На Диком Западе. Том 3

При страстных словах молодого человека загорелое лицо Натана стало бледно, как мрамор, и рука его задрожала в руке капитана. Он отчужденно посмотрел на него и в волнении, сквозь зубы пробормотал:

— Друг, тебе дела нет, как бы я поступил в таком случае. Я человек, как и ты, и у меня, как и у тебя, есть совесть. Если ты хочешь сражаться — сражайся, и пусть твое решение останется делом твоей совести. Если ты хочешь защищать свою сестру и если у тебя есть призвание к борьбе, делай все, что можешь своим ружьем, ножом или томагавком! Убивай, поражай, наноси раны — словом, как хочешь. Если совесть твоя не упрекает тебя, то и я не стану тебя упрекать. Но что касается меня, то оставь меня в покое. У меня нет ни жены, ни ребенка, и если ты обойдешь весь свет, то нигде не найдешь ни одного человека, который был бы моим другом или родственником.

— Но я спрашиваю вас, как бы вы сейчас поступили, будь у вас жена или ребенок?..

— Да нет же у меня ни жены, ни детей! — прервал Натан вспылив. — Зачем говоришь ты о них, друг? Оставь мертвых в покое, их голос не достигает более моего слуха. Думай о своей собственной крови и делай все, что можешь, чтобы сохранить ее!

— Я, конечно, стал бы защищаться и в том случае, если бы даже не рассчитывал на вашу поддержку, — возразил Роланд. — Я чувствую, как кровь закипает во мне, когда я вижу этих крадущихся тварей и думаю о том, с какой целью следуют они за нами по пятам. Я отдал бы целый год жизни за то, чтобы обмануть их!

— Ты сумеешь, по крайней мере, помешать их злому умыслу, если доверишься людям, которые сопровождают тебя, — сказал Натан. — Конечно, — прибавил он, — мы должны быть готовы к кровавой встрече, потому что краснокожие сошли с тропинки и идут на нас.

— Они останавливаются! — воскликнул Роланд поспешно. — Они оглядываются… Они потеряли след… И вот — они идут… Натан, если ты не можешь сражаться, то можешь дать, по крайней мере, дельный совет. Скажи же, что должен я делать сейчас?

— Друг, я не в состоянии сказать тебе, что ты должен делать; но то, что сделал бы на твоем месте безбожный воинствующий кентуккиец, я могу сообщить тебе. Он бросился бы в чащу, где спрятал женщин, и укрылся бы за стволами деревьев со своими товарищами; а если бы шавнии оказались настолько безумны, чтобы приблизиться, он выстрелил бы по ним из трех ружей, напугал бы их этим, а может быть, и уложил бы добрую половину из них на месте, а потом…

— А потом, — подхватил Роланд с жаром, — потом он сел бы на лошадь и добил остальных саблей и из пистолетов.

— Нет, этого бы он не сделал из опасения, что пуля индейца прострелит ему череп, едва только он высунет голову из-за ствола, — возразил Натан. — Нет, кентуккиец взял бы свои пистолеты и выстрелил бы из них по индейцам, чтобы они решили, будто их врагов столько, сколько огнестрельных орудий. И если бы они после такого залпа не обратились в бегство, они оказались бы самыми безмозглыми существами на свете.

— Право! — воскликнул Роланд. — Великолепный совет!.. Я последую ему!

— Совет, друг? — смутился Натан. — Я вовсе не советую, только рассказываю тебе, что предпринял бы кентуккиец в твоем положении. Кентуккиец не только считает дозволенным, но считает даже своей обязанностью убивать индейцев, где бы он их ни обнаружил.

— Господи, если бы только один такой кентуккиец оказался около меня! — вздохнул Роланд. — Но сожаления ничему не помогут — я должен сам сделать, что смогу!

— Именно так! — сказал Натан, оценивший решительность молодого воина. — У тебя своя совесть, и если ты намерен сражаться с индейцами из засады, то я не стану порицать тебя или склонять к миру. Если ты можешь всецело положиться на твоих спутников, то сумеешь задать краснокожим жаркую баню.

— Эх, — сокрушенно покачал головой Роланд, — вот именно в этом-то наша слабость. Я опасаюсь, что Парден Фертиг трус, а старый Цезарь не лучше его. Они будут сражаться только тогда, когда их к этому побудит полное отчаяние.

— Тогда, — сказал с досадою грубым голосом Натан, — тогда с твоей стороны было безумием соваться в лес в таком обществе. Ну, все равно! Я вижу, что ты здесь беспомощен, как дитя, и я с моим Питом должны сделать для тебя все, что сможем. Счастье еще, что ты, по крайней мере, можешь бежать, так как из сражения ничего не выйдет, а для твоих девушек будет всего лучше, если ты покинешь эти леса с Миром!

Индейцы между тем снова нашли потерянный след и сообщили друг другу об этом знаком, не издав притом ни малейшего звука. Теперь они вновь стали приближаться, следуя один за другим; но направились к отдаленной части холма, где раньше находились Роланд и его спутники.

Натан тотчас заметил это и прошептал:

— Теперь спустись к твоим спутникам, и как только увидишь мой знак, веди их смело через холм, не мешкая, друг, а не то ядовитые твари увидят тебя, и несдобровать вам всем.

Роланд, который видел, что стычка с индейцами при подобных обстоятельствах была бы чистейшей глупостью, молча повиновался. Только он присоединился к своим спутникам, как тотчас же увидел, что не ошибся относительно негра и Фертига: оба явно были в страхе и отчаянии.

— Мы вынуждены бежать, — сказал Роланд Эдит, с презрением взглянув на мужчин. — Еще несколько минут терпения и глубокого молчания! Наша безопасность висит на волоске!

Конечно, все затаились, и Роланд с нетерпением ждал знака Натана. Наконец, тот подал знак, и уже через минуту путешественники оказались по ту сторону холма в лесу, предоставив обманутым преследователям гнаться за ними.

— Теперь, друг, — сказал Натан, подходя к Роланду, — краснокожие позади нас. Мы там их и оставим. Но если ты хочешь, чтобы бегство удалось, гони твоих лошадей во всю прыть, чтобы мы оказались у переправы засветло. Слышишь? — прибавил он после краткого молчания, прерванного заунывным воем, донесшимся из лесу, с той стороны холма. — Не говорил ли ты, что натолкнулся в лесу на убитого индейца?

— Конечно! Мы нашли страшно изуродованный труп с известным знаком Дшиббенёнозе!

— Ну, так я могу сообщить тебе, друг, кое-что утешительное для твоих дам, — сказал Натан. — Эти пятеро индейцев нашли мертвеца, и он, несомненно, являлся одним из их разведчиков… Говорят, они в таких случаях всегда отказываются от своих мерзких намерений, так что нам теперь совершенно нечего опасаться их преследования. Следуй же за мною смело, друг! Если я и маленький Пит можем что-либо сделать, то на этот раз с твоими дамами не случится никакой беды.

Натан быстро повел путешественников из открытого леса в лабиринт низкого кустарника и болот по тропинкам, которые, казалось, скорее были проложены волками и медведями, чем людьми. Ночь надвигалась быстро, слышались отдаленные раскаты грома, предвещавшие грозу. Роланд тревожился, как бы Натан не сбился с пути, хотя квакер великолепно знал лес. Настала ночь, а проводник все шагал вперед с такой же уверенностью и с тем же проворством, выказывая полнейшее пренебрежение ко всем опасностям и препятствиям, встречавшимся на их пути, и доказывая не однажды, что далеко вокруг не было ни одного уголка, которого он не знал бы так же хорошо, как карманы своей кожаной куртки.

— Когда я в первый раз пришел в этот край, — рассказывал квакер, — построил я себе небольшую хижину. Но индейцы сожгли ее и, если бы Пит вовремя не предупредил меня, я без сомнения, сгорел бы вместе с нею. Не беспокойся нисколько, друг! Я проведу тебя через весь этот тростник и кустарник, и ты не успеешь опомниться, как окажешься около переправы и догонишь своих товарищей.

Эти слова успокоительно подействовали на слушателей. Лес стал несколько реже. Роланд подъехал ближе к Натану, чтобы расспросить подробнее о его прошлом: квакер оказал и все еще продолжал оказывать ему такие важные услуги. Натан же не выражал большой охоты отвечать на его вопросы, и Роланду удалось у него узнать не слишком много.

Как только Натан прибыл в Кентукки, то, подобно другим одиноким переселенцам, построил себе хижину, из которой время от времени воинственные шавнии выгоняли его, причем он подвергался различным опасностям. Преследования, которые мирный квакер терпел от своих воинственных и нетерпимых соседей, вынудили его отступить глубже в лес, где он пробавлялся охотой. Больше он решительно ничего не желал рассказывать о своей прежней жизни и так искусно избегал расспросов Роланда, что тот прекратил их.

Тем временем лес стал редеть; вместо свода из листьев над головами путешественников проглянуло небо, и перед ними показалась глубокая лощина, откуда раздавался глухой шум стремительного потока.

Глава VII

Развалины

Рев шумевшего потока, звучавший все сильнее и сильнее по мере того, как Натан приближался с путешественниками к броду, тревожил их.

— Не бойтесь, — успокаивал заметивший это Натан. — Один затаившийся шавний гораздо опаснее двадцати бурных лесных ручьев. Переправа хороша, друг Роланд, и если вода даже несколько и смочит одежду твоей молодой спутницы, то вспомни только, что томагавки дикарей оставляют гораздо более безобразные пятна.

— Замолчите вы, старый чудак! — промолвил Фертиг. — Я не боюсь воды, потому что моя лошадь плавает как утка.

— Хорошо, друг, коли так, я сяду позади тебя, если ты мне позволишь, — сказал Натан.

Фертиг не возразил проводнику, и только Натан хотел вскочить на лошадь, как маленький Пит начал царапать пятки своему хозяину и старался, слегка повизгивая, обратить на себя его внимание. По крайней мере, Роланд так истолковал поведение песика. Каково же было его изумление, когда Натан, поспешно вынув ногу из стремени, соскочил на землю и стал оглядываться вокруг с выражением сильной озабоченности.

— Пит, — сказал квакер, — твои глаза хуже твоего носа. Ты не хочешь, чтобы бедные женщины были убиты!

— Что случилось? — спросил Роланд. — Что вы там толкуете об убийстве, Натан?

— Говори тише и взгляни на противоположный берег реки, друг. Разве ты не замечаешь света между скалами?

— Вижу. Это как будто блуждающий огонек!

— Нет, друг, это головня в руках сторожевого шавния! — сказал Натан серьезно. — Посмотри, друг, он раздувает огонь; ты увидишь, как тотчас же осветится берег.

Слова Натана оправдались. Свет, вначале слабый, все разгорался, пока не разросся в большое пламя, осветившее скалы, реку и даже лица путешественников. При этом можно было видеть темную фигуру человека, который был занят тем, что подбрасывал сучья в костер. Нельзя было угадать, сколько товарищей его притаилось тут же, в соседних кустах.

Путешественники пришли, конечно, в крайнее волнение, потому что они ясно убедились, что оба брода оказались захвачены, и что последняя надежда на спасение угасла.

Роланд настаивал на том, чтобы немедленно переправиться на ту сторону, несмотря на индейцев: он рассчитывал, что рев потока заглушит шум переправы.

— А если они нас даже и заметят, — прибавил он, — мы угостим их дружным залпом и воспользуемся их смятением, чтобы спастись бегством. Натан, позаботьтесь о женщинах, а вы, Фертиг и Цезарь, следуйте за мною и делайте то, что я сам буду делать.

— В самом деле, друг, — сказал Натан спокойно, но с видимым удовольствием, — ты мужественный молодой человек, но человек благоразумный лишь до тех пор, пока не столкнешься с опасностью. Друг, твой план невыполним: нас заметят раньше, чем мы достигнем того берега. Конечно, в нас будут стрелять: ты видишь, как огонь освещает воду. И я был бы очень огорчен, если женщины будут при этом ранены. Нет, нет, мы должны избежать встречи с индейцами.

— Но куда мы денемся? — спросил Роланд печально.

— Мы отправимся в безопасный и спокойный уголок, — заявил Натан. — Это недалеко отсюда. Там мы можем без боязни переждать и подыскать место для переправы на берегу, где нет индейцев.

— Так не будем мешкать ни минуты, хотя я не могу понять, где мы в этих ужасных лесах найдем безопасный и спокойный, как ты утверждаешь, уголок!

— И все-таки в лесу есть такое место, по крайней мере, для мертвых, — возразил Натан тихим и дрожащим голосом, снова подводя своих друзей к берегу. — Девять невинно убиенных покоятся там последним сном — отец и мать, бабушка и шестеро детей. Да, да, очень немногие решаются ночью проходить мимо несчастных жертв, потому что есть предание, будто они встают в полночь и с жалобными стонами обходят свое прежнее жилище. При всем том это надежное убежище для людей, находящихся в беде. Я и маленький Пит часто спали под развалившейся крышею, не боясь ни привидений, ни индейцев, хотя мы часто слышали под деревьями жалобные звуки. Да, это печальное и убогое место, но оно послужит укрытием для нас до тех пор, пока мы попозднее не переберемся через поток.

Эти слова напомнили Роланду историю Асбернов, рассказанную полковником Бруце. Их семья была истреблена индейцами в своих владениях. Поэтому Роланд не очень хотел отправиться со своими спутниками в избранное Натаном убежище. Но дело шло о безопасности его сестры и Телии, а потому он, не размышляя дольше, не удерживал своего проводника, а торопил его отправиться к разоренному и одиноко стоявшему строению.

Через несколько минут путешественники снова ехали по берегу и в последний раз оглянулись на брод и на огонь, который так своевременно предостерег их от угрожавшей опасности. Вскоре заросшая глухая тропинка вывела их на полянку, которая когда-то была обработана и занимала довольно большую площадь. На всем ее пространстве виднелись стволы старых деревьев, безжизненные, мрачно поднимавшиеся в темноте к небу и представлявшие печальное зрелище. Глубокое одиночество леса, поздний час, мрачный вид покрытого облаками неба, порывы ветра, проносившиеся по лесу, наступившая вдруг за ними гробовая тишина, отдаленные раскаты грома, повторявшиеся в горах, а более всего воспоминание о трагическом происшествии, заставлявшее обходить заброшенное жилище, — все это придавало зрелищу пустынный и мрачный характер.

Когда путешественники выехали на поляну, случилось одно из тех обстоятельств, которые часто наполняют посетителей таких мест ужасом. Ветер смолк, ни один лист не шевелился; воздух, казалось, был неподвижен целую минуту. И вдруг на глазах у путешественников стройный величественный ствол дерева, наклонившись, медленно рассек воздух и упал на землю с треском, подобным треску выстрела. Падение дерева особенно встревожило женщин. Эдит сочла это событие за дурное предзнаменование. Невольно пробудило оно в маленьком Пите и его хозяине грустные воспоминания. Первый, подойдя к дереву, стал его обнюхивать и потихоньку визжать, Натан тотчас сказал:

— Да, Пит, ты хорошо помнишь все, хотя пять лет — огромный промежуток времени для твоей маленькой головы. Именно под этим деревом убили они старую бабушку и разбили голову беспомощному ребенку. Поистине, это было зрелище, которое потрясло меня до глубины души.

— Как, — воскликнул Роланд, стоявший рядом с Натаном, — вы присутствовали при этом кровопролитии?

— Ах, друг! — вздохнул Натан. — Это было не первое и не последнее кровопролитие, при котором я вынужден был присутствовать. Я в то время жил в хижине, немного подальше от реки, и эти несчастные Асберны были моими соседями. Они относились ко мне не так, как бы следовало относиться соседям: напротив, смотрели на меня, в силу моей веры, неблагосклонно и часто с насмешкою и недоброжелательством отгоняли меня от своего порога. Несмотря на это, они все-таки иногда пускали меня к себе в дом ради своих маленьких детей, и когда я однажды увидел в лесу следы отряда индейцев и заметил, что они направлены к моему маленькому домику, то решил, что пока они поджигают мою хижину, я поспею пойти к Асберну и предостеречь его, чтобы он мог бежать со своими детьми и со своим скотом, пока еще есть время, в ближайшую крепость, которая состоит, как ты сам знаешь, под начальством полковника Бруце. Так я и поступил. Но они не поверили моему сообщению и осмеяли меня. Уж и тогда многие были недовольны тем, что совесть моя не дозволяет мне убивать индейцев, как убивают они. И тогда они не послушались меня и прогнали от своих дверей. Когда я увидал, что эти белые люди были будто околдованы и непременно желали своей погибели, побежал я как мог скорее к полковнику Бруце, рассказал ему все и посоветовал ему тотчас же отправиться с сильным конным отрядом к тому месту, чтобы прогнать индейцев. Но в крепости меня приняли не лучше, а пожалуй, даже и хуже, чем у Асбернов. Я пришел в отчаяние и решил уйти в леса и спрятаться, и больше не возвращаться к реке, чтобы не видеть кровопролития. Не мог я присутствовать при убийстве бедных женщин и детей, а помешать этому убийству я не был в состоянии. Все-таки мне пришло в голову, что если индейцы не найдут меня в моей хижине, то спрячутся где-нибудь вблизи, будут ждать моего возвращения и таким образом отложат нападение на жилище моего соседа, что дало бы мне время еще раз побывать там и предостеречь его от опасности. Эта мысль так крепко засела у меня в голове, что я собрался и, взяв с собой маленького Пита, побежал сюда. Когда мы пришли на это поле, Пит почуял, что индейцы уже находятся неподалеку. Ты не знаешь маленького Пита, друг! Он замечательно чутко умеет выслеживать индейцев. Вот и теперь: слышишь, как он повизгивает и обнюхивает траву? Если бы я не был уверен, что он вспоминает теперь это кровавое место и злодеяние, которое когда-то произошло здесь, то по его визгу предположил бы, что где-нибудь поблизости находятся шавнии. Так и тогда: едва я успел спрятаться в маис, который в то время произрастал здесь, как услышал душераздирающий, пронзительный вопль, которым кровожадные существа, окружив дом, будили испуганных обитателей… Я не хочу раздирать сердце рассказом о том, что я видел и слышал тогда. Кошмарное и странное было зрелище! Никто поначалу не двигался с места; даже животные, казалось, находились под влиянием какого-то волшебства, и даже дворовая собака спала так крепко, что враги наносили хворосту и сухих листьев в сени и зажгли его раньше, чем кто-либо догадался об опасности. Только тогда, когда пламя пробилось отовсюду, раздался воинственный клич, и когда спавшие открыли глаза, они увидели вокруг себя только шавниев, прыгавших у пламени. Тогда, — продолжал Натан, и голос его дрогнул, и он стал говорить тише, так что только Роланд один мог слышать его, — тогда, друг, мужчины, женщины, девушки выскочили из дому, — винтовки стали стрелять, томагавки звенели, ножи блестели, а крики и рев были так ужасны, что сердце леденело, слыша их… Да, резня была ужасна… О! Ты не знаешь, что приходится видеть тем, кто проводит жизнь в соседстве с владениями индейцев. В то время, как они убивали сильнейших, я видел, как слабейшие из всех, — бабушка с младшим ребенком в руках, — бросились бежать, чтобы укрыться в маисе, но успели добежать вот до этого дерева, которое только что свалилось, как будто хотело напомнить мне про то событие. Я видел, как индеец догнал ее и уложил на месте ударом томагавка, потом выхватил ребенка из рук умиравшей женщины и раздробил его череп тем же окровавленным топором…

— А вы, — воскликнул Роланд, грубо схватив рассказчика за ворот, потому что хладнокровие Натана привело его в ярость, — несчастное создание, вы стояли тут же и дозволили умертвить ребенка?

— Друг, — кротко сказал Натан, немного озадаченный неожиданным нападением, — не будь несправедлив! Если бы мне даже было так же легко, как и тебе, проливать кровь, то я все-таки никак не мог бы спасти бедного ребенка, потому что у меня не было винтовки, я был безоружен. Я забыл сказать тебе, что полковник Бруце, когда я ему рассказал о дикарях, отнял у меня ружье, назвал меня бабой и прогнал из крепости безоружным. Конечно, он был неправ, отняв у меня оружие, которым я добывал себе пропитание, и тем более был он неправ, что это стоило жизни ребенку, потому что когда я стоял в маисе и видел громадного индейца и то, как он поднял топор на ребенка, — я не дал бы ему совершить злодеяние, если бы только у меня в руке было оружие, хотя и сам до сих пор не знаю, что бы я предпринял тогда!

— Я так и думал! — сказал Роланд, отпуская Натана. — Ни одно человеческое существо, даже самая трусливая баба, не могло бы, держа оружие в руках, не употребить его в дело при таких обстоятельствах. Но вы, наверное, хоть что-нибудь да сделали?

— Друг, — сказал кротко квакер, — я сделал то, что мог сделать, но что же я мог сделать? Я был потрясен до глубины души этим зрелищем, выхватил ребенка из рук этого человека и побежал в лес, надеясь, что дитя, как бы оно ни было тяжело ранено, может еще быть спасено. Но не успел я пробежать и мили, как ребенок умер у меня на руках. Я с головы до ног был облит его кровью. Это стало живым укором для полковника Бруце, который приехал со своими людьми к переправе, чтобы проверить мой рассказ. Когда я ушел из крепости, он не мог, как он позже рассказывал, найти себе покоя, потому что ему все-таки приходило в голову, что я, может быть, все-таки сказал правду. И вскоре он убедился, что я был прав: в жилище Асбернов он не нашел ничего, кроме трупов и обгорелого строения. Оно было построено из сырого леса и не могло совершенно сгореть. Никто из всей семьи не уцелел.

— А отомстили за них? — спросил Роланд мрачно.

— Да, из четырнадцати убийц одиннадцать погибли еще до рассвета: преследователи настигли их там, где они разложили свои костры. Что касается трех остальных, которым удалось уйти, то о них рассказали пленные, которые возвращались от индейцев, будто бы только один возвратился к своим; остальные же погибли неизвестно как в лесу. Однако, — заметил вдруг Натан, — маленький Пит беспокоится более обыкновенного. Ему никогда не нравилось в этом месте… Я знавал людей, которые утверждали, что собака чует присутствие духов.

— По моему мнению, — сказал убежденно Роланд, — он учуял отряд индейцев, а не каких-то духов.

— Весьма возможно, — согласился Натан, — индейцы проходили сегодня по этому полю: лес полон ими, и, вероятно, некоторые из них пробрались сюда, чтобы полюбоваться на развалины, где их собратьями в одну ночь была пролита кровь девяти белых. Наверное, однако, вспомнили они при этом тех индейцев, которые поплатились своею кровью за кровь невинных жертв… Нет, друг, У моего Пита, как у людей, есть свои склонности и предубеждения, и он обычно с ужасом приближается к этому месту, как и я сам. Потому-то я и бываю здесь только тогда, когда меня к тому вынуждает необходимость. Но если ты встревожен, то я войду раньше тебя в развалины, которые ты видишь там, на краю обрыва.

— Нет, не нужно, — возразил Роланд, увидев совсем рядом хижину, к которой они направлялись.

Капитан убедился, что неудовольствие Пита прошло, и успокоился. Однако он нашел необходимым лично осмотреть развалины, чтобы убедиться в их прочности, так как собирался вручить им судьбу существа, которое любил более всего на свете. Строение представляло собой бревенчатый сруб и стояло на краю глубокого ущелья, в котором бурно шумела река. Сруб разделялся на два флигеля небольшими сенями; но оба они находились под одной крышей.

Как бы мало сообразительности и предосторожности ни выказали строители, судя по постигшей их судьбе, но они все-таки не преминули снабдить свое одинокое жилище теми предохранительными сооружениями, которые всюду встречались в этой стране: ряд изгородей, которые были построены, может быть, неумело и непрочно, но достаточно отвечали своей цели, так как окружали хижину и образовывали около нее два маленьких двора, один спереди, другой сзади, где было достаточно места для рогатого скота. Мог поместиться здесь и гарнизон в случае нападения. Загородка сзади тянулась до самого берега, который образовал здесь обрыв вышиною в 40–50 футов и не нуждался ни в каких частоколах, а спереди забор огибал часть открытой поляны. Строение теперь обрушилось и имело унылый вид. Частокол, главным образом спереди, где колья были вытащены краснокожими из земли и, по-видимому, сгнили, был большей частью разрушен; а правый флигель, который всего больше пострадал от огня, представлял из себя только черную массу бревен. Единственной частью здания, сколько-нибудь уцелевшей, был левый флигель, состоявший всего из одной комнаты; он был почти без крыши и близок к падению. Трудно было представить себе что-либо более унылое и мрачное, чем вид полусожженных развалин, а унылый рев реки внизу, который особенно громко раздавался потому, что река здесь спадала с крутого обломка скалы, придавал мрачную суровость окружающей местности.

Не без труда Натан уговорил Роланда остаться здесь на несколько часов. Он доказывал ему, что брод, по которому он хотел перебраться через реку, находится в нескольких милях отсюда, что лишь тогда можно попытаться переправиться, когда взойдет месяц или разойдутся тучи, и звезды будут освещать им дорогу, что дорога туда ведет через овраги и болота, и что поэтому нигде нельзя будет найти более спокойного места для измученных, усталых девушек и, наконец, что развалины вполне безопасны.

— Право, — заключил квакер, — я не посмел бы советовать что-нибудь опасное. Зачем предоставлять себя случайности, когда есть в лесу хоть один индеец, будь он хоть за десять миль от меня? Я стану караулить с маленьким Питом около развалин, пока твоя сестра спит; и если ты и твои спутники тоже можете не спать, тем лучше.

— Пусть будет так, — согласился Роланд.

После этого Роланд вошел в развалины с негром и зажег свечу, а потом ввел туда усталых девушек.

Натан же и Парден Фертиг отвели тем временем лошадей в овраг, где было вволю травы и воды, и откуда они не могли убежать.

Глава VIII

Осада

Вскоре на развалившемся, давно заброшенном очаге разгорелся огонь, и при свете путешественники могли рассмотреть всю суровость обстановки. Хижина слева состояла из одной комнаты, стены которой представляли собою сруб, из щелей которого давно уже вывалилась замазка, когда-то бывшая там. В некоторых местах даже просвечивали бревна, так что ветру и дождю был открыт полный доступ. Потолок обрушился под тяжестью изломанной крыши, от которой остался лишь небольшой кусок; пол из толстых досок тоже провалился, так как дерево местами сгнило и смешалось с землею, на которой оно лежало. Окон и дверей вовсе не было; но два отверстия на передней и на задней стенах и третье — большего размера, ведшеее в прежний коридор, загроможденный теперь обгорелыми бревнами, показывали, где прежде располагались дверь и окна. Другая половина хижины так развалилась, что место, где раньше была дверь, совсем нельзя было определить, и вход в нее был возможен только через заднюю стену здания. Пол тут совсем разрушился и, вероятно, был снесен водою.

Но Роланд недолго разглядывал эту мрачную картину запустения; взглянув на Эдит, он стал настоятельно упрашивать сестру хорошенько подкрепить свои силы сном. С этой целью он стал оглядываться кругом, ища подходящее место, чтобы устроить постель из листьев и мха.

— Видишь, тут уже приготовлена постель, — воскликнула она с принужденным смехом и показала на угол, где лежала куча листьев, таких зеленых и свежих, как будто только-только были сорваны. — Выходит, Натан не для того пригласил меня в это убежище, чтобы предложить мне плохое помещение или отправить меня спать без ужина. Посмотри, — прибавила девушка, заметив под листьями маленький металлический котел, а негр обнаружил еще и другой, и оба они еще пахли свежим варевом. — Посмотри-ка, Цезарь: где кухонные принадлежности, там, наверное, и еда недалеко. Держу пари, что Натан позаботился о хорошем ужине.

— Может быть, это ужин, годный только для какого-нибудь лесного жителя, — сказал Роланд, который был несколько удивлен огромным количеством посуды Натана (он не сомневался, что она принадлежала ему) и начал сам рыться концом винтовки в куче листьев, пока не наткнулся на сумку, наполненную хлебом.

«Этот Натан удивительный человек, — пробормотал он про себя. — Он уверял, будто давно не бывал в этих развалинах, тогда как, очевидно, провел здесь прошлую ночь. Кажется, он склонен окружать все свои поступки таинственностью. Но таковы уж принципы квакерской секты, к которой он принадлежит».

В то время как Роланд и девушки разыскали мнимое имущество Натана, проводник сам вошел в комнату. Черты его лица выказывали некоторую озабоченность. Верный Пит, следовавший за ним по пятам, тоже проявлял беспокойство, нюхал воздух, визжал и жался к ногам своего хозяина.

— Друзья! — проговорил он быстро. — Пит показывает слишком ясно, чтобы можно было не понять его: несчастье близко, хотя я, глупый и грешный человек, не могу сказать, где именно. Мы должны срочно покинуть развалины и искать убежища в лесах.

Эдит побледнела. При входе Натана она взяла было весело сумку с хлебом, чтобы подать ее проводнику; но вид и слова Натана заставили ее замолчать, и она замерла, удивленно и безмолвно держа в руке сумку. Как только Натан увидел сумку, он выхватил ее из рук Эдит, стал с удивлением и даже с беспокойством рассматривать ее и только тогда отвел от нее глаза, когда маленький Пит, побежавший в угол на кучу листьев, больше прежнего засуетился и стал громче повизгивать. Сумка выпала из рук Натана, когда он увидел блестящий котел, и глаза его пристально остановились на нем.

— Что случилось?.. Говорите, ради Бога! — воскликнул Роланд, который и сам начал беспокоиться. — Вы пугаетесь вашей собственной посуды.

— Моя посуда!? — воскликнул Натан и всплеснул руками с крайне смущенным видом. — Если ты захочешь убить меня, друг, то едва ли ты будешь неправ — потому что я, несчастный, слепой грешник, привел бедных женщин прямо льву в пасть — в убежище и главный лагерь индейцев, которые угрожают твоей жизни. Вставайте же, идем отсюда! Разве ты не слышишь, как Пит визжит у входа? Тише, Пит, тише! Воистину, здесь можешь ты проявить свою ловкость, странствующий Натан! Послушай, не близко ли они? Ты ничего не слышишь, друг?

— Я слышу крик совы, больше ничего, — ответил Роланд, но не мог продолжать; собака заскулила громче, и Натан шепотом воскликнул:

— Идем же, идем! Бери женщин за руку и следуй за мной!

При этих словах Натан выскочил в дверное отверстие, но его остановил зов Роланда. Он взглянул назад и увидал, что Эдит без чувств лежит на руках молодого человека.

— Я вместо тебя спасу бедное дитя! — воскликнул квакер. — Помоги другой.

Он поднял Эдит легко, как перышко, и опять поспешил к выходу, как вдруг его остановило гораздо более страшное событие. Послышался испуганный крик Цезаря, а за ним дикий, грубый горловой смех раздался у входа. Когда Роланд и Натан взглянули в ту сторону, они увидели огромного полуобнаженного индейца с винтовкой в руке; на лице его застыла свирепая ухмылка.

— Добрый день, брат, — индеец хороший друг!

Так воскликнул индеец и, дружески кивая головой, быстро вошел в хижину, а из-за плеч его сверкнули блестящие глаза, и раздался смех троих или четверых его краснокожих спутников.

— Вперед! — крикнул Натан голосом, более похожим на звук военной трубы, чем на голос робкого мирного человека.

Он опустил Эдит на пол и показал пример нападения, бросившись краснокожему на грудь. Оба повалились через порог, и Роланд, отчаянным прыжком подскочив к ним, растянулся во весь рост в проходе, избегнув этим верной смерти, потому что в эту самую минуту на расстоянии трех шагов раздались выстрелы из трех винтовок.

— Брат! — ревел дикарь, и пена текла с его губ. — Брат! — повторял он, радуясь своей победе, и сжимал еще крепче руками тело молодого человека. — Я сниму скальп, я — шавний!..

С этими словами индеец соскочил с порога, где началась борьба, утащил Роланда и, казалось, хотел взять его в плен.

Хотя Роланд чувствовал себя в руках человека, обладавшего большей физической силой, чем он сам, но решимость его и энергия спасли его от участи, которая была бы настолько же страшна, насколько позорна. Капитан собрал все силы, и в ту минуту, когда индеец соскочил с порога на скалу, он резко толкнул его. Оба повалились на землю, потом вскочили на ноги и схватились за оружие. Пистолетов, которые миролюбивый Натан из предосторожности взял с собой в развалины, при Роланде не оказалось: он забыл их в этой спешке. Винтовка же была выхвачена у него из рук и отброшена, он и сам не знал куда. Но, как настоящий житель лесов, он имел за поясом нож и теперь собирался схватиться за него; однако, в силу долголетней привычки, рука его взялась за саблю. Вскакивая, он попробовал обнажить ее: он не сомневался, что один удар стали освободит его от дикаря. Но индеец, который оказался не только проворен, но гораздо более опытен и привычен к рукопашным схваткам, выхватил свой нож раньше, чем Роланд поднялся на ноги; и раньше, чем капитан наполовину вынул саблю из ножен, почувствовал он, что его схватили за руку и сжали ее с недюжинной силой, а индеец занес над его головой свое свободное оружие и с гортанным победным криком собирался вонзить его в горло Роланда. При свете пламени Роланду хорошо было видно его дикое лицо, ужасное по окраске и еще более ужасное по выражению. Уцепившись за поднятую руку врага, чтобы отвести удар, капитан мог наблюдать каждое движение оружия и каждую черту дикаря. Но даже и теперь он не отчаивался, потому что во всех случаях, где дело шло о нем самом, он был человеком неустрашимым, и только тогда, когда свет в хижине вдруг погас, как будто кто растащил и потушил хворост, начал он опасаться, что противник его одолеет. Однако в то мгновение, когда ослепленный внезапной темнотой он ожидал смертельного удара, отвратить который он уже не имел возможности, смех дикаря сменился вдруг криком смертельного ужаса. В то же время на правую руку Роланда потоком хлынула кровь, и индеец, пораженный пулей, пролетевшей в темноте и неизвестно кем пущенной, упал замертво к ногам Роланда и увлек его за собой на землю.

— Вставай, вставай, и делай, как велит тебе совесть! — воскликнул странствующий Натан, рука которого еще более сильная, чем рука индейца, буквально вырвала Роланда из-под убитого. — Ты борешься как молодой ягуар или как старый медведь; и право, я не стану порицать тебя, если ты порубишь целую дюжину этих безбожных душегубов. Вот твоя винтовка, вот твои пистолеты. Стреляй! И кричи громче!.. Твоя решимость привела врагов в смятение. Пусть они себе думают, что ты получил подкрепление!

Миролюбивый Натан возвысил при этом голос, стал скакать по развалинам с одного бревна на другое и дико кричал, как будто эти крики исходили из многих глоток. Он выражал столько отваги и мужественной решимости, что это ободрило Пардена Фертига, который спрятался в скалистом ущелье оврага, и Цезаря, который укрылся позади развалин, около входа, и оба они уже присоединили свои голоса к неистовым воплям Натана.

Все, что произошло с того мгновения, как дикарь появился у двери, до крика осажденных путешественников, совершилось в несколько минут. Нападение Натана на предводителя, ранение одного и смерть двух других дикарей были, как показалось Роланду, делом одного мгновения, и он не успел опомниться, как нападение прекратилось. Неожиданное и успешное сопротивление маленького отряда белых, завершившееся так несчастливо для индейцев, привело всю толпу шавниев в смятение и беспорядок. Тогда Натан подскочил к Роланду, который поспешно заряжал свое ружье, схватил его за руку и сказал ему голосом, выражавшим высшее волнение, хотя лица его не было видно в темноте:

— Друг, твоя бедная сестра из-за меня попала в опасность, так что томагавк и нож угрожают ее невинной голове.

— Ни слова об этом! — приказал Роланд и поспешно спросил. — Это вы убили высокого индейца?