гельсингфорсе по установлению демаркационной линии были окончательно признаны правильными.
Тем не менее Революционный трибунал, осудивший А. М. Щастного, в особом постановлении указал «привлечь к ответственности за преступления по должности… военного моряка Зеленого»[330].
Несмотря на это постановление, бывший контр-адмирал в январе 1919 г. был назначен командующим морскими силами Балтийского моря и оставался на этом посту до августа 1920 г. Именно он руководил боевыми действиями красного Балтийского флота против англичан летом 1919 г. После Гражданской войны А. П. Зеленой был уполномоченным морского ведомства при советском представительстве в Финляндии и военно-морским атташе в Финляндии (апрель-ноябрь 1921 г.). Умер от болезни в Петрограде 4 сентября 1922 г. и был похоронен в Александро-Невской лавре.
Одним из ключевых вопросов, связанных с безопасностью флота и Петрограда, был вопрос о принадлежности форта Ино. Форт был построен перед Первой мировой войной на Карельском перешейке, в районе современного пос. Молодежное и назывался Николаевским. Вместе с фортом Алексеевским (Красная Горка) на южном берегу Финского залива Ино должен был полностью перекрыть доступ вражеским кораблям к Кронштадту. Для этого он был вооружен восемью 305-мм и восемью 254-мм орудиями, не считая артиллерии среднего и малого калибров. По своей огневой мощи он соответствовал одному-двум линейным кораблям, а по живучести значительно превосходил любой корабль. Слабым местом форта была оборона с сухопутной стороны. По опыту Первой мировой войны, чтобы действительно защитить форт с суши, надо было удерживать противника в 15–20 км от него. Разумеется, построить оборонительные сооружения такого масштаба было бы слишком дорогим удовольствием, поэтому при строительстве форта сухопутные укрепления разместили в 1–3 км от береговых батарей. Важнейшей юридической проблемой, вставшей после признания независимости Финляндии, стал факт нахождения форта на ее территории.
В договоре Советской России с красным финским правительством от 1 марта 1918 г. было установлено, что форт остается в руках России «для защиты совместных интересов социалистических республик»[331]. Форт был усилен советскими войсками еще 13 апреля по приказу военного руководителя обороны Петрограда генерал-лейтенанта А. В. Шварца[332], поскольку возникли слухи о немецком десанте в Койвисто (ныне Приморск) и о приближении немецкой эскадры.
После победы белых в Гражданской войне в Финляндии 24 апреля 1918 г. к форту подошел крупный отряд белофиннов, которые потребовали сдать его[333]. Представители коллективного руководства кронштадтских моряков и старший морской начальник в Кронштадте С. В. Зарубаев в тот же день распорядились о выдвижении для поддержки Ино в случае возможного штурма линкора «Республика» и о сформировании сухопутного отряда для усиления обороны форта[334]. Комендант Кронштадтской крепости капитан гвардейской артиллерии Константин Михайлович Артамонов (1892–1937), фактически руководивший гарнизоном форта, с самого начала не питал иллюзий по поводу боеспособности и дисциплины его войск, поэтому предполагал взорвать форт в случае серьезной угрозы[335].
Как раз во время пребывания А. М. Щастного в Москве С. В. Зарубаев телеграфировал ему о сложившейся ситуации. В Петроград поздним вечером 25 апреля был передан ответ Л. Д. Троцкого: «Дать приказ гарнизону Ино взорвать укрепления. Помочь ему с [линейного] корабля “Республика”. Принять на борт гарнизон Ино, если возможно. Морского боя не принимать и вернуться в Кронштадт»[336]. Подобную телеграмму послал и А. М. Щастный, из Петрограда в Кронштадт ушла телеграмма начальника оперативного отдела штаба морских сил Балтийского моря М. А. Петрова: «Мною получено следующее приказание из Москвы от наморси, которое передаю: “По приказанию Совнаркома сообщите немедленно коменданту Ино и линейному кораблю (“Республика”. –
В Петрограде на ситуацию смотрели несколько иначе. Советское руководство города, прежде всего Григорий Евсеевич Зиновьев (1883–1936), категорически отвергало возможность временной сдачи Петрограда немцам, которая, как один из возможных вариантов развития событий, допускалась в Москве. Г. Е. Зиновьев был готов пойти на разрыв Брестского договора ради обороны Петрограда, а центральное советское руководство – нет[340]. При этом Г. Е. Зиновьев и Военный комиссариат Петроградской коммуны во главе с Борисом Павловичем Позерном (1882–1938) пытались построить на месте части Красной Армии, которые были бы подконтрольны скорее Петроградской коммуне, чем московскому руководству. Вопрос об Ино очень сильно волновал петроградцев. Об этом свидетельствует речь Г. Е. Зиновьева на первомайской демонстрации, где он особо похвалил моряков, которые, «несмотря на создавшуюся панику, вызванную слухами о появлении 20 тыс. немцев под фортом Ино, явились по первому зову и твердо заявили о своем желании отстоять форт»[341].
24 апреля военрук Петроградского участка генерал-лейтенант А. В. Шварц дал предписание: «… форт Ино не может быть оставлен. Его надлежит защищать всеми средствами от всяких нападений»[342]. На наш взгляд, решительный тон А. В. Шварца, требовавшего оборонять Ино всеми средствами, рискуя ввязаться в новый конфликт с немцами, отражает позицию петроградского руководства.
В Москве в отношении судьбы форта Ино разногласий не было. Предполагалось не допускать в него немцев и финнов, а в случае серьезной угрозы с их стороны взорвать форт, не вступая в боевые действия. В любом случае вступать в боевые действия из-за форта считали возможным только после глубокого раздумья. В Петрограде же смотрели на дело по-другому и были готовы оборонять форт, невзирая на опасность подорвать хрупкий мир с Германией, поскольку считали форт важнейшим оборонительным рубежом на северных подступах к Петрограду.
К началу мая поражение красной Финляндии стало очевидным. 10 мая красное правительство эвакуировалось из Выборга, а 14 мая последние остатки финской красной гвардии перешли границу России на Карельском перешейке[343]. Фактическое окончание гражданской войны в Финляндии позволило белым финнам вплотную заняться фортом Ино. В результате форт был взорван по распоряжению его коменданта К. М. Артамонова 14 мая 1918 г. в 23 часа 30 минут.[344] Небезынтересна мотивировка этого поступка в докладе коменданта Военному отделу Кронштадтского Совета: «Я полагал, что бесконечные уступки, делаемые германскому правительству, приучают его к мысли, что в России не осталось людей, способных причинить ему реальные неприятности, а потому считал своим долгом, как русского гражданина, использовать случай доказать противное»[345]. Такая формулировка была бы уместна, если бы К. М. Артамонову было приказано сдать форт финнам или немцам. Ему же давались указания либо оборонять форт (А. В. Шварц), либо не допускать финнов и немцев на его территорию и в крайнем случае взорвать укрепление (СНК, Л. Д. Троцкий, А. М. Щастный). Применительно к форту Ино о «бесконечных уступках» немцам говорить не приходилось. Фраза из рапорта К. М. Артамонова выглядит крикливой политической демонстрацией. Она может быть понята лишь в контексте слухов, ходивших в Петрограде, о дополнительных уступках, которые требуют немцы от Советского правительства.
Военный руководитель Петроградского участка А. В. Шварц оценил действия К. М. Артамонова как самочинные[346]. Таким образом, он продолжал считать свое распоряжение об обороне форта верным. Было назначено следствие, закончившееся официальным признанием правильности действий коменданта. При этом кронштадтское начальство – старший морской начальник в Кронштадте С. В. Зарубаев и военный отдел Кронштадтского Совета – с самого начала считали действия коменданта абсолютно правильными[347].
Во время следствия А. М. Щастный, отвечая на вопрос Л. Д. Троцкого, заявил, что считает действия К. М. Артамонова неправильными, поскольку он должен был поставить в известность его как командующего флотом, но как начальник он берет на себя ответственность за все произошедшее. Сопоставляя распоряжения А. М. Щаст-ного и его слова на следствии, остается сделать вывод, что он не считал положение форта Ино 14 мая безвыходным и, вероятно, полагал его оборону возможной, то есть солидаризовался с А. В. Шварцем.
Нельзя не признать, что попытка оборонять форт Ино была сомнительной с военной точки зрения (из-за низких боевых качеств и малочисленности его гарнизона, а также в связи со слабостью сухопутных укреплений) и крайне опасной политически, поскольку давала немцам повод заявить о нарушении советской стороной статьи Брестского договора о выводе войск с территории Финляндии, поскольку форт несомненно был на ней расположен.
С другой стороны, как мы покажем далее, на время вскоре после 12 мая 1918 г. нелегальная организация, возглавляемая британским военно-морским атташе Ф. Кроми, планировала взрыв лучших кораблей Балтийского флота[348]. Нельзя исключать, что взрыв форта Ино 14 мая произошел по инициативе той же организации. Эта версия нуждается в дальнейшей разработке.
Немцы в Гельсингфорсе заявили А. П. Зеленому о том, что установить демаркационную линию в Финском заливе можно будет лишь после передачи Ино финляндским войскам[349]. Советское командование узнало об этом как раз в день взрыва форта, 14 мая. О важности форта для немцев и белофиннов свидетельствует факт размещения на развалинах форта немецкого подразделения[350]. Однако уничтожение артиллерии форта делало его неопасным для Красного флота и Петрограда.
Взрыв Ино пытались связать с именем А. М. Щастного. 29 мая произошло чрезвычайное заседание Петроградского совета с участием всей красноармейской конференции, конференции Первого городского района, Центрального бюро профессиональных союзов, представителей Минной дивизии, находящейся на Неве, представителей фабрично-заводских комитетов и других организаций. Оно было в значительной степени посвящено аресту А. М. Щастного. Г. Е. Зиновьев заметил, что «адмирал Щастный был арестован за невыполнение приказа. По его настоянию был взорван форт Ино»[351]. Эта фраза показывает, насколько Г. Е. Зиновьев был раздражен взрывом форта. Он приписал его А. М. Щастному в качестве его главного преступления, за которое тот был справедливо арестован. При этом во время следствия и суда взрыв Ино А. М. Щастному в вину не ставился, а сам он на следствии намекал на то, что считает взрыв преждевременным.
Судьба территории форта не была еще решена окончательно. 27 мая газеты опубликовали ноту наркома иностранных дел Георгия Васильевича Чичерина (1872–1936) о том, «что предлагаемый германским правительством и сообщенный народному комиссару по иностранным делам через германского дипломатического представителя графа Мирбаха базис для урегулирования отношений к нынешнему финляндскому правительству, а именно: уступка Финляндией Российской республике форта Ино и [поселка] Райвола (ныне Рощино. –
Переход территории форта Ино и Райволы в руки РСФСР позволял бы контролировать северный берег восточной части Финского залива и избежать слишком близкого расположения единственной военно-морской базы на Балтике – Кронштадта – к государственной границе. Этим планам не суждено было сбыться. Граница по реке Сестре осталась нерушимой до 1939 г.
Тревога по поводу возможного немецкого наступления не утихала в руководстве Советской России до августа 1918 г. Чрезвычайно болезненно был воспринят немецкий ультиматум, предъявленный 6 и 10 июня, требовавший возвращения Черноморского флота из Новороссийска в Севастополь и угрожавший новым наступлением. 10 июня было принято решение затопить флот, и в Новороссийск были отправлены знаменитые телеграммы – открытая, с приказом сдаться немцам, и шифрованная – с приказом потопить корабли. Открытая телеграмма была напечатана во многих газетах и вызвала очередной приступ истерики по поводу желания большевиков передать флот немцам[354].
Убийство левыми эсерами немецкого посла в Москве графа В. фон Мирбаха 6 июля в очередной раз осложнило советско-германские отношения. Как раз к этой дате немецким командованием был разработан план операции «Шлюссштайн», предусматривавший овладение Кронштадтом внезапным ударом с моря силами эскадры из 4 линкоров и нескольких мелких судов. Одновременно на Петроград должны были наступать сухопутные войска. 11–12 августа совещание представителей германской армии и флота в Ковно (Каунас) предложило оккупировать Петроград и наступать вдоль Мурманской железной дороги против войск Антанты на Мурмане. При этом, по мнению немцев, следовало «обеспечить восстановление в России прежних порядков, если необходимо, то посредством реставрации монархии». Предполагалось выделить для наступления пять дивизий. Подготовка операции должна была завершиться к 24 августа[355].
Высадка английских войск в Архангельске и начало полномасштабной интервенции на Севере оживили советско-германские контакты, поскольку теплилась надежда на то, что удастся дать отпор англичанам руками немцев или, во всяком случае, сковать английские силы в районе Архангельска с помощью Германии.
Советская сторона предпринимала меры для защиты и от немцев. 9 августа командование Балтийского флота получило директиву непосредственно от В. И. Ленина немедленно выставить дополнительные минные заграждения в Финском заливе[356]. Эта операция была выполнена 10–14 августа. Она явно нарушала Брестский договор, против чего протестовали Германия и Финляндия. Г. В. Чичерин отрицал факт выставления мин[357].
18 августа немцы начали сосредоточивать силы флота для проведения операции «Шлюссштайн» – отряд крейсеров и миноносцев перешел в Либаву, а затем в Койвисто. В эти дни в Берлине проходили советско-немецкие переговоры. На них немцы предлагали «мирную» оккупацию Петрограда, но советские представители категорически отказались от такого плана. Переговоры завершились 27 августа подписанием Добавочного советско-германского договора и секретных нот к нему. Подписание дополнительного договора, казалось, разрядило обстановку, но ранение В. И. Ленина 30 августа подвигло немецкое командование вернуться к плану «Шлюссштайн» на случай смены власти в Москве[358]. Советское морское командование продолжало готовиться к возможной «закупорке фарватеров» вплоть до середины сентября[359]. Лишь 27 сентября немецкое верховное командование объявило: «Операция “Шлюссштайн” в обозримом будущем не состоится. Подготовка [к ней] может быть прекращена»[360]. Уже 18 октября советское морское командование поставило вопрос об отказе от консервации кораблей Балтийского флота ввиду возможных изменений обстановки в связи с поражением Германии в войне[361].
Остается только поражаться, в каких эмпиреях витало немецкое руководство в июле – августе 1918 г. На Западном фронте в это время провалилось германское наступление на реке Марна 15–17 июля, которое стало последним наступлением немцев в Первой мировой войне. 18 июля союзники нанесли контрудар. 8 августа наступил «черный день германской армии» – она потерпела психологически переломное поражение под Амьеном. 14 августа государственный совет Германии принял решение приступить к мирным переговорам с Антантой. 26 сентября союзники перешли в общее наступление. Немецкое командование было вынуждено расформировывать пехотные дивизии из-за отсутствия пополнений[362]. При этом на территории бывшей Российской империи немцы не только продолжали держать оккупационные войска, но и планировали новые операции! Закономерный конец этого трагифарса наступил 9 ноября 1918 г., с началом революции в Германии.
Глава 6
Россия в тисках: «союзники»
В судьбе А. М. Щастного свою роль сыграла и британская разведка. В наши дни исследователям стали доступны британские архивные фонды, появилось достаточно англоязычных и русскоязычных публикаций на тему работы британской разведки в Петрограде в 1918 г.[363] Возглавлял ее такой яркий человек, как капитан 1 ранга (captain) Ф. Кроми.
Ф. Кроми был одним из первых британских подводников. В сентябре 1915 г. в качестве командира подводной лодки он прошел через Датские проливы и действовал в Балтийском море, базируясь на русские порты. Его главным успехом стало потопление немецкого легкого крейсера «Ундине» («Undine») 7 ноября 1915 г., за что Ф. Кроми получил русский орден Св. Георгия IV степени и британский орден «Выдающейся службы» («The Distinguished Service Order»).
Ф. Кроми стал командиром британской подводной флотилии на Балтике в 1915 г. Он законно гордился деятельностью своей флотилии, которая потопила или повредила четыре немецких боевых корабля, тогда как русские подводники на Балтике не добились ни одного попадания в боевые корабли противника. В феврале 1918 г. контр-адмирал В. М. Альтфатер, «один из членов русской мирной делегации в Брест-Литовске», сообщил Ф. Кроми о своей приватной беседе с немецким адмиралом Альбертом Хопманом (Albert Hopman) (1865–1942), в которой тот сказал, что «английская флотилия причиняет серьезное беспокойство немцам на Балтике и что они организовали и постоянно держат в море специальный отряд для борьбы с ней»[364].
Говоря о Ф. Кроми, отметим его свободное владение русским языком, ораторские способности и обаяние. Он, несомненно, отличался склонностью к жизни на широкую ногу и к авантюрам. Ходили слухи о его многочисленных связях с дамами высшего света, в частности с фрейлиной княжной Софьей Андреевной Гагариной (1892–1979).
Ф. Кроми мог выступать и перед матросами. 2 января (стар, ст.) 1918 г. он появился на заседании Центробалта, заверив собравшихся в том, что Англия «всегда согласна вести дружбу, не касаясь политики, а в случае продолжения войны она всегда готова оказать помощь русскому флоту»[365]. Ф. Кроми не только выступал на заседаниях. В январе он вел тайные переговоры с Центробалтом о возможности «финансирования его (Балтийского флота. –
Длительное пребывание в России не мешало ему передавать своему начальству самые дикие слухи о происходящих событиях. Так, вскоре после Февральской революции он сообщил, что главный командир Кронштадтского порта и губернатор Кронштадта адмирал Роберт Николаевич Вирен (1856–1917) был разрублен на мелкие куски и сожжен в деревянном ящике на площади, его жена убита, дочь совершила самоубийство, а сын лейтенант был застрелен революционерами[369]. В действительности Р. Н. Вирен был застрелен матросами и похоронен на Немецком кладбище в Кронштадте, его вдова Надежда Францевна (1860–1950) пережила мужа на 33 года, долгую жизнь прожили и его дети: Надежда (1885–1971), старший лейтенант Николай (1886–1943), мичман Георгий (1895 – после 1974) и мичман военного времени Алексей (1897–1975). Заметим, что отечественные любители смаковать ужасы революции 1917 г. пока еще не взяли на вооружение историю об аутодафе над Р. Н. Виреном – вероятно, из-за плохого знания исторических источников.
С 10 января 1918 г. (нов. ст.) Ф. Кроми становится британским военно-морским атташе[370]. С этого же времени он возглавляет британскую разведку в России. После отъезда послов стран Антанты из Петрограда в Вологду в феврале 1918 г. Ф. Кроми становится старшим дипломатическим чиновником Великобритании в северной столице. Необходимо отметить, что целью британской разведки в России в конце 1917 – начале 1918 г. было оказание помощи в борьбе против немцев любому правительству, в том числе и большевикам. До подписания Брестского договора и британское правительство, и его разведывательные органы в России в этом вопросе были единодушны.
С марта 1918 г. в Лондоне начали постепенно приходить к мысли, что снова втянуть Россию в войну с Германией и Австро-Венгрией можно, если свергнуть большевиков. 15 марта на совещании премьер-министров Италии, Франции и Великобритании было принято решение о вмешательстве союзников в русские дела. При этом высшие руководители Британской империи до смешного не разбирались в ситуации в России. Министр без портфеля (бывший первый лорд Адмиралтейства) Эдвард Карсон (1854–1935) спросил как-то весной 1918 г.: «Может мне кто-нибудь объяснить разницу между марксималистом и большевиком?»[371] Он сконструировал новое политическое течение, скрестив марксистов и эсеров-максималистов.
После Бреста британские руководители записали В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого в германские агенты. Подобное объяснение позволяло не вдаваться в детали социально-экономического и политического развития России и приписывать все не устраивавшие британских политиков события злой воле отдельных лиц. Подобные приемы они применяли и в собственной стране. Так, во время Первой мировой войны британская разведка сфабриковала как минимум одно шпионское дело, когда члены ирландской партии «Шинн Фейн», борцы за независимость острова, были представлены в качестве прямых немецких агентов. 17 мая 1918 г. 73 лидера «Шинн Фейн» были арестованы.
Одним из организаторов «германского заговора в Ирландии» был контр-адмирал Уильям Р. Холл (1870–1943)[372], руководитель британской морской разведывательной службы, непосредственный начальник Ф. Кроми. Далее мы коснемся фальсифицированных «документов Сиссона», которые «доказывали» связь между немецким руководством и большевиками.
Знакомство А. М. Щастного с Ф. Кроми, вероятно, состоялось не позднее лета 1917 г., однако начало тесных контактов между ними следует отнести лишь к марту 1918 г., когда А. М. Щастный стал командующим флотом. Они были связаны с решением судьбы русского флота в Финляндии. Ф. Кроми не верил в возможность Ледового похода, поэтому он отдал приказ уничтожить британские подводные лодки и три транспорта в Гельсингфорсе[373]. Моряки Балтийского флота и А. М. Щастный доказали, что Ф. Кроми ошибался и переход кораблей из Гельсингфорса в Кронштадт во льдах возможен.
По словам известного мемуариста капитана 1 ранга Г. К. Графа, «когда в апреле 1918 года вопрос о переходе флота из Гельсингфорса в Кронштадт сильно обострился ввиду занятия германцами Финляндии, англичане проявили самый живейший интерес к его судьбе. Морской агент кэптен Кроми несколько раз ездил в Гельсингфорс, чтобы добиться от капитана 1 ранга А. М. Щастного потопления флота. Это требование было мотивировано боязнью, что корабли достанутся немцам. Одновременно Кроми вел переговоры и с тайной организацией морских офицеров, имевшей целью уничтожение флота, если бы оправдались слухи о передаче его немцам согласно секретным пунктам Брест-Литовского договора… Все старания Кроми ни к чему не привели. А. М. Щастный определенно заявил, что он во чтобы то ни стало переведет флот в Кронштадт. Офицерская организация тоже отказалась без явных доказательств топить свои корабли. Вопреки заверениям англичан, что немцы обязательно заберут и используют флот, он спокойно перешел в Кронштадт. Оказалось, что насчет его Германия не имела никаких домогательств»[374]. Характерно, что для Г. К. Графа, как и для многих других, не подлежал сомнению факт наличия секретных статей Брестского мира. Люди начала XX в. (впрочем, как и наши современники) настолько привыкли к тайной дипломатии, что не допускали мысли о том, что мирный договор между Советской Россией и Германией может быть полностью опубликован немедленно после его подписания.
Ф. Кроми был настроен крайне решительно: еще в ноябре 1917 г. им был разработан план атаки английскими подводными лодками русских кораблей, если те попытаются выйти из Гельсингфорса, чтобы сдаться немцам[375].
В записках, которые А. М. Щастный вел во время суда, довольно много места уделено вопросу о контактах с Ф. Кроми в связи с подготовкой кораблей к взрыву. К сожалению, заметки А. М. Щастного выполнены в телеграфном стиле, отрывочно, к тому же они не всегда поддаются прочтению из-за крайне неразборчивого почерка. Знак вопроса в круглых скобках означает, что мы не уверены в чтении предшествующего ему слова. В квадратных скобках даны слова, восстановленные нами по смыслу.
Таблица 1. Расшифрованные записки А. М. Щастного[376] во время суда
В любом случае заметки А. М. Щастного подтверждают контакты Ф. Кроми с русским командованием и подробное обсуждение с ним вопроса об уничтожении русских кораблей в Гельсингфорсе. На наш взгляд, эти контакты нельзя ставить в вину ни Ф. Кроми, ни А. М. Щастному.
Оба они в данном случае выполняли свой долг: в интересах Британии было ни в коем случае не допустить перехода русских кораблей в руки немцев, в интересах России было попытаться вывести флот в Кронштадт и уничтожать корабли только в случае полной невозможности их спасения. В предложении англичанами для этой цели взрывчатки и оплаты услуг русских подрывников не следует видеть признаки мирового заговора. В британском флоте того времени в максимальной степени сохранились традиции, связанные с денежными наградами, – они выплачивались командам за потопление вражеских кораблей, выдающиеся адмиралы получили крупные денежные награды после окончания войны. Судя по фразе А. М. Щастного о том, что Ф. Кроми «обращался ко мне непосредственно с [момента] моего вступления в должность», их контакты начались в двадцатых числах марта. Также они могли иметь место между 3 и 10 апреля – в эти дни Ф. Кроми точно был в Гельсингфорсе и уехал в Петроград поездом[377]. Наморси подозревал англичан в ведении двойной игры и требовал от Ф. Кроми официального подтверждения выплаты компенсации за уничтоженные русские корабли в качестве базы для дальнейших переговоров. На это британский атташе не согласился, и переговоры были прерваны.
А. А. Зданович высказывает предположение, что А. М. Щастный узнал о попытках Ф. Кроми назначить денежные выплаты за взрыв судов только на суде, в июне 1918 г.[378]В действительности они вели разговоры об этом еще в Гельсингфорсе в конце марта – начале апреля. Для А. М. Щастного стремление Ф. Кроми уничтожить Балтийский флот не было секретом.
Мы полагаем, что с точки зрения Ф. Кроми существовала разница между А. В. Развозовым и А. М. Щастным. В апреле 1918 г. он докладывал руководителю британской морской разведки контр-адмиралу У. Холлу: «… я считаю флот в Кронштадте в небезопасном положении [по отношению к немцам], но о его уничтожении не может быть и речи, если Развозов не вступит в свою должность снова»[379]. В то время во главе флота стоял А. М. Щастный. Получается, что Ф. Кроми был уверен в том, что А. В. Развозов будет взрывать флот, а А. М. Щастный – нет. Вероятно, что к этому выводу он пришел, основываясь на контактах с обоими русскими моряками в Гельсингфорсе. Возможно, что А. В. Развозов перед Ледовым походом относился к возможности вывода кораблей в Кронштадт пессимистически, тогда как А. М. Щастный считал это вполне вероятным. Сам Ф. Кроми, очевидно, не верил, что получится вывести в Кронштадт подводные лодки, поэтому и утопил свои корабли. Русские подводники, неожиданно для англичанина, довели до Петрограда 12 подводных лодок![380] Сохранились свидетельства о существовании «организации контрадмирала А. В. Развозова», которая готовилась взрывать корабли Балтийского флота. Связь ее с Ф. Кроми осуществлял лейтенант Юлий Витальевич Пуаре (1894–1931)[381]. Мы полагаем, что деятельность «организации Развозова» относится к периоду до Ледового похода.
Вопрос о контактах русских офицеров с иностранными разведками весной 1918 г. достаточно сложен. В письме Ю. К. Старка к А. В. Развозову от 29 марта 1918 г. есть фраза: «Дорогой Саша. Спасибо за присланные деньги, но только, кажется, нам их зря платят, потому что делать что-нибудь здесь очень трудно, ну да это ты и сам знаешь. Мне кажется, что пока Шейман у власти, толку никакого не выйдет, впрочем, Черкасский сведения собирает»[382].
В. А. Белли, возглавлявший офицерское отделение Распорядительной части штаба флота, то есть отвечавший за учет офицерских чинов, вспоминал, что, «начиная с акта расформирования старого флота (декрет о создании Красного Флота 29 января 1918 г.
Учитывая фразу о «сведениях», которые собирает М. Б. Черкасский, и о том, что руководит этим делом Шейман (неустановленное лицо), мы полагаем, что Ю. К. Старк пишет о своей нелегальной деятельности по сбору сведений о флоте. М. Б. Черкасский упоминает «сведения по минной и механической частям», которые он должен переслать А. В. Развозову в Петроград с оказией (29 марта 1918 г.)[386], и о том, что их принес ему капитан 2 ранга барон Рудольф Романович Мирбах (1882–1965) в первых числах апреля[387]. Скорее всего, здесь речь идет о контактах с иностранной разведкой, вероятно английской.
В апреле – мае 1918 г. в Петрограде была создана организация «ОК», получившая свое имя то ли по первым буквам фамилии одного из ее организаторов, старшего лейтенант русского флота Рогнара Ансельмовича Окерлунда (1883–1919), то ли от американского междометия «ОК», означающего «все хорошо». Агентами этой организации стали практически все сотрудники русской дореволюционной морской разведки во главе со своим начальником капитаном 2 ранга Виктором Андреевичем Виноградовым (1879–1918), который действовал в непосредственном подчинении Ф. Кроми. Организация была раскрыта случайно, после возвращения из Скандинавии агента старой русской морской контрразведки, действовавшего под псевдонимом Ланко, который в октябре 1918 года предоставил ВЧК информацию о ее шпионской деятельности. Результатом стало так называемое дело Генмора, расследовавшееся ВЧК в конце 1918 – начале 1919 г. «Член ВЦИК В. Э. Кингисепп, состоявший в распоряжении ВЧК и ознакомившийся с материалами следствия по “делу Генмора”, писал в итоговой докладной записке, что “Регистрационная служба в совокупности с Морским контролем Генмора является филиальным отделением Английского Морского Генштаба”»[388].
Важно отметить, что в первое время после Бреста сотрудники британской разведки в России продолжали идти прежним курсом – они пытались организовать сотрудничество с большевиками ради возвращения России в число стран, воюющих против Германии. Это было связано с техническими трудностями передачи новых указаний, с инерцией в их деятельности, а также с тем, что, возможно, глава английской шпионской сети в России Роберт Локкарт (1887–1970) в известной мере подпал под обаяние таких харизматичных лидеров, как В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий.
Р. Бэйнтон сообщает, что 12 мая Ф. Кроми вместе с Р. Локкартом беседовал с Л. Д. Троцким в Москве. Англичанин записал в дневнике: «Пошли с Кроми, чтобы повидаться с Троцким по вопросу о флоте. Троцкий сказал, что война [с немцами] неизбежна. Поэтому я спросил, примет ли он вмешательство союзников. Он ответил, что уже просил союзников представить их предложения. Затем я сказал, что если союзники согласятся на это, я попрошу у него полчаса, чтобы обсудить ситуацию. Он сказал: “Если союзники согласятся, я дам Вам не полчаса, а целый день”»[389].
Сохранилась шифровка Р. Локкарта о его совместном с Ф. Кроми посещении Л. Д. Троцкого 15 мая. Судя по ее содержанию, это та самая встреча, которая была датирована Р. Бэйнтоном 12 мая. Р. Локкарт сообщал, что встреча была специально посвящена вопросу об уничтожении Балтийского флота. Нарком сказал англичанам, что для этого назначены люди, которым определена денежная награда. По мнению Р. Локкарта, Л. Д. Троцкий был больше склонен договориться с союзниками об их интервенции, чем В. И. Ленин, при этом британец считал, что В. И. Ленин более «сильный человек» (в политическом смысле). О плохом состоянии связи у английских разведчиков свидетельствует тот факт, что эта шифровка была отправлена 18 мая, а получена и расшифрована лишь 25-го[390]. Остальное содержание беседы не противоречит данным Р. Бэйнтона.
О двух майских встречах Ф. Кроми с руководством Советской России по вопросу об уничтожении Балтийского и Черноморского флотов пишет М. Уилсон[391]. По данным Р. Бэйнтона, Ф. Кроми дважды посещал Москву между 15 и 23 мая[392], при этом вопрос об уничтожении Балтийского и Черноморского флотов поднимался в контексте возможного немецкого наступления, а целью этой акции было не дать немцам возможности захватить корабли. О встрече с Ф. Кроми вспоминал Л. Д. Троцкий во время следствия по делу А. М. Щастного: «Морскими специалистами, в частности английским морским офицером, имя которого я сейчас позабыл, но могу восстановить через Альтфатера… обращалось мое внимание на то, что в случае нападения на флот могут вызвать заранее такое паническое настроение в командах, что эти последние физически помешают предназначенным для этого лицам взорвать корабли»[393]. В. М. Альтфатер пояснил: «Фамилия английского офицера, упомянутого в показании Л. Троцкого, – комендэр[394] Cromie. Он английский морской агент»[395]. Из слов Л. Д. Троцкого следует, что Ф. Кроми выступал даже в роли консультанта советского наркома по вопросу об уничтожении кораблей.
В своих показаниях на суде по делу А. М. Щастного Л. Д. Троцкий вспоминал, что распространялись слухи, «будто морской комиссариат в угоду немцам и во исполнение какого-то тайного пункта Брестского договора хочет погубить Балтийский флот. Слухи, распространяемые контрреволюционерами, были настолько злостными, что в морской комиссариат являлись представители английского морского ведомства с тревожными вопросами, принимаются ли меры, чтобы флот, в случае опасности, был взорван. Представители английского адмиралтейства предлагали даже деньги чинам ударной команды, которые будут выплачены после [взрыва людям, которые] могут [постра] дать при взрыве. Такое предложение, разумеется, было отвергнуто»[396]. Корреспондент другой газеты успел записать, что «к одному из членов морской коллегии дважды являлись представители английского адмиралтейства, которые настойчиво спрашивали, приняты ли меры к уничтожению флота на случай захвата его германцами»[397].
Подчеркнем, что эти цитаты были напечатаны в газетах 21 июня 1918 г., то есть никакой тайны из своих контактов с англичанами Л. Д. Троцкий не делал. Позднее, в несколько отредактированном Л. Д. Троцким варианте, эти показания были повторены, причем он указал, что англичане также приходили к Е. А. Беренсу и В. М. Альтфатеру, которые «хорошо осведомлены о личности английских офицеров»[398]. Также он добавил, что предложение англичан о выплате денег натолкнуло его на мысль о «вопросе, о котором мы, в суматохе и в сутолоке событий, не подумали до тех пор: именно об обеспечении семейств тех моряков, которые подвергнут себя грозной опасности»[399].
Согласно отчету Р. Локкарта, во время одной из его встреч с В. И. Лениным в Москве речь шла о том, что большевики будут сражаться, если немцы захотят восстановить в России буржуазное правительство, и будут отступать до Волги и Урала, но они будут сражаться на своих условиях и не станут марионетками союзников. В. И. Ленин заявил, что если союзники поймут это, это может дать возможность для сотрудничества. Однако он закончил тем, что, по его мнению, британское правительство никогда не будет смотреть на вещи под таким углом зрения, поскольку это реакционное правительство и оно будет взаимодействовать с русскими реакционерами, а не с революционерами[400]. Остается заметить, что в этом вопросе В. И. Ленин оказался в очередной раз прав.
В апреле – мае 1918 г. Ф. Кроми участвовал в антигерманской пропаганде среди моряков Кронштадта, чтобы они уничтожили флот, если это будет нужно[401]. Предоставим слово самому Ф. Кроми. В апреле 1918 г. он докладывал руководителю морской разведки адмиралу У. Р. Холлу: «… я считаю флот в Кронштадте в небезопасном положении [по отношению к немцам], но о его уничтожении не может быть и речи, если Развозов не вступит в свою должность снова»[402]. В конце месяца он писал: «… я надеюсь (хотя и слабо) на покупку некоторых чрезвычайных происшествий в Кронштадте»[403]. Это несомненно свидетельствует о прямом финансировании Ф. Кроми нелегальной организации в Кронштадте. Упоминание о пропаганде наводит на мысль о том, что одним из ее инструментов могло быть распространение среди моряков «документов Сиссона», о чем мы подробнее расскажем далее.
Недавно А. А. Зданович опубликовал сведения о том, что после Ледового похода Ф. Кроми удалось создать организацию для уничтожения кораблей, во главе которой стоял капитан 2 ранга В. А. Виноградов. Его ближайшими помощниками являлись подводники капитан 1 ранга Аполлинарий Николаевич Никифораки (1880–1928) и капитан 2 ранга Николай Константинович Нордштейн (1884–1936). В организацию входили десятки офицеров, в том числе старший лейтенант Борис Александрович Иванов (1884 – после 1920), который должен был организовать взрыв одного из эсминцев, стоявших у Балтийского завода, а передать ему взрывное устройство должен был мичман Яков Евгеньевич Бунимович (1892 – после 1921). «За каждый корабль назначалась определенная сумма в зависимости от его важности. В среднем выделялось от 12 до 14 тыс. рублей. Часть их (6–7 тыс.) разрешалось получить до завершения операции и потратить на личные нужды привлеченных к делу моряков»[404]. В сущности, это были не такие уж большие суммы – с учетом инфляции в переводе на современные деньги по золотому курсу на один корабль приходилось не более 4,3 млн руб. В какой-то момент В. А. Виноградов решил организовать взрыв кораблей, не дожидаясь прихода немцев, однако вынужден был срочно покинуть Петроград, «не передав деньги и не сделав соответствующих распоряжений хранителю взрывных устройств»[405].
Мы полагаем, что операцию В. А. Виноградова можно датировать, опираясь на рассказ капитана 2 ранга Георгия Ермолаевича Чаплина (1886–1950). В воспоминаниях он описывает свою встречу с Ф. Кроми и представителями британской, французской и американской военных миссий в английском посольстве. Там Г. Е. Чаплин узнал, что союзники получили документы, которые доказывают, что большевики собираются «передать немцам ряд лучших судов нашего флота»[406] и захватить Печенгу. Также «союзные представители окончательно разочаровались в возможности создания “народной армии”, возглавляемой тогда генералом [А. В.] Шварцем»[407]. Последнее указание позволяет датировать эту встречу временем вскоре после 12 мая, поскольку именно в тот день на совещании военных специалистов и руководства Петроградской коммуны выяснилось, что Г. Е. Зиновьев не собирается идти на поводу у офицеров и создавать «национальную армию» без комиссаров. Подробнее об этом совещании мы расскажем далее. Г. Е. Чаплину было «предложено взорвать теперь же все лучшие суда нашего флота»[408]. По его словам, он отказался это сделать[409]. Вероятно, тогда Ф. Кроми решил дать команду на взрыв через В. А. Виноградова. Но и эта операция сорвалась.
Отметим, что форт Ино был взорван его комендантом капитаном К. М. Артамоновым 14 мая без согласования с командованием флота и Петроградского района. Нельзя исключать, что взрыв форта был частью английского плана уничтожения Балтийского флота. Даже если это было и так, взрыв Ино оказался в интересах России и не нанес вреда нашей стране. Несомненно, британцы не «клали все яйца в одну корзину». Параллельно с переговорами с Советским правительством они готовили собственный плацдарм в России – в Мурманске. К началу 1918 г. там уже находились британские корабли, а их командование вступило в контакт с Мурманским советом. 6 марта 1918 г. первый небольшой отряд британской морской пехоты высадился в Мурманске. Чтобы укрепить этот плацдарм, в Мурманск следовало направить «патриотически» настроенных русских, готовых, в случае чего, сражаться вместе с англичанами. В Петрограде была развернута «вербовка на Мурман», как это называлось. Одним из прикрытий этой деятельности была Русско-английская судостроительная и судоремонтная компания. Как пишет историк И. С. Ратьковский, «из других фигурантов дела [организации военно-морского врача В. П. Ковалевского] отметим генерал-майора [флота] А. Н. Рыкова и контр-адмирала М. М. Веселкина. Оба известные морские офицеры, члены “Русско-Мурманского ремонтного и судостроительного товарищества”. Последняя организация в числе прочих дел также занималась наймом и отправкой людей в Мурманск к англичанам… они “посылали своих людей на Север и вместе с англо-французами вырабатывали план оккупации Северной области”»[410].
Организация В. П. Ковалевского первоначально была одной из частей более масштабной структуры, во главе которой стоял Г. Е. Чаплин. Почти всю Первую мировую войну он провел в качестве офицера связи на британских подводных лодках и был близко знаком с Ф. Кроми. Кроме «вербовки на Мурман», организация Г. Е. Чаплина вербовала людей на судах флота для их возможного уничтожения в случае прихода немцев, а также, вероятно, собирала военные силы в Петрограде на случай антисоветского восстания. Сотрудничество Г. Е. Чаплина и Ф. Кроми началось сразу после Ледового похода, то есть в конце апреля 1917 г.[411] В конце мая русский офицер получил документы на имя британского капитана 2 ранга (коммандера) Томсона и выехал в Вологду, а затем в Архангельск. Г. Е. Чаплин сыграл исключительно важную роль в облегчении захвата Архангельска англичанами в начале августе 1918 г.[412]
Кроме В. П. Ковалевского, сотрудником Г. Е. Чаплина был генерал-лейтенант Александр Владимирович Геруа (1870 – после 1944)[413], служивший в это время в РККА, в штабе Петроградского участка.
Вероятно, Ф. Кроми не забывал и о личных коммерческих интересах: его современный британский биограф считает «Русско-Мурманское ремонтное и судостроительное товарищество» коммерческим проектом, через который «прокручивались» серьезные финансовые средства[414]. Мы полагаем, что одним из направлений деятельности этого товарищества мог быть вывод под британскую юрисдикцию средств тех русских капиталистов, которые хотели спасти их от национализации, а также «спасение» британских капиталов. Как отмечает Р. Бэйнтон, «с самого начала революции в марте 1917 г. Кроми стал надежным каналом для хранения денег и ценностей британских граждан [в России]»[415].
От своего руководства Ф. Кроми получал очень большие ассигнования. В частности, только 11 мая 1918 г. он получил 1,5 млн руб.[416] Это, конечно, были не довоенные деньги, но даже с учетом инфляции они стоили не меньше 200 тыс. довоенных золотых рублей или около 500 млн современных российских рублей (при пересчете по цене золота).
Весной 1918 г. в Петрограде действовало множество тайных антисоветских организаций, которые занимались накоплением сил и поиском денег. Владимир Иванович Игнатьев (1887–1937), руководитель одной из них, вспоминал, что «денежные средства решили брать от центральной военной организации… и кроме того у союзников… Обязательным условием признавалась помощь союзников вооруженной силой через высадку десантов, так как расшатанность дисциплины, по мнению военных, не обеспечивала возможности создания надежного военного кадра без иностранной помощи… раздобыл первую сумму, очень небольшую… из английского источника»[417].
Поделиться книгой: