Помоги проекту - поделись книгой:
Среди флотских офицеров лишь единицы перешли на сторону белофиннов. Наиболее яркой фигурой из них был Ирье (Георгий) Абелевич Роос (1891–1926), окончивший МК во втором, ускоренном выпуске 1914 г. Во время Первой мировой войны он заслужил орден Св. Георгия 4-й степени, что свидетельствует о несомненной личной храбрости. Будучи финским шведом, он принял активное участие в гражданской войне в Финляндии и отличился крайней грубостью по отношению к своим бывшим сослуживцам при захвате оставшихся в Гельсингфорсе русских кораблей. По воспоминаниям лейтенанта Льва Викторовича Камчатова (1889 – после 1923), «корабли, бывшие под коммерческим флагом, стал обходить лейтенант Роос (русского флота, георгиевский кавалер), сопровождаемый сильным нарядом белой гвардии с пулеметами, который требовал оставления судов экипажами не более чем в получасовой срок, заявляя, что суда реквизируются финским правительством за долги царской казны Финляндии. В случае отказа он требовал передачи корабля в пятиминутный срок, угрожая применить оружие. Сколько нам впоследствии ни приходилось встречаться с морскими офицерами, перешедшими на службу окраинных государств, мы никогда не видели подобного возмутительного отношения к своим недавним сослуживцам и к частям того флота, на котором еще столь недавно этот офицер заслужил высшую награду – Георгиевский крест»[159]. Разумеется, среди матросов и речи не было о переходе на сторону белых финнов.
19 января (стар, ст.) пленарное заседание Центрального комитета Балтийского флота, местного флотского комитета, матросской фракции Исполнительного комитета совместно с судовыми и ротными комитетами флота рассмотрело ситуацию в Финляндии. Доклад об обстановке от имени Военного отдела Центробалта делал А. М. Щастный. В газетном отчете он назван «Счастным» – это означает, что его фамилия еще не была широко известна[160]. То было первое его публичное выступление, отраженное в прессе.
А. М. Щастный сообщил, что в ночь на 13 января Центробалт, заслушав представителей «высшей финляндской демократии» (красных) и финского Сената (белых), принял решение не вмешиваться в назревающий гражданский конфликт. 15 января Военный отдел Центробалта констатировал, что «фактически [белое] Финляндское правительство становилось в положение войны с Россией. Действиями белой гвардии был брошен вызов [русским] войскам и флоту»[161]. Однако в русских войсках царили демобилизационные настроения: «Части, стоящие в Таммерфорсе, отказались идти в Николайстадт на поддержку окруженного и забираемого в плен гарнизона и морских частей… 17-го января… выяснилось положение наших сухопутных войск, которые не могли бы выдержать, за своей малочисленностью, натиска белой гвардии»[162]. Поэтому «Центробалт принял политику выжидательную и постановил держаться политики самообороны, о чем было разослано воззвание по всем частям. Военным Отделом Центробалта, ввиду острого момента, принят ряд экстренных мер для ограждения судов от внезапных нападений и покушений, которые будут проводиться в жизнь флота. В свою очередь, Военный Отдел Центробалта рекомендует командам бдительность, строгую выдержку, энергичное сопротивление в случае нападения»[163].
В первые недели конфликта казалось, что красные финны имеют перевес и одержат победу, – поначалу под их контролем оказалась территория Южной Финляндии, хотя и небольшая по площади, но на которой проживало ¾ населения страны. Следует подчеркнуть, что в случае победы красных финнов в гражданской войне вопрос об эвакуации Балтийского флота из Финляндии, очевидно, не встал бы и Гельсингфорс продолжал бы оставаться его главной базой. Если бы русские войска решительно поддержали красных финнов, то, вероятно, смогли бы победить уже в феврале 1918 г. Однако большинство русских частей заняло нейтральную позицию либо расходилось, бросая оружие[164]. К тому же среди красных финнов существовало опасение, что активное участие русских в гражданской войне в Финляндии на стороне красных даст белым пропагандистские козыри и позволит утверждать, что они борются с иноземным игом.
Как раз в январе – феврале 1918 г. развернулось серьезное противостояние между Центробалтом и центральным руководством морского ведомства, фактическим главой которого был П. Е. Дыбенко. В его адрес сыпались обвинения в недемократичности и высокомерии. 15 января Центробалт даже вынес постановление об отзыве П. Е. Дыбенко[165]. Сам нарком был озабочен прежде всего вопросами снабжения флота и борьбой с внутренней контрреволюцией. Например, выступая 19 января (стар, ст.) на пленарном заседании Центробалта и судовых комитетов, он говорил об успешной борьбе с оренбургскими казаками Александра Ильича Дутова (1879–1921), донскими казаками Алексея Максимовича Каледина (1861–1918) и украинской Радой. Относительно немцев П. Е. Дыбенко был настроен оптимистично: «Совет Народных Комиссаров добивался немедленного освобождения оккупированных территорий войсками немцев, для свободного самоопределения народов без давления германского оружия. Если этого не будет, мы мира не заключим, но фронт распустим и заменим социалистической гвардией»[166]. П. Е. Дыбенко удалось восстановить доверие моряков к себе, решение Центробалта о лишении его полномочий от 15 января было отменено[167].
22 января 1918 г. в своей докладной записке в ВМК Николай Федорович Измайлов (1891–1971) и Е. С. Блохин писали о необходимости создания Совета комиссаров Балтийского флота, члены которого были бы назначены, а не избраны[168]. В Центробалте это вызвало бурю. 30 января 1918 г. было опубликовано «Временное положение о комиссарах Морского комиссариата»[169], которое вводило назначение комиссаров вместо выборных матросских органов. Уговорить Центробалт подчиниться этому решению было совсем непросто. Через день, 14 февраля (нов. ст.), И. И. Ренгартен записал в дневнике: «1200. Левушка [Сахаров] сообщил, что сегодня Центробалт должен сам себя распустить – совсем, во главе флота остается Комиссар (Измайлов) с 5 помощниками. 1800. Центробалт не захотел распускаться и арестовал Измайлова и (сторонника единовластия) Блохина»[170]. Эта информация полностью соответствует действительности[171]. 18 и 19 февраля Центробалт вновь обсуждал вопрос о принципиальной допустимости назначения комиссаров, причем к этому моменту несколько комиссаров уже были назначены «от т. Дыбенко». Произошел раскол на практически равные группировки сторонников признания комиссаров и выступавших за сохранение выборного начала. Особенно выделялся оратор-анархист матрос Петр Маркович Скурихин (1895 – после 1936?), который говорил: «Не нужно падать духом. Нам нужно подняться, довольно нам дышать и кричать замогильным голосом, нам нужно сказать громко и звучно, чтобы [не было] никакого посягательства на избирательные права. Мы – члены [ЦКБФ], здесь сидящие, – должны громко сказать: пусть нам не назначают людей сверху. Наша идея – выдвигать управителей снизу […] Я предлагаю объявить по флоту, что нам дают кнуты; народные комиссары нам не доверяют сформирование нового флота, так пусть же они это скажут открыто»[172]. Сопротивление Центробалта распоряжениям из Петрограда вскоре привело к ликвидации этого органа.
Кризис удалось разрешить только после того, как приехавшая в Гельсингфорс Александра Михайловна Коллонтай (1872–1952) 19 февраля заявила, что комиссары назначаются лишь на переходный период от нового флота к старому, а дальше снова будут действовать выборные органы[173].
22 февраля появился приказ о вступлении в управление Балтийским флотом главного комиссара Н. Ф. Измайлова и начальника военно-морского отдела А. А. Ружека[174]. 4 марта Центробалт был объявлен несуществующим[175], хотя еще 1 марта в своем воззвании к морякам отвергал возможность сложения полномочий[176]. При Н. Ф. Измайлове и А. А. Ружеке был создан Совет комиссаров Балтийского флота (Совкомбалт), тем не менее он состоял из выборных комиссаров, как и Центробалт, но в отличие от последних, после выборов они утверждались СНК[177]. Таким образом, полную отмену выборов комиссаров провести в жизнь не удалось. Забегая вперед, заметим, что окончательный роспуск Совкомбалта произошел лишь в декабре 1918 г., когда на его место пришел полностью назначаемый сверху Реввоенсовет флота.
Несомненно, А. М. Щастный, наблюдавший процесс борьбы моряков в защиту своих выборных органов, должен был сделать вывод о том, что матросы продолжают оставаться реальной политической силой.
Вопрос о войне обострился после того, как 18 февраля немцы перешли в наступление. 23 февраля состоялось заседание ЦК РСДРП(б), на котором было принято решение о заключении мира на немецких условиях. На следующий день в Гельсингфорсе состоялось пленарное заседание местного совдепа, гарнизонного солдатского комитета, местного флотского комитета и представителей судовых команд, на котором рассматривался вопрос о войне и мире. «Дыбенко в своей речи выражал протест против заключения мира, сепаратного, похабного, совершенно закабаляющего Россию на долгие годы в лапы хищнической Германии. Народ[ный] Ком[иссар] призывал всех присоединиться к протесту и напрячь все силы, создать революционные добровольческие отряды к отражению врага. “Или умрем с честью, или победим”, – сказал в конце своей речи Дыбенко»[178]. Выступавший вторым левый эсер матрос П. И. Шишко поддержал лозунг «ни мира, ни войны»: «Пусть немец идет куда хочет (то есть наступает, оккупируя территорию России. –
Однако немецкое наступление продолжалось. В этих условиях П. Е. Дыбенко во главе крупного отряда моряков-добровольцев отправляется на фронт. Кроме необходимости остановить немцев, для него было важным доказать собственную состоятельность, поддержать свой авторитет. 2–5 марта 1918 г. в боях к западу от Нарвы матросский отряд П. Е. Дыбенко потерпел поражение[181]. Это поражение было не только личным фиаско его предводителя (исключенного из партии большевиков 15 марта), но и сильнейшим ударом по идее революционной армии, построенной на началах добровольности и выборности командного состава. Руководство Советской России, прежде всего В. И. Ленин, повернуло на путь строительства более-менее традиционной регулярной армии, с назначаемым командным составом и с широким использованием военных специалистов[182]. Л. Д. Троцкий стал наркомом по военным делам (с 14 марта) и по морским делам (с 6 апреля), а в роли главного флотского военспеца при нем оказался контр-адмирал В. М. Альтфатер[183].
3 марта 1918 г. был подписан Брестский мир. IV Чрезвычайный съезд Советов ратифицировал договор 16 марта, германский император Вильгельм II сделал это 26 марта, после чего он окончательно вступил в силу. Этот «похабный» мир содержал 5-ю статью, в которой о флоте говорилось: «Свои военные суда Россия либо переведет в русские порты и оставит там до заключения всеобщего мира, либо немедленно разоружит… В Балтийском море и в подвластных России частях Черного моря немедленно должно начаться удаление минных заграждений… Для выработки более точных постановлений… будут созданы смешанные комиссии»[184].
Еще накануне подписания Брестского договора, 2 марта, Морской генеральный штаб дал военному отделу Центробалта директиву, которая предписывала перевести в Кронштадт по крайней мере линейные корабли и крейсера, подготовить к уничтожению все без исключения корабли, создать «надежную секретную организацию», которая могла бы уничтожить корабли в случае необходимости[185]. Через несколько дней Совкомбалт дал распоряжение о подготовке судов к уничтожению[186], а 1-й бригаде линкоров, включавшей новейшие корабли, – о выходе в Кронштадт утром 7 марта[187].
Заключение мира дало надежду на то, что российский флот останется в Финляндии (по меньшей мере, до весны). Тем не менее директиву МГШ от 2 марта никто не отменял. 6 марта на пленарном собрании судовых и ротных комитетов была принята резолюция поручить организацию эвакуации Совету комиссаров флота[188]. Однако, видимо, коллективное руководство не смогло решить стоящих перед флотом сложнейших задач. Первый эшелон кораблей (новейшие линкоры и три крейсера) вышли в Кронштадт 12 марта по распоряжению члена ВМК прапорщика по морской части Сергея Евгеньевича Сакса (1889 – после 1954)[189]. Переход был успешно завершен через 5 дней[190]. Заметим, что уход новейших кораблей рассматривался частью моряков как не слишком достойный поступок, обрекавший почти на верную гибель всех оставшихся. Распространилось неверие в возможность вывести малые корабли и подводные лодки. Об этом говорили 6 марта на пленарном собрании судовых и ротных комитетов[191].
У нас нет сведений о том, что конкретно делал А. М. Щастный в конце января – начале марта 1918 г. Большинство офицеров «плыло по течению». Нам трудно поверить, что А. М. Щастный оставался пассивным наблюдателем происходящего. В эти дни он подписывался флаг-капитаном по распорядительной части Штаба морских сил Балтийского моря[192].
В день ухода линкоров из Гельсингфорса, 12 марта 1918 г., к командованию флотом вернулся контр-адмирал А. В. Развозов. Воспоминания В. А. Белли позволяют установить, как происходила смена власти на Балтийском флоте. «Как-то ближе к весне на “Кречете” собрались представители судовых комитетов, в речах которых звучали такие фразы: “Довольно нам товарища Ружека, давайте нам адмирала Развозова”. Фразу подлинно такую произнес старшина-электрик Е. [Л.] Дужек, входивший вместе с Е. С. Блохиным в управление флотом от Центробалта, эсер по партийной принадлежности. Собрание действительно постановило пригласить А. В. Развозова командовать флотом, с отменой должности начальника военного отдела Центробалта и с освобождением А. А. Ружека от его обязанностей»[193]. Отметим, что Ефим Леонтьевич Дужек был комиссаром Минной дивизии, которая, как мы увидим позднее, играла существенную политическую роль в антибольшевистской деятельности. Г. К. Граф утверждает, что именно благодаря матросам Минной дивизии «было собрано общее собрание представителей всех судовых команд и членов Центробалта, которое постановило просить адмирала Развозова вернуться»[194].
А. В. Развозов вступил в исполнение обязанностей командующего флотом, приведя с собой свою команду офицеров штаба, которые работали с ним в июле – декабре 1917 г. Очевидно, что описанное В. А. Белли собрание происходило 10–11 марта 1918 г., когда моряки осознали серьезную опасность немецкого наступления, неустойчивое положение русского флота в Финляндии и перспективу вступления в переговоры с немцами ради спасения флота. Было очевидно, что с «комитетами» немцы переговоры вести не будут. В начале апреля М. Б. Черкасский в письме к А. В. Развозову отмечал: «Команда вообще глухо волнуется неизвестностью, кого будут вешать [немцы] за все прежнее»[195], – опасения матросов перед немцами, в глубокой контрреволюционности которых не было сомнений, способствовали сплочению личного состава флота.
Аналогично обстояли дела на Черноморском флоте. Когда он оказался «приперт к стенке» в Новороссийске в мае 1918 г., «общее настроение широких масс в начале не было подавленным или инертным – наоборот, замечалось охлаждение к пресловутым “комитетчикам” и “выборному началу”, перед лицом неизбежной гибели, массы, наученные горьким опытом предыдущего периода, жаждали твердой власти и порядка»[196].
Вообще матросы уже в феврале 1918 г. почувствовали, что к ним относятся как к одному из главных символов революции. Команда миноносца «Счастливый» заявила: «Генералом Щербачевым и его сподвижниками, дезертирующими русскими офицерами и [лицами], руководящими контрреволюционным движением буржуазии, постановлено платить 1000 р[уб.] тому лицу, которое выдаст матроса, или тому, которое доставит сведения, что им убит матрос. Итак, товарищи, голова матроса оценена слишком дешево. Мы, команда миноносца “Счастливого”… в свою очередь, заявляем, что за одного расстрелянного матроса будем брать и расстреливать по 50 чел. указанных офицеров или просто их хозяев-буржуев»[197]. Имелся в виду начальник штаба (фактический командующий) Румынского фронта генерал от инфантерии Дмитрий Григорьевич Щербачев (1857–1932), который сразу же после Октябрьской революции отказался признавать Советскую власть и, опираясь на румынские войска и украинских националистов, подавлял большевистское движение на фронте. 13 января 1918 г. он был объявлен СНК вне закона.
Сохранился черновик заявления А. В. Развозова с формулировкой условий, на которых он готов принять командование: «… я принимаю на себя всю ответственность, но для этого все должны мне верить и на меня [должна быть] возложена вся полнота власти, без этих двух условий работа невозможна. Должность моя должна быть утверждена правительством, потому что разговаривать с немцами может только законное правомочное лицо, кроме того, Совет [Народных] Комиссаров должен дать гарантии, что он обеспечит Б[алтийский] фл[от] продовольствием, материалами и деньгами. Без этого я тоже не могу принять должность. Я написал здесь копию документа об этом и прошу, чтобы этот документ был принят и утвержден Сов[етом] Нар[одных] Комиссаров] в самом непродолжительном времени. При теперешнем тяжелом времени, когда, с одной стороны, у Або предполагается высадка немцев, с другой стороны, в Финляндии идет гражданская война, то я не знаю, с кем мне придется разговаривать, моей единственной задачей будет спасти флот, может быть мне придется переговаривать с немцами, может быть с [финской] белой гвардией, может быть с [финской] красной [гвардией], но разговаривать придется потому, что реальной силы мы больше не представляем. В серьезные минуты нет времени собирать митинги и опрашивать всех мнений о правильности всех мер, в такие минуты я буду решать все сам и при помощи комиссаров осведомлять команды. Я уверен, что некоторые меры, которые я вынужден буду предпринять, будут неприятны командам…»[198]. К сожалению, один листок из трех (исписанный с двух сторон) этого письма не сохранился, поэтому невозможно судить о том, что еще написал А. В. Развозов. Однако сохранилась последняя строчка этого текста: «Советской власти я всегда не признавал и даже в свое время (7 декабря 1917 г. – К Я.) из-за этого ушел с поста команд [ующего] флотом»[199].
В краткий период командования А. В. Развозова флотом была издана «Инструкция комиссару при старшем начальнике флота в Кронштадте»[200], подписанная командующим и новым главным комиссаром Е. С. Блохиным. Согласно инструкции, комиссар при старшем начальнике в Кронштадте не избирался, а назначался «главным командованием Балтийского флота» (то есть командующим и главным комиссаром) и нес перед ним ответственность. Ключевым пунктом инструкции был пятый: «Комиссар следит, чтобы распоряжения Главного Командования беспрекословно на местах исполнялись. Комиссар оказывает всеми мерами, вплоть до чрезвычайных, указанных в декрете СНК, полное содействие Начальнику в поддержании порядка в командах флота и боевой готовности судов флота
Практически сразу же после возвращения к командованию флотом А. В. Развозов был обвинен в том, что пытался вступить в переговоры с белофиннами. Как писал М. Б. Черкасский, «небезызвестный Измайлов сагитировал против Вас (письмо адресовано А. В. Развозову. –
По воспоминаниям старшего лейтенанта Г. И. Четверухина (со слов контр-адмирала Сергея Валерьяновича Зарубаева (1877–1921)): «По заявлению Раскольникова, на его вопрос, считает ли Развозов для себя обязательными директивы Совнаркома, тот якобы ответил, что не считает до тех пор, пока правительство не будет избрано Учредительным собранием. Это и послужило причиной немедленного увольнения комфлота со службы»[206]. На наш взгляд, подобный диалог был вполне возможен, поскольку после Октябрьской революции штаб Балтийского флота во главе с А. В. Развозовым выработал политическую платформу – выжидать Учредительного собрания, которому и подчиниться, а до тех пор терпеть правительство большевиков и сохранять флот. Факт такого разговора подтверждает Г. К. Граф[207].
Ю. К. Старк свидетельствовал, что к обвинениям А. В. Развозова причастен Федор Федорович Раскольников (1892–1939)[208]. Вероятно, А. В. Развозова подозревали в том, что он пытался зондировать почву в руководстве финских белых сил о возможности русскому флоту остаться в Гельсингфорсе в случае его взятия белыми. Очевидно, что для сторонников Советской власти подобная перспектива была абсолютно неприемлема – было ясно, что флот (даже если финны будут соблюдать договоренности и в будущем вернут его России) будет возвращен отнюдь не сторонникам большевиков, а какому-нибудь «национальному», то есть белому, правительству. Судьба революционных матросов, попавших в руки белых финнов, была бы самой печальной. Вероятно, А. В. Развозов не верил в возможность перехода в Кронштадт во льдах, поэтому видел перед собой лишь две возможности – уничтожить флот или договориться с белыми финнами о его сохранении. Британский военно-морской агент (атташе) капитан 1 ранга Ф. Н. А. Кроми, который работал в тесном контакте с русским морским командованием, считал, что только А. В. Развозов способен уничтожить флот в случае необходимости[209]. Подробнее об этом мы расскажем далее.
Вечером 19 марта или в ночь на 20 марта А. В. Развозов был снят с поста командующего флотом и арестован приехавшим в Гельсингфорс Ф. Ф. Раскольниковым. В тот же день был издан приказ ВМК о его отстранении от должности и увольнении со службы «за нежелание считать для себя обязательными декреты Совета Народных Комиссаров и за отказ подчиняться Коллегии Морского комиссариата»[210].
По словам Г. К. Графа, «Раскольников сейчас же заставил Центробалт собрать новое общее собрание, в котором приняли участие только команды, настроенные против адмирала [Развозова], и вооруженная охрана Центробалта. Уже при одном ее давлении могло быть вынесено какое угодно постановление. Новая резолюция гласила о смещении адмирала Развозова и о передаче всей власти Центробалту»[211]. Мы считаем недостоверным утверждение о наличии какой-то «гвардии» Центробалта, которая могла заставить матросов делать что угодно. Лучше сказать, что далеко не все команды флота поддерживали возвращение А. В. Развозова в качестве полновластного командующего, памятуя о его четкой позиции по отношению к Октябрьской революции. К тому же другие источники не подтверждают возрождение Центробалта 20 марта 1918 г.
В тот момент предполагалось, что арест А. В. Развозова будет иметь для него самые неприятные последствия. По некоторым сведениям, 27 марта СНК сформировал специальную следственную комиссию по обвинению адмирала в государственной измене[212]. 29 марта 1918 г. М. Б. Черкасский писал А. В. Развозову: «Вы пишете, что г[осподи]н [В. М.] Альтфатер будет чинить следствие. Тоже следователь! Но, во всяком случае, мы с [К. В.] Шевелевым набросали для Вас и для каждого из нас маленький списочек главнейших поступков и идей, Вами совершенных или высказанных. Это поможет нам всем на следствии показывать совершенно тождественно. Кроме того, я приложу к этому списку еще сводки Сл[ужбы] Связи за эти дни и копии кое-каких бумаг. Все это пришлю Вам в ближайшие дни»[213]. 3 апреля М. Б. Черкасский переслал А. В. Развозову составленные им и К. В. Шевелевым «заметки о поступках и мыслях за 8 дней Вашего вторичного командования. Сбоку этих заметок мы по памяти восстановили перечни всех мер, проводившихся в жизнь или только намеченных, который, вероятно, будет Вами еще дополнен. Цель этих заметок – основа показаний для нас всех троих, на случай следствия, причем [К. В.] Шевелев и я ни в какие подробности вдаваться не будем, придерживаясь исключительно заметок. Тогда весь следственный материал получит, во-первых, единообразие, а во-вторых, освещение фактов, данное только Вами». Считается, что К. В. Шевелев подал в отставку 12 января 1918 г., но данное письмо свидетельствует, что А. В. Развозов привлекал его к работе в штабе флота во время своего восьмидневного командования. Вероятно, князь М. Б. Черкасский занимал при А. В. Развозове должность начальника штаба (как это и было в июле – ноябре 1917 г.), а К. В. Шевелев стал флаг-капитаном по оперативной части – вторым лицом в штабе.
Беспокойство за судьбу А. В. Развозова испытывали и представители матросов. Ю. К. Старк писал А. В. Развозову 29 марта 1918 г.: «Комиссары Балтийского] фл[ота] послали [В. И.] Ленину бумагу, полностью оправдывающую тебя, в ней говорится, что они все время работали в контакте с тобой, все твои распоряжения были с их ведома, никаких контрреволюционных действий с твоей стороны не было. Во всем виновато вмешательство центральной власти в дела Б [алтайского] фл[ота]. Верховная Морская Коллегия не отвечает своему назначению, а в частности просят убрать [Ф. Ф.] Раскольникова»[214].
Сам А. М. Щастный о своем приходе к власти во флоте вспоминал: «Явочным порядком, после ухода Развозова и Черкасского, я как старший из строевых чинов штаба вступил в исполнение должности наморси по указанию члена Коллегии Раскольникова впредь до окончательного решения вопроса о наморен Совнаркомом»[215].
В прекращении преследования А. В. Развозова ключевую роль сыграл его преемник А. М. Щастный. В. А. Белли вспоминал: «Благодаря талантам и связям А. М. Щастного он (Развозов. –
Уточним, что Совет флагманов впервые упоминается в докладе А. М. Щастного на пленарном заседание Центробалта и других флотских комитетов 19 января 1918 г. Тогда А. М. Щастный сказал, что 15 января 1918 г. Военный отдел Центробалта и «собрание флагманов» решили держаться выжидательной политики в финляндской гражданской войне[218]. Тем не менее В. А. Белли может быть прав в том смысле, что во второй половине марта Совет флагманов стал постоянно действующим учреждением.
На допросе 8 июня 1918 г. А. М. Щастный заявил, что после того как он вступил в исполнение обязанностей командующего флотом, он, «с согласия главного комиссара и Совета комиссаров, установил в качестве постоянного учреждения Совет флагманов»[219]. Таким образом, речь идет отнюдь не об избрании А. М. Щастного Советом флагманов, но напротив, об учреждении им этого органа. Мы полагаем, что версия о выборах командующего флотом на Совете флагманов закрепилась после издания первого систематического исследования истории Гражданской войны на море[220]. В нем бросается в глаза ряд несостыковок – вовсе не упоминается о кратком командовании флотом А. В. Развозова, а выборы А. М. Щастного датированы временем после 24 марта (даты утверждения положения о Совете флагманов). Поэтому следует признать крайне сомнительным приводимый здесь же рассказ о том, что в Совете флагманов «при тайной баллотировке голоса разделились поровну между двумя выставленными кандидатами и, после категорического отказа одного из кандидатов (не названного по имени. –
В том же исследовании приводится факт «попытки представителей консорциума финских банков… предложивших купить часть русских судов для Финляндии»[222]. В принципе, это было возможно, но поскольку такое предложение не упоминается в источниках, его надо также признать сомнительным. Однако важно, что преувеличенное внимание к теме «продажи» флота вообще было характерно для общественных настроений того времени. Обвинения в «продаже» или «полупродаже» – было и такое словечко – политические противники бросали друг другу на каждом шагу.
28 марта гельсингфорсская газета «Русский голос» писала: «В настоящее время во главе флота стоит флаг-капитан по распорядительной части Щастный, назначенный временно исполняющим должность начальника морских сил Балтийского флота. Как мы слышали, при начальнике морских сил ныне функционируют два учреждения: “Совет флагманов” и “Совет комиссаров”, которые сливаются в пленарное собрание для разрешения наиболее важных вопросов. Слухи о назначении Вердеревского [командующим флотом], по-видимому, отпадают ввиду его отказа принять предложенный пост»[223]. Спустя три дня та же газета сообщала: «Приказом по флоту Совет комиссаров Балтийского флота объявил, что командование флотом вверяется Начальнику Морских Сил при участии Главного комиссара и Совета комиссаров флота. Временно исполняет обязанности Начальника Морских Сил капитан 1 ранга Щастный. Измайлов, бывший главным комиссаром флота, по постановлению совета комиссаров флота отстранен от должности и в данное время уже уехал из Гельсингфорса. На его место главным комиссаром Балтийского флота избран матрос Блохин. Блохин в настоящее время уехал в Москву, чтобы провести в Совете Народных Комиссаров необходимые для воссоздания боеспособности флота реформы. Совет комиссаров флота пополнен новыми комиссарами, делегированными судами, базирующимися на Гельсингфорс»[224].
Рассматривая ситуацию с управлением флотом в целом, А. М. Щастный пришел к выводу, что «за время существования Центробалта параллельно ему был исполнительным органом на флоте командующий флотом и его штаб, что вызывало на практике одни сплошные трения. С переходом от Центробалта к Совету комиссаров в конце января – начале февраля эти трения сильно сократились, потому что комиссары непосредственно стали у деловой работы в штабе и видели всегда перед глазами основания для тех или иных принимаемых решений. К этому времени… комиссары поселились окончательно на “Кречете” в своем главном составе, и постепенно наладилась совместная работа. К моменту назначения Развозова наморси уже выкристаллизовались служебные отношения между командным составом флота на “Кречете” с комиссарами. Развозов работал вместе с ними, и я продолжал»[225]. Комиссары Совкомбалта во многом утратили связь с кораблями и перестали «держать руку на пульсе» флота. Это не было следствием каких-либо действий А. М. Щастного, но создавало условия для того, чтобы он «подмял» под себя Совкомбалт.
Вероятно, сразу после освобождения из-под ареста А. В. Развозов уехал из Гельсингфорса в Петроград, а его жена Мария Александровна (урожденная баронесса фон дер Остен-Дризен (1887–1963)) осталась в Гельсингфорсе. Во всяком случае, он оказался в Петрограде не позднее 29 марта 1918 г.[226]
Обратим внимание на то, что Советская власть отказалась от преследования А. В. Развозова, и могло сложиться представление, что большую роль в этом сыграло заявление Совета комиссаров. Мы полагаем, что в действительности «дело Развозова» не получило хода из-за неразберихи, связанной с «междуцарствием» в морском ведомстве между П. Е. Дыбенко и Л. Д. Троцким, с переездом правительства в Москву, с необходимостью увода кораблей из Гельсингфорса и с тем, что все внимание СНК было обращено на урегулирование отношений с немцами. Однако для А. М. Щастного безнаказанность А. В. Развозова могла стать еще одним политическим уроком, который показывал, что Советская власть не осмелится тронуть человека, поддержанного личным составом флота.
20 марта МГШ переслал в Гельсингфорс директиву, в которой прямо заявлялось, что флоту не ставятся оперативные задачи ввиду его «полного боевого бессилия». От командования требовалось сохранение материальной части, для чего было необходимо немедленно перевести в Кронштадт корабли, способные двигаться во льду, а остальные перевести после начала навигации. Третий пункт директивы предписывал «подготовиться к тому, чтобы в случае захвата баз флота неприятелем в руки последнего не попали бы корабли, ценные предметы материальной части и припасы в целом виде. Организация, которая должна получить задание уничтожения, должна быть, однако, создана так, чтобы не могло произойти преждевременного уничтожения флота под влиянием панического настроения каких-нибудь отдельных групп или лиц»[227]. Так впервые была поставлена задача подготовить флот к уничтожению. В 1918 г. такая задача будет ставиться еще несколько раз, и это станет источником тяжелых переживаний для моряков. Понятно, что часть директивы об уничтожении кораблей врезалась в память современников. Г. Н. Четверухин позднее вспоминал, что 20 марта С. В. Зарубаев «огласил директиву Морского генерального штаба о мероприятиях по сохранению флота… оговаривалась и возможность уничтожения флота в случае попытки неприятеля нарушить мирный договор, но так, чтобы это не могло произойти преждевременно»[228].
Подготовка к взрыву кораблей была проведена, о чем вспоминал в мае 1918 г. главный комиссар флота Е. С. Блохин[229]. Важными событиями марта 1918 г. на Балтийском флоте стали уход с поста главного комиссара флота Н. Ф. Измайлова (в мае 1918 г. он будет назначен комиссаром Главного морского хозяйственного управления) и избрание на эту должность Е. С. Блохина.
Замена Н. Ф. Измайлова на Е. С. Блохина была отражением политических процессов на флоте. После Октября наиболее активные сторонники Советов, прежде всего большевики, быстро оказались на различных руководящих постах, на фронте, разъехались по стране в роли агитаторов. Кроме того, дискуссия о Брестском мире в определенной степени подняла престиж противников мира – левых эсеров и анархистов. Н. Ф. Измайлов был большевиком, тогда как о политической принадлежности Е. С. Блохина сведения разнятся. В историографии утвердилось мнение, что он был анархистом[230], однако во время допроса по делу А. М. Щастного Е. С. Блохин заявил, что «принадлежал к партии с[оциалистов]-р[еволюционеров]»[231].
Н. Ф. Измайлов, несомненно, был значительно более жестким и решительным человеком, способным пойти на конфликт с наморен и установить над ним реальный контроль. Позднее Н. Ф. Измайлов вступит в конфликт с Ф. Ф. Раскольниковым в пору его командования Волжской военной флотилией (весной 1919 г.), считая неприемлемым большое влияние на дела со стороны Ларисы Михайловны Рейснер (1895–1926), занимавшей пост секретаря командующего флотилией, но одновременно являвшейся его женой[232].
Е. С. Блохин, как мы увидим, подпал под обаяние А. М. Щастного и фактически не выполнял комиссарских обязанностей по контролю над командным составом. Уход И. Ф. Измайлова, вероятно, был предопределен его конфликтом с Центробалтом и закреплением за ним в глазах матросов репутации сторонника более жесткой вертикали власти, борьбы с «комитетами».
11 апреля в интервью Бюро печати Л. Д. Троцкий сказал: «В качестве начальника Балтийского флота на правах командующего флотом назначен моряк Щастный, снабженный самыми широкими полномочиями. Главным комиссаром назначен тов. Блохин. Оба они уравнены в правах, но с тем естественным разграничением функций, что в области оперативной, боевой, чисто командной, Щастный пользуется тою же самостоятельностью, какою старший комиссар пользуется в области политического руководства флотом. Сами матросы экипажа [кораблей] настаивали на необходимости приглашения специалиста и вручения ему самых широких полномочий. Это отнюдь не следует понимать в том смысле, что матросы Балтийского флота “разочаровываются” в режиме Советской демократии. Нисколько. Мне приходилось за последнее время принимать несколько делегаций из Балтийского флота, и из бесед с ними я убедился, что наши моряки по-прежнему занимают непримиримую революционную позицию, и все они, при малейшей попытке контрреволюционного переворота, подымутся как один человек. Но в то же самое время опыт демократического самоуправления показал нам необходимость на исполнительные функции ставить людей со специальными знаниями, со специальным опытом, предоставляя этим лицам известные полномочия… Полномочия означают, разумеется, и прямую ответственность. Самым опасным во всяком деле, а особенно в военном, является раздробление ответственности – оно подрывает дисциплину как наверху, так и внизу»[233].
В таких условиях А. М. Щастный возглавил флот.
Глава 4
Ледовый поход
А. М. Щастный стал командующим флотом в момент упадка влияния выборных органов в вооруженных силах Советской России и начала постепенного перехода к централизации и руководству сверху. Он оказался у истоков регулярного Красного флота наряду с другими «старыми» офицерами – контр-адмиралом В. М. Альтфатером и вице-адмиралом М. П. Саблиным, который в это же время стал командующим красным Черноморским флотом. Казалось бы, поворот к единоначалию должен был привести А. М. Щастного, М. П. Саблина и других офицеров к мысли о поддержке Советской власти, которая обратилась к превращению «хаоса» в «порядок», но этого не произошло.
Став фактическим командующим флотом 20 марта 1918 г., А. М. Щастный, тем не менее, сохранял видимость полновластия коллегиальных органов. В историографии существует версия назначения А. М. Щастного командующим флотом, согласно которой он был избран командующим Советом флагманов (то есть органом, состоящим из высокопоставленных офицеров) и лишь затем получил утверждение от центральной Советской власти[234]. В 20-е гг. высказывалось мнение, что в марте 1918 г. нового командующего флотом избрал Совкомбалт[235]. О выборах командующего пишет и Г. Н. Четверухин[236]. На суде А. М. Щастный планировал задать вопрос комиссарам Е. А. Блохину и Е. Л. Дужеку: «Отказывался ли я от назначения в должности наморен 20–25 марта[?]; Не устраивал ли специально в верхней рубке “Кречета” заседание Сов[ет] к[омисса]ров, где приводились все доводы против [моего] назначения[?]; Ditto (то же самое
Однако то была тонкая политическая игра. Мы уже писали о том, что об избрании А. М. Щастного на Совете флагманов не могло быть и речи. 29 марта 1918 г. М. Б. Черкасский писал А. В. Развозову: «Морские дела идут в прежнем духе, если не считать создания постоянного совета флагманов – вершителя судеб флота и А. М. Щастного – главного распорядителя. Таким образом, и коллегия налицо, и А. М. [Щастный] ни за что не ответственен, т[ак] к[ак] в совете не состоит. Хорошо ли это? Думаю, хуже не будет, но удивляюсь, как “г[оспо]да”, ратуя о единовластии, сами участвуют в коллегии. А. М. [Щастный] – другое дело, здесь хитро устроенное сохранение “невинности” (выделено нами. –
В том же письме М. Б. Черкасский четко сформулировал свое отношение к событиям: «Наши 8 дней вторичной службы флоту вполне излечили меня от угрызений совести, я вижу, что я пока для флота непригоден»[239]. Таким образом, М. Б. Черкасский в отличие от А. М. Щастного не желал маневрировать. Последний же маневрировал удивительно искусно.
3 апреля 1918 г. М. Б. Черкасский писал А. В. Развозову: «А. М. [Щастный] после Вашего ухода (с поста командующего флотом 20 марта. –
Сам А. М. Щастный во время следствия заявил: «Около 30 марта (опечатка или оговорка, правильно – 20 марта.
На кораблях офицеры почувствовали оживление работы штаба: «В это время мы стали получать указания от Штаба Флота о подготовке к выходу в море, затем получили указание о том, что мы включены в состав 2-го эшелона кораблей», – вспоминал лейтенант А. П. Белобров, который был лично знаком с А. М. Щастным по линкору «Полтава»[243].
29 марта было введено «Временное положение об управлении Балтийским флотом», отменившее коллективное руководство им. Документ был подготовлен контр-адмиралом В. М. Альтфатером[244]. Положение предусматривало должности начальника морских сил Балтийского моря и главного комиссара при нем, которые «избираются» Коллегией НКМД и утверждаются СНК. Слово «избираются» в этом контексте следует понимать как «выбираются из пригодных кандидатов», «предлагаются», здесь не шла речь о какой-либо демократической процедуре. Начальник морских сил, согласно положению, наделялся правами главнокомандующего (с очевидной отсылкой к дореволюционной трактовке этого понятия – права главнокомандующего были подробно разработаны в соответствующих нормативных актах царского времени), он нес полную ответственность за оперативную деятельность и боевую подготовку флота, имел право единолично назначать своих помощников. С главным комиссаром он должен был согласовывать мероприятия в отношении береговых морских частей и приморских крепостей, хозяйственные мероприятия. Кроме того, командующий по согласованию с главным комиссаром имел право «вступать в переговоры с германским командованием и финляндским правительством», руководствуясь при этом особой инструкцией, которая так и не была издана. Главный комиссар назначался ответственным руководителем «в отношении политической и общественной деятельности». В отношении прав штаба флота временное положение от 29 марта 1918 г. прямо ссылалось на дореволюционное положение о штабе командующего флотом Балтийского моря. Совет флагманов и Совет комиссаров объявлялись совещательными органами[245].
Таким образом, для А. М. Щастного отпала формальная необходимость согласовывать свои действия с Советом флагманов и Совкомбалтом. Однако реальная ситуация, очевидно, требовала поддержания впечатления, что Совет флагманов и особенно Совкомбалт продолжают играть важную роль. А. М. Щастному это удалось, причем демонстративное (хотя во многом и фиктивное) участие этих органов в управлении флотом не ставилось ему в вину на суде, хотя и являлось формальным нарушением «Временного положения об управлении Балтийским флотом».
Кстати, во время суда А. М. Щастного обвиняли также в публичной критике этого положения за недемократичность! Представители офицерства, оставшиеся в Красном флоте, казалось бы, должны были стремиться к восстановлению привычной дисциплины и ликвидации всяких «демократических» учреждений и порядков, поэтому такая критика из уст А. М. Щастного должна быть признана лицемерной политической игрой на стихийно-демократических чувствах моряков. Критика А. М. Щастным положения об управлении флотом нашла отражение в приговоре, где утверждалось, что он «вел контрреволюционную агитацию […] <…> ссылаясь на якобы антидемократичность утвержденного СНК и ЦИК Положения об управлении флотом»[246].
Совкомбалт в это время находился в напряженных отношениях с центральной властью. В бумаге, посланной Совкомбалтом в СНК с целью оправдать А. В. Развозова, говорилось (в пересказе Ю. К. Старка) о том, что «во всем виновато вмешательство центральной власти в дела Б [алтайского] фл[ота]. Верховная Морская Коллегия не отвечает своему назначению, а в частности просят убрать Раскольникова»[247].
Следует отметить, что в марте 1918 г. Ф. Ф. Раскольников радикально испортил отношения с комиссарами Балтийского флота – лидерами матросской массы. Вероятно, причиной этого была его роль в снятии А. В. Развозова. Еще в июле 1918 г. члены Совкомбалта припоминали «неправильность действий в увольнении тов. Развозова членом верховной Морской Коллегии тов. Раскольниковым и происходящее из-за этого поднятие недовольства среди матросов»[248]. Требования «убрать» Ф. Ф. Раскольникова из руководства флотом балтийские моряки выдвигали вплоть до лета 1918 г.
А. М. Щастный был утвержден командующим флотом постановлением Совнаркома 5 апреля 1918 г., вечером 6 апреля из Москвы в Петроград пришла телеграмма И. И. Вахрамеева об этом решении и о том, что Е. С. Блохин в качестве комиссара флота не утвержден по технической причине – потому что «представления о нем не сделано»[249]. Ближайшим помощником А. М. Щастного по командованию флотом стал начальник штаба флота капитан 2 ранга Михаил Александрович Петров (1885–1938)[250]. Он работал в штабе и при А. А. Ружеке, 17 февраля он назван флаг-капитаном штаба флота[251]. В 20-е гг. М. А. Петров претендовал на роль главного теоретика Красного флота, пытаясь поддерживать то направление военно-морской мысли, которое господствовало в России в период между Русско-японской и Первой мировой войнами, и отстаивая строительство линейных кораблей и линейных крейсеров. После 1930 г. эти идеи были признаны вредными, но затем, во второй половине 30-х гг., к ним снова вернулись. Впрочем, это совсем другая история.
3 апреля 1917 г. на полуострове Гангэ (Ханко) высадились первые части германских войск, что привело к перелому в финляндской гражданской войне и остро поставило вопрос о необходимости вывода русского флота из финских баз для его спасения. Четыре русские подводные лодки, стоявшие там, были взорваны своими экипажами.
На другой день англичане уничтожили в Гельсингфорсе семь своих подводных лодок и три транспорта. Видимо, к этому времени следует отнести попытки командира британской подводной флотилии и по совместительству военно-морского агента (атташе) капитана 1 ранга Ф. Кроми подтолкнуть российское командование к уничтожению и русских кораблей. Более подробно мы расскажем об этом в главе, специально посвященной роли британской разведки. Пока же отметим, что Ф. Кроми не верил в возможность вывода эсминцев и подводных лодок в Кронштадт через льды и стремился убедить русское командование в необходимости уничтожить эти корабли в Гельсингфорсе, по примеру англичан.
Корабли Балтийского флота в Гельсингфорсе были подготовлены не только к переходу в Кронштадт, но и к уничтожению. Среди вопросов, которые А. М. Щастный планировал задать на суде свидетелям, был вопрос, адресованный комиссару Е. Л. Дужеку: «Указывалось ли мною, что с приходом [эсминцев] “Новиков” в Кр[оншта]дт и Петроград нужно отставить готовность ко взрыву их; и я такого приказания не отдал, считая положение невыясненным[?]»[252]Очевидно, подразумевался ответ, что А. М. Щастный не отменил готовность кораблей к взрыву после завершения Ледового перехода, что являлось подтверждением факта их минирования в Гельсингфорсе. В первые дни апреля М. Б. Черкасский писал А. В. Развозову: «…я боюсь, что могут быть и преждевременные взрывы, и несвоевременное бегство»[253]. К счастью, до взрывов дело не дошло благодаря энергии матросов, офицеров и А. М. Щастного, которые смогли буквально вытащить корабли из Гельсингфорса.
Командование флота приняло меры по борьбе с паникой. Так, 4 апреля А. М. Щастный приказывает «для прекращения дезорганизованной стрельбы в районе расположения судов флота в Гельсингфорсе… сдать на судах все револьверные и ружейные патроны, а также орудийные унитарные патроны и заряды в судовые погреба»[254]. Для борьбы с самовольным уходом с кораблей было запрещено удовлетворять уезжающих «как всякими видами денежного довольствия, так и обмундированием, включая также и выдачу литеров на проезд по железным дорогам»[255]. Г. К. Граф в своих мемуарах не мог не выпустить в советское руководство «парфянскую стрелу», отметив, что «инструкции Москвы были все время двусмысленны и сбивчивы: то они говорили о переводе флота в Кронштадт, то об оставлении в Гельсингфорсе, а то – о подготовке к уничтожению. Это наводило на мысль, что на советское правительство кем-то оказывается давление»[256]. Г. К. Граф был не единственным, кто об этом писал. В. А. Белли вспоминал: «Мне говорил лично А. М. Щастный о существовании двух противоречивых приказаний. В. И. Ленин приказывал флот увести в Кронштадт и Петроград, а Л. Д. Троцкий отдал приказание флот оставить в Гельсингфорсе как источник поддержки финляндских революционных сил, то есть красной Финляндии. Я сам этих документов не видел и говорю лишь со слов А. М. Щастного»[257]. В. А. Белли искал доказательства наличия противоречивых инструкций и приводил следующий аргумент в пользу их существования: «Если бы не существовало два фактически противоречивых приказаний Ленина и Троцкого об оставлении флота в Финляндии или об его уходе, то А. М. Щастный не мог бы сообщить о них на собрании Совета флагманов и Совета комиссаров… Я был участником этого совещания и потому знаю, что было единодушно высказано пожелание флот из финляндских вод увести, о чем был подписан соответствующий протокол. Так было положено принципиальное начало для Ледового перехода»[258].
При добросовестном анализе документов в контексте обстановки ощущения «сбивчивости и противоречивости» инструкций не возникает. Нам также не известно никаких распоряжений В. И. Ленина, отданных непосредственно флоту в феврале – апреле 1918 г. Сама по себе концепция противопоставления «хороших» приказаний В. И. Ленина «плохим» распоряжениям Л. Д. Троцкого возникла значительно позднее, во второй половине 20-х гг., после того как Л. Д. Троцкий стал, по остроумному выражению его биографа И. Дойчера, из «вооруженного пророка» «разоруженным пророком», а вскоре и «изгнанным пророком»[259].
Вероятно, и Г. К. Граф, и В. А. Белли передают слухи и домыслы, когда каждый из офицеров «мнил себя стратегом» и не скупился на глобальные выводы и глубокие умозаключения, фактически не владея ситуацией. Слова В. А. Белли о том, что он услышал о противоречивости инструкций от А. М. Щастного, наводят на мысль, что последний систематически обрабатывал свое окружение, дискредитируя центральные органы Советской власти. Далее мы еще приведем примеры его деятельности на этом поприще.
Что касается принятия решения о Ледовом походе на Совете флагманов, то оно могло лишь подтвердить уже фактически проводившиеся мероприятия, поскольку Совет флагманов начал действовать лишь в 20-х числах марта, тогда как первый эшелон кораблей ушел из Гельсингфорса раньше. Несомненно, в Совете флагманов могли обсуждаться вопросы, связанные с походом. Нельзя исключать и того, что А. М. Щастный, пользуясь Советом флагманов как прикрытием, решил на всякий случай подкрепить решение об уходе из Гельсингфорса еще и постановлением этого органа.
5 апреля 1918 г. под руководством А. М. Щастного проходит заключение Гангэудского соглашения с немцами. Соглашение предусматривало передачу немцам в неповрежденном виде береговых сооружений, сохранение на русских кораблях в зоне немецкой оккупации только небольших охранных команд, снятие замков и прицелов с орудий на этих кораблях. Охранные команды немцы обещали со временем отправить в Россию. Заметим, что формально в соглашении не содержалось обязательства немцев передать остающиеся корабли России, но в то же время подразумевалось, что они не будут немедленно захвачены немцами – на кораблях сохранялся «русский военный флаг». С немецкой стороны соглашение подписал командующей немецким отрядом в финских водах контр-адмирал Хуго Карл Август Мойрер (1869–1960). В русских источниках он именуется то Мейрером, то Маурером. Судьба сыграла с ним злую шутку. Если 5 апреля немецкий адмирал подписывал нечто вроде капитуляции русского Балтийского флота, то спустя полгода он был назначен уполномоченным немецкого морского командования по уточнению условий капитуляции немецкого флота перед англичанами[260].
Из шести членов русской делегации в Ганга четверо были задержаны немцами под предлогом того, что «немедленное возвращение всех членов комиссии в Гельсингфорс по военным соображениям не представляется возможным», фактически они стали заложниками[261]. Отпустили капитана 1 ранга Петра Алексеевича Новопашенного (1881–1950) и комиссара Е. Л. Дужека, а задержали капитана 1 ранга Павла Васильевича Гельмерсена (1880–1953), лейтенанта Михаила Михайловича Комелова (1890 – после 1931), гардемарина Павла Александровича Бородаевского (1898–1920) и комиссара Александра Григорьевича Григорьева. П. В. Гельмерсен и М. М. Комелов возвратились в Петроград через Ревель только 3 мая 1918 г.[262] Когда возвратились П. А. Бородаевский и А. Г. Григорьев, мы не знаем.
Несомненно, в тех условиях Гангэудское соглашение было единственно возможным выходом, а наморен имел полное право его заключить в соответствии со статьей 10-й «Временного положения об управлении Балтийским флотом» от 29 марта 1918 г.
Забегая вперед, отметим, что немцы сравнительно честно соблюдали Гангэудское соглашение, выпустив из Гельсингфорса ряд русских кораблей после занятия города их войсками. В частности, в мае 1918 г. из Гельсингфорса и Котки в Кронштадт перешли 39 судов, в конце апреля из Выборга – 4 судна. Немцы даже разрешили вывезти из Гельсингфорса те снаряды и взрывчатку, которые хранились на бывших немецких пароходах, захваченных Россией во время войны и подлежавших возврату Германии в соответствии с Брестским договором[263]. Очевидно, что немцы могли легко присвоить себе эти боеприпасы вместе с пароходами, которые подлежали возвращению их германским владельцам, но не сделали этого. 7 мая в Кронштадт пришли ранее задержанные немцами 6 эсминцев, 2 транспорта и посыльное судно[264].
Другое дело, что белофинны не считали себя связанным этим соглашением, захватывали русские суда, особенно под торговым флагом или под флагом Красного креста, а немцы не препятствовали им. Однако и финнам пришлось расстаться с некоторыми русскими судами: например, в течение 1918 г. они вернули Советской России заградитель «Шексна» и 4 парохода[265].
Нервного настроения в Гельсингфорсе добавляли прокламации, появлявшиеся в городе, в которых от имени немецкого командования морякам угрожали смертной казнью за попытку уничтожения кораблей. Ходили слухи, что они разбрасываются с аэропланов[266], но скорее всего, то была провокация белофинского подполья. 6 апреля в гельсингфорсских газетах за подписями А. М. Щастного и Е. Л. Блохина появилось разъяснение о том, что между Россией и Германией сохраняется мир и что командование флотом объясняет «распространение воззвания недостойным желанием неизвестных злонамеренных лиц нарушить состояние мира»[267].
7 апреля в Гельсингфорс была передана телеграмма из МГШ, в которой начальник морских сил ставился в известность о требовании МИД Германии вывести русские морские силы из финских вод до 12 апреля либо разоружить остающиеся суда[268]. Гангэудское соглашение предвосхитило это требование. МГШ одновременно просил СНК войти в сношения с немецким правительством, чтобы предупредить его, что из-за сложной ледовой обстановки требование вывода судов к 12 апреля может быть не выполнено[269]. 10 апреля соответствующая нота была направлена правительству Германии[270].
9 апреля в «Известиях» было опубликовано большое интервью, которое Л. Д. Троцкий дал представителю Бюро печати. Значительная его часть была посвящена флоту. Нарком заявил: «В самом тяжелом положении – это очевидно всем – оказался наш Балтийский флот. Германское наступления на Финляндию вырвало у этого флота Гельсингфорсскую базу»[271]. На вопрос, «посягают ли немцы на прямое уничтожение флота», Л. Д. Троцкий ответил: «Я не считаю возможным гадать по этому поводу. Но по прямому смыслу Брест-Литовского договора мы имеем право оставить наши суда в Финляндских портах до того момента, пока море покрыто ледяным покровом… Мы обязаны были лишь довести экипаж военных кораблей до необходимого минимума, что и было сделано… Но я не хотел бы этим сказать, что положения [Брестского мирного] трактата при нынешних условиях могут определять всю судьбу флота. На самом деле судьба Балтийского флота теснейшим образом связана с судьбой Курляндии, Эстляндии, Лифляндии и Финляндии. А судьба этих областей и стран в свою очередь находится в глубочайшей зависимости от всего хода европейской, и в частности, германской политики в ближайший период»[272].
11 апреля третий эшелон кораблей флота покинул Гельсингфорс. С ним шел флагманский «Кречет» с А. М. Щастным. Несмотря на его уход из Финляндии, вокруг личности командующего флотом распространялись нелепые слухи. Так, 12 апреля гельсингфорсский «Русский голос» поместил такую заметку: «Кап[итан] Щастный освобожден советом народных комиссаров от исполнения обязанностей командующего морскими силами Балтийского флота. Ему поручено оставаться в Гельсингфорсе и иметь наблюдение за разоружением не покинувших гельсингфорсской гавани русских судов и за сохранением целости русского военного имущества. Временно командующим Балтийским флотом назначен моряк военного флота бывший кап[итан] 1 ранга Зарубаев»[273].
12 апреля немецкие войска взяли столицу Финляндии, вслед за ними в город вступили белые финны.
Для организации эвакуации и сохранения оставшихся в Финляндии русских кораблей, торговых судов и другого имущества 8 апреля 1918 г. контр-адмирал Александр Павлович Зеленой (1872–1922) был назначен старшим морским начальником русских морских сил в водах Финляндии с правами командующего флотом. При нем состоял комиссаром Борис Алексеевич Жемчужин (1896–1918)[274]. Флагманским судном назначался старый крейсер «Память Азова»[275]. А. П. Зеленой участвовал в Брестских переговорах в качестве эксперта[276], что было признаком большой лояльности к большевикам, поскольку, например, капитан 2 ранга Лев Валерьянович Сахаров (1884–1939), которому это предлагали, отказался[277].
12 апреля в соответствии с Гангэудским соглашением над всеми оставшимися в Гельсингфорсе русскими боевыми кораблями были подняты Андреевские флаги, над восемью судами флотилии Красного креста – прусские торговые флаги, флаги Красного креста и датские флаги (в знак покровительства над ними датского Красного креста), над 36 судами Тральной артели – русские торговые флаги (трехцветные), а захваченные во время войны русским флотом немецкие пароходы стояли вовсе без флагов[278]. Как уже говорилось выше, эти оттенки были продиктованы Гангэудским соглашением и впоследствии имели влияние на судьбу судов и их команд.
12 мая Л. Д. Троцкий передал в МГШ разрешение командующему Балтийским флотом совместно с главным комиссаром вступить в переговоры с белыми финнами с целью «сохранения в неприкосновенности судов, имущества и запасов флота». При этом запрещалось делать какие-либо заявления, которые могли бы быть поняты как признание белофинского правительства. На другой день А. П. Зеленой заключил соглашение с белофинским правительством, которое гарантировало неприкосновенность русским невооруженным транспортным судам, направляемым в Гельсингфорс для эвакуации российских подданных[279].
Положение этой миссии и вообще русских в Финляндии сразу же стало очень тяжелым. Обычным делом стал захват русских судов, избиения моряков и гражданских лиц, заключение их в тюрьмы и концлагеря, лишение продовольственного пайка. Газеты Петрограда в апреле – августе 1918 г. регулярно помещали заметки о белом терроре в соседней стране.
А. П. Зеленой почти ежедневно получал подобные рапорты: «Довожу до сведении Штаба, что вчера, 28 апреля, около 12 часов дня во время стоянки у борта крейсера “Память Азова” вверенный мне ледокол захвачен вооруженной финской белой гвардией со всем судовым имуществом и инвентарем. Команда ледокола в числе 15 человек с вещами высажена на борт крейсера “Память Азова”»[280]. В другом рапорте сообщалось: «Отношение штаба белой гвардии к русскому населению в Финляндии очень плохое, причем все русскоподданные подразделены на поляков, латышей, украинцев и великороссов. Все нападки финского штаба обращены на великороссов или “русскоподданных”, как они их называют»[281].
Среди жертв белофинского террора оказался и комиссар Б. А. Жемчужин. 8 мая его схватили на территории Свеаборгского порта, на другой день предали военному суду по обвинению в антифинской агитации и расстреляли. А. П. Зеленой протестовал перед Финляндским сенатом – высшим государственным органом страны, но безрезультатно. Очевидно, что расстрел Б. А. Жемчужина был грубейшим нарушением общепринятых норм взаимоотношений между государствами, но у Советской России не оказалось в этой ситуации рычагов воздействия на белофинское правительство. На протест А. П. Зеленого контр-адмирал Людольф Ведекинд фон Услар (1867–1939), сменивший А. Мойрера в качестве командующего немецкими морскими силами в Финляндии, цинично ответил: «комиссар Жемчужин приговорен одним из финских военных судов к смертной казни, каковая и совершена над ним 9 мая. Имеющаяся у меня выборка из актов указывает, что Жемчужин уличен в заблуждении (так! –
Еще одна проблема заключалась в том, что еще в конце 1917 г. был создан Народный военно-промышленный комитет (Вопром), целью которого было спасение имущества морского ведомства в Петрограде, Кронштадте и других местах в случае их захвата немцами путем передачи имущества специальной организации – Морскому отделу Центропрома, которая носила «частно-общественный правовой характер»[284], формально являясь кооперативной организацией[285]. По существовавшим в то время международным нормам частное имущество не могло быть объявлено военным трофеем. В Финляндии представителем Народно-промышленного комитета был контр-адмирал Ю. К. Старк. В рамках этой организации была создана «Трудовая артель работающих по делу траления мин» (Тралартель), которая должна была на коммерческих началах заниматься ликвидацией минных заграждений. Все береговое имущество флота, а также большое число тральщиков были формально выведены из состава военного флота, переданы Тралартели и подняли торговый флаг[286]. Но по Гангэудскому соглашению неприкосновенными должны были остаться лишь корабли под военным флагом, а коммерческие суда были в большинстве своем захвачены финнами, заявлявшими, что они имеют полное право на национализацию имущества на своей территории. Не избежали этой участи и тральщики Тралартели, с которых была грубо изгнана русская команда[287].
И все же большинство боевых кораблей флота смогло уйти из Гельсингфорса. А. М. Щастный сыграл важную роль в организации легендарного Ледового похода Балтийского флота. Как охарактеризовал его один из участников, «великий, небывалый переход в истории народов и нашей России в частности; грустное и печальное зрелище»[288]. Положение флота осложнил захват финнами почти всех ледоколов. Два лучших ледокола были потеряны первыми: «Тармо» был захвачен 21 марта, а «Волынец» (бывший «Царь Михаил Федорович») – 23 (по другим данным, 29) марта 1918 г. Ходили слухи, что они были захвачены собственными командами, перешедшими на сторону немцев, хотя достоверно известно, что захватившие их финны не входили в состав экипажа, а проникли на суда под видом пассажиров. Действия захватчиков поддержали лишь немногие члены команд ледоколов[289]. Еще один мощный ледокол – «Сампо» был захвачен еще в январе. В распоряжении Балтийского флота остался единственный мощный ледокол «Ермак», который находился в Кронштадте и не мог пройти в Гельсингфорс из-за обстрела с острова Лавенсари 29 марта 1918 г., а затем с ледокола «Тармо» 31 марта. Это вынудило «Ермак» вернуться в Кронштадт. Попытка пройти в Гельсингфорс под прикрытием крейсера «Баян» не удалась. Лишь 5 апреля «Ермак» смог выйти в Гельсингфорс под прикрытием броненосного крейсера «Рюрик»[290].
0 движении третьего эшелона, с которым шел А. М. Щастный, вспоминал старший лейтенант Николай Николаевич Струйский (1885–1935): «Первая партия мелких судов, имея в голове ледокол, отправилась с флагманским штурманом [Н. Н.] Крыжановским в Кронштадт, а я был вызван в штаб флота и назначен флагманским штурманом вместо него, так как [Н. Н.] Крыжановский получил новое назначение. Это было 8-10 апреля. Передо мной стояла задача вывода более сотни судов шхерами без единой вехи и со слабыми ледокольными средствами. Первая партия с [Н. Н.] Крыжановским пошла 18-ти футовым фарватером, почему и суда, сидевшие глубже 18 футов, были обречены на оставление в руках белофиннов. Среди этих судов были: яхты “Штандарт” и “Полярная звезда”, на которых размещался Центробалт, мастерская “Ангара” и посыльное судно “Кречет” со штабом командующего. После переговоров с Центробалтом мной была выяснена возможность вывода и этих судов, но другим фарватером, которым не пользовались из-за его трудности и малой обследованности. Однако операция удалась. Я шел на головном “Кречете”, и за нами [шли] вышеперечисленные суда, на которые удалось для проводки найти сведущих людей. Переход всей массы судов сопровождался большими трудностями и совершен был в 10–12 суток. В результате было выведено из Гельсингфорса около 160 судов без потерь и лишь с некоторыми повреждениями из-за передвижки льдов»[291].
Сохранилась фотография, запечатлевшая А. М. Щастного на мостике флагманского «Кречета» во время Ледового перехода. На одном из экземпляров этого фото, хранящегося в Центральном военно-морском музее, можно прочитать надпись, сделанную командиром «Кречета» старшим лейтенантом Владимиром Николаевичем Янковичем (1888–1965): «Идем освобождать караван в 15 кораблей: 4 [сторожевых корабля типа] “Копчика”, [транспорт] “Альфа” с [эсминцем] “Бурным” [на буксире], [транспорт] “Невод” с [транспортом] “Якорем” [на буксире], [транспорт] “Припять”, [транспорт] “Ловать”, [транспорт] “Волга” с [эсминцем “Капитаном] Изыльметьевым” [на буксире], [транспорт] “Рцы” с [эсминцем] “Финном” [на буксире]. 16 апреля 1918 г. 10–11 ч[асов]. Весь поход на мостике. Начальник] морск[их] сил А. М. Щастный и командир “Кречета” В. Янкович».
У кораблей, как и у людей, бывают удивительные биографии. Посыльное судно «Кречет», флагман Балтийского флота, стало сценой, на которой развертывались многие события политической биографии А. М. Щастного. Поэтому оно достойно нескольких слов. «Кречет» был построен в 1889 г. в Англии как товарно-пассажирский пароход под именем «Polaris» и принадлежал финскому судовладельцу. Он был довольно большим – грузоподъемность 2,2 тыс. регистровых тонн, скорость 13,5 узла. Пароход имел ледовый класс, позволявший движение в битом льду – это очень пригодилось в Ледовом походе.
В мае 1915 г. пароход был мобилизован в качестве транспорта и получил название «У», которое читалось названием буквы по военно-морскому своду сигналов – «Ухо». В августе 1915 г. его переклассифицировали в посыльное судно и дали имя «Кречет». На нем было достаточно кают для размещения штаба флота – пароход был рассчитан на 265 пассажиров, из них 80 располагались в комфортных каютах 1-го класса. После Ледового похода в ответ на конфискацию финнами русских торговых судов «Кречет» был объявлен собственностью Советской России.
Штаб Балтийского флота оставался на «Кречете» и во время Гражданской войны. Лишь в 1926 г. корабль был исключен из состава РККФ и передан Совторгфлоту. В межвоенный период «Кречет» служил на Черном море (1927–1931 гг.), затем оказался на Дальнем Востоке, был приписан к Владивостокскому порту. Летом 1941 г. он был отправлен в Гонконг на капитальный ремонт – видимо, предполагалось, что англичане смогут хорошо отремонтировать судно своей постройки. В декабре 1941 г. пароход оказался на линии противостояния англичан и японских войск, осадивших город. 14 декабря японская артиллерия с близкого расстояния прямой наводкой обстреляла «Кречет». После нескольких десятков прямых попаданий снарядов судно загорелось и затонуло. Экипаж благополучно перебрался на своих плавсредствах на берег. После взятия Гонконга японцами экипаж смог вернуться на родину лишь в начале 1943 г. По поводу гибели «Кречета» советское правительство заявило Японии протест. В конце 40-х гг. при расчистке акватории Гонконга пароход подняли и разделали на металл[292].
Возвращаясь к Ледовому походу: не принижая роли А. М. Щастного и офицеров, следует подчеркнуть, что Ледовый поход не мог бы состояться без доброй воли матросов. Важно, что если старая сухопутная армия к этому времени уже не существовала, то матросы сохранили достаточно хорошую способность к самоорганизации и мобилизации в критических обстоятельствах. Если бы матросы пали духом, им проще было бы уехать из Гельсингфорса по суше, что было возможно до 8–9 апреля, поскольку сохранялось железнодорожное сообщение с Петроградом. Однако этот путь выбрало меньшинство. Команды третьего эшелона флота предпочли совершить исключительное усилие и довели свои корабли до Кронштадта. Переход в таких сложных ледовых условиях, при недостатке ледоколов, ранее считался невозможным.
Как матросы, так и офицеры вели себя по-разному. Так, капитан 2 ранга Георгий Михайлович Палицын (1879–1919), командир 2-го дивизиона подводных лодок, отказался вести свой дивизион из Гельсингфорса в Петроград, оскорбив при этом начальника Дивизии подводных лодок капитана 2 ранга Василия Федотовича Дудкина (1881–1925). Однако Г. М. Палицын не остался в Финляндии, а приехал поездом в Петроград, явился в дивизион и заявил, что он продолжает быть его командиром, отказавшись сдавать дела вновь назначенному командиру дивизиона капитану 2 ранга Константину Евгеньевичу Введенскому (1885 – после 1927)[293]. Однако большинство офицеров осталось на кораблях и внесло свою лепту в спасение флота.
В результате от захвата немцами и финнами было спасено 236 кораблей и судов, включая 6 линкоров, 5 крейсеров, 59 эсминцев, 12 подводных лодок. Из них 3 линкора и 11 эсминцев позднее внесли свой вклад в победу в Великой Отечественной войне.
Переход был завершен ко 2 мая. Этот эпизод биографии А. М. Щастного положительно оценивался всеми авторами независимо от их политической ориентации. Даже в том случае, когда фамилия самого А. М. Щастного вовсе не упоминалась, а руководство переходом приписывалось Центробалту (уже не существовавшему), сам Ледовый переход признавался подвигом[294].
Время было такое, что спасшийся от гибели флот встречали без фанфар. «Петроградская Правда» сухо отметила: «Кронштадт, 22 апреля. Под флагом начальника морских сил прибыли из Биорке 67 судов русского флота в полной исправности. В числе этих судов находятся линейные корабли, крейсера, эскадренные миноносцы, подводные лодки, тральщики, заградители, сторожевые суда, вспомогательные суда, транспорты, пароходы, буксиры, катера, ледоколы и шкуны»[295].
С декабря 1917 по март 1918 г. матросский состав Балтийского флота значительно изменился. К началу марта с флота были официально демобилизованы моряки срока службы 1910 г. и старше, а флот был переведен на вольный найм[296]. Значительное число моряков, активно поддерживавших Октябрьскую революцию и Советскую власть, добровольно ушло с флота в составе бесчисленных матросских отрядов, направившихся во все концы страны для поддержания завоеваний революции. Численность личного состава Балтийского флота сократилась с ноября 1917 по июнь 1918 г. с 80 до 15 тыс. человек[297], причем основное сокращение пришлось на период до Ледового похода. Таким образом, с флота ушли самые активные сторонники большевиков и наиболее недовольные своим положением матросы, призванные из запаса в начале Первой мировой войны. Оставшийся личный состав был значительно более склонен к сотрудничеству с офицерами, чем раньше.
Немаловажным фактором удержания личного состава на флоте стало значительно увеличившееся жалованье. Увеличение происходило в несколько приемов в феврале – мае 1918 г., при этом каждый раз повышение происходило задним числом – с начала февраля. Таким образом, после каждого увеличения жалованья моряки получали значительную доплату за истекший с начала февраля период. Особенно почувствовали это низкооплачиваемые категории, прежде всего матросы. Достаточно сказать, что молодые матросы (низшая категория) получали 300 руб. в месяц, что в довоенных ценах составляло не менее 35 руб. ежемесячно – в полтора раза больше средней довоенной зарплаты русского рабочего! Самые высокооплачиваемые матросы получали до 535 руб. ежемесячно (ок. 65 руб. в довоенных ценах). Но и офицеры не были обделены. Они получали от 600 до 950 руб. (75-120 руб. в довоенных ценах), что было заметно ниже их окладов в довоенное время, но больше, чем они получали в 1917 г., поскольку старые оклады «съела» инфляция[298]. Кроме того, действовал ряд надбавок и доплат. Например, лейтенант А. П. Белобров вспоминал, что после Ледового похода получил (за первую половину 1918 г.) сразу 5500 руб.[299]
Даже на процессе А. М. Щастного нарком по морским делам Л. Д. Троцкий начал свою обвинительную речь с высокой оценки Ледового похода: «Щастный обратил на себя внимание руководящих советских кругов тем, что очень удачно совершил операцию вывода Балтийского флота из Гельсингфорса перед занятием его немцами и белогвардейцами. Флот был в целости приведен им в Кронштадт»[300].
После похода флотское офицерство почти боготворило А. М. Щастного. В. А. Белли писал: «Хочу лишь с особой силой подчеркнуть роль в этом переходе А. М. Щастного. С присущей ему энергией он лично руководил движением отряда кораблей, провел вместе с М. А. Петровым большое время на мостике “Кречета”, непосредственно давая указания об оказании помощи тому или иному малому кораблю, в том числе и самим “Кречетом”, который был ледорезным пароходом. Немало труда положил А. М. Щастный и на подготовку кораблей, особенно малых, к уходу из Гельсингфорса. Всюду не хватало ни офицеров, ни матросов…. Надо было иметь много мужества и умения личного состава, особенно малых кораблей, в сущности, совершенно беспомощных среди льдов, да еще с их тонкой бортовой обшивкой, которую любая льдина могла легко пробить. Но победа была одержана. Корабли были спасены от захвата»[301]. Отметим, что В. А. Белли проделал Ледовый поход как раз на «Кречете».
Подчеркивая роль личности А. М. Щастного, обратим внимание на то, что в сентябре 1918 г., когда в Баку вошли турки, аналогичной А. М. Щастному фигуры не нашлось и суда Каспийской флотилии достались туркам и азербайджанцам, хотя возможность ухода была не только в Астрахань (занятую советскими силами), но и в оккупированный британцами Энзели, и в Красноводск, уже контролировавшийся правоэсеровским Закаспийским временным правительством.
Поделиться книгой: