Скиф-Эллин

— Ты со своим отрядом готов напасть еще раз? — поинтересовался командир наемной конницы.

Македонцы тоже боятся воевать ночью, поэтому добровольцев будет трудно найти.

— Конечно, — ответил я.

Бессы теперь точно знали, что у меня тайный сговор с ночными злыми духами, поэтому больше не боялись вылазок в темноте. В прошлый раз никто из них не погиб и даже не был ранен, хотя некоторые, как признались позже, все-таки кричали во время избиения иллирийцев, пусть и мало. Видимо, духи настолько лояльны ко мне, что прощали такую вольность. Мы уже наметили новую цель, которая располагалась выше и правее предыдущей и имела больше баранов. Захваченные в прошлый раз уже закончились, и мы стали вегетарианцами поневоле. Мои воины тайно наведались туда днем, посмотрели подходы и выбрали направление атаки. Собирались напасть этой или следующей ночью, исходя из того, будут на небе облака или нет. Совсем без лунного света шляться по горам тяжко, даже при поддержке злых духов. О чем я и рассказал командиру конных наемников.

Эригий поблагодарил меня и отправился в шатер македонского царя. У меня большое подозрение, что, как царедворец, он более успешен, чем как командир. Сейчас выложит Александру идею ночного нападения, выдав за свою, причем проверенную. Мол, посылал небольшой отряд, который справился успешно, захватил добычу. Можно повторить большими силами, нанести иллирийцам непоправимый ущерб.

Вернулся Эригий часа через три, сытый, пьяный и довольный. У македонского царя и его свиты проблем со снабжением не было, хотя постоянно заявлял, что питается так же плохо, как и его воины. Видимо, у правителей свое понимание слова «плохо».

— Ночью выдвигайся в горы к намеченной цели и жди. Неподалеку от тебя будут идти другие отряды, не перепутай с врагами. Сигнал для атаки дадут трубачи, — приказал командир наемной конницы и предупредил как бы между прочим: — Если нападешь до сигнала, будешь казнен.

Хотел ему сказать, что в таком случае безопаснее совсем не нападать, но решил, что умнее Эригий все равно не станет, приберегу бисер для более подходящего персонажа.

Луна вышла после полуночи, часа в два, если не позже. Я даже покемарить успел. Выдвинулись цепочкой. Впереди шли те, кто подкрадывался к вражескому лагерю. У горцев феноменальная память. Пройдут один раз по тропинке и запомнят, где ямка, где камень, о который споткнуться можно. В общем, кроме меня никто ноги не подворачивал и не отшибал. Зато я помнил много чего другого, о чем они даже представления не имели. Хотя не уверен, что большая часть этого другого мне нужна. Встретить бы тех учителей, которые убеждали меня, что знания, которые они вдалбливают в мою бестолковую голову, обязательно пригодятся. Особенно мне пригодились стихи про Ленина и литературные шедевры Брежнева.

Иллирийцы спали безмятежно. Наше предыдущее нападение ничему не научило их. Наверняка они были уверены, что это дело ночных злых духов, от которых все равно никакая стража не спасет. Помножить это на веру в судьбу, от которой не убежишь — и можно со спокойной совестью и без страха дрыхнуть на посту. На этот раз я не стал пачкать руки о спящих часовых. Какая разница, сколько мы перебьем иллирийцев?! Брать с них по большому счету нечего. Меня уж точно не интересовали кожаные доспехи и шлемы из овчины, набитые шерстью. Наверняка иллирийцы, как и в предыдущий наш налет, разбегутся в ужасе в разные стороны и оставят нам овец — главный приз. Утром сделаем из парной баранины шашлычки по моим рецептам и съедим их с красным винишком, которое выменяем у Стесимброта, неизвестно где и как достающего этот эликсир бодрости и радости.

Резня началась до сигнала. Утром узнаем, кто поторопился или налетел на бдительный дозор. Важно, что случилось это вдали от нас, мне не пришьют. Горное эхо творчески обрабатывало звуки боя и крики боли, ужаса и ярости, из-за чего казалось, что там встретились две ватаги чертей, чтобы порешать, кто круче.

— Вперед! — приказал я и кинулся к почти потухшему костру, возле которого проснулся один из часовых и завертел головой, прислушиваясь к ночным звукам и решая, будить остальных или нет?

Он увидел меня и успел вскрикнуть и вскинуть руку, закрывая голову. Моя сабля рассекла ее и лохматую голову. После чего зарубил еще двух возле костра, перешел дальше. Движения мои были коротки и быстры. Булатная сталь легко рассекала человеческие тела. Никто даже не попытался защищаться. Те, кто успел проснуться и быстро оценить ситуацию, просто подхватывались и убегали вверх по склону или в сторону крепости. Последним не позавидуешь, потому что могут нарваться на другие наши отряды.

Добравшись до загона из жердей, в котором всего десятка три овец, я остановился и вытер пучком травы кровь с клинка. Он, как всегда, послужил мне славно. Интересно было бы узнать боевой счет моей сабли. Наверное, несколько тысяч уже накрошила.

Рядом со мной, как договорились, собираются бессы. На этот раз будем ждать до рассвета, чтобы собрать всё. Вряд ли уцелевшие иллирийцы вернутся. Судя по звукам боя, их сейчас рубят на всех горных склонах, окружавших долину. Подозреваю, что где-то кто-то дерется со своими, приняв в темноте за врагов. Ночной бой тем и интересен.

15

В сентябре в Греции жарко. Сезон явно не бархатный. Особенно, если скачешь на коне с утра и почти до вечера. В хороший день мы проходим километров тридцать пятью. Македонская армия спешит к Фивам — главным бунтовщикам. Какой-то доброжелатель разнес по Греции слух, что Александр Македонский вместе с армией сложил кости в горах Иллирии. Мужественные дарданцы и тавлантии якобы окружили нас, уморили голодом, после чего легко и быстро вырезали всех до единого. Сочинителя этой байки не смущало даже то, что иллирийцы, расправившись с македонской армией, отправились бы грабить остальные греческие полисы. Поскольку восстание началось одновременно в нескольких местах и верховодами были Фивы, у которых издревле, еще с греко-персидских войн, дружественные отношения с персами, македонцы подозревали, что не обошлось без золота, присланного из Азии. Царь Дарий Третий предпочитал воевать монетами, которые практически бессмертны и, по слухам, бесчисленны в его казне.

Сейчас мы идем по Беотии — самому большому греческому союзу городов, неофициальной столицей которого являются Фивы. Впереди у нас город Онхест, расположенный на скале, обнесенной каменной стеной. Жители города уже прислали парламентеров, которые покаялись, перекинув стрелки на Фивы — заставили нас, мерзавцы, а сами бы мы ни-ни! — и выторговали приличные условия капитуляции. Нашему войску будет дано продовольствие на три дня, а взамен мы не будем захватывать Онхест и грабить окрестности. На счет окрестностей — это Александр Македонский, конечно, погорячился. Они будут разграблены при любой погоде. За многотысячной армией не уследишь, особенно за наемниками из варварских племен. Кстати, среди этих наемников пара тысяч иллирийцев, уцелевших после ночного побоища. Есть такие народы, которые всегда среди победителей, кто бы их ни победил. Мои бессы тоже отправились посмотреть, как живут местные крестьяне. Уверен, что вернутся не с пустыми руками. После тринадцатидневного изнурительного перехода по горам нам надо отдохнуть и подкрепиться.

Едущие впереди гетайры начинают рассредоточиваться по берегу озера. Значит, здесь и встанем лагерем. Я показываю оставшимся со мной воинам на холм неподалеку от берега. Там растут несколько деревьев, в тени которых мы и расположимся. Арбы ставим по периметру, чтобы непрошенным гостям было труднее нас беспокоить. Выпряженных волов ведут к озеру. Животные опускают серые морды в воду и медленно и долго пьют ее. Делают это так усердно, что мне кажется, что вижу, как медленно опускается уровень воды в озере. Затем, роняя капли с потемневших морд, волы бредут на луг, где будут вместе с лошадьми пастись днем под присмотром наших рабов, а ночью — воинов.

У меня появились еще два раба — двадцативосьмилетняя иллирийка Делми (Овца по-иллирийски) и ее одиннадцатилетний сын Дауна (Волк). Несмотря на несовпалающие имена, живут они мирно. Еды во время перехода по горам было мало, поэтому цены на рабов упали ниже плинтуса. Воин, захвативший мать и сына, предложил их мне за барана. Сошлись на передней половине овцы. Получилось, что за пол-овцы я приобрел целую и волчонка. Делми хорошо готовит, по крайней мере, лучше Ани. Дауна пасет скот и выполняет мелкие поручения. Несмотря на волчье имя, волы и лошади не боятся его. Аню прямо таки распирает от гордости, потому что появилось, кем командовать. Себя она считает женой, а не рабыней. Уже ради одного этого стоило купить пару иллирийцев.

Вернулись бессы с дюжиной кур, тремя корзинами яблок, двумя мешками пшеничной муки и неводом. Тут же была организована рыболовецкая артель. Я почему-то был уверен, что горцы не любят рыбу. Оказалось, что Битюс и его команда живут на берегу горного озера и умеют ловить рыбу. Двое тянули невод, а остальные загоняли в него рыбу. Первым же заходом вытянули килограмм пятьдесят. Рыба была крупная, жирная. Не знаю, чему больше удивляться: тому, как много сейчас рыбы в озерах и реках, или тому, как мало ее останется к двадцать первому веку? Улов сразу почистили, порезали и положили в котелки с водой, которые повесили над кострами. Мелкую рыбешку вместе с чешуей насадили на прутики и расположили над огнем так, чтобы запекалась. Второй и третий заход оказались такими же удачными. После чего невод растянули на шестах, давая просохнуть.

Пока варилась рыба, я отобрал трех больших щук в подарок начальнику наемной конницы. Выглядит эта пресноводная хищница внушительно, но слишком в ней много мелких костей, так что лучшего подарка для начальства не придумаешь. Эригий сидел на раскладном стульчике возле своего полотняного шатра, который сперва покрасили в красный цвет, а потом покрыли смолой. В итоге издали шатер был похож на огромную кучу дерьма. К тому же, возле шатра постоянно воняло мочой, потому что хозяин ленился отойти подальше.

— Принес тебе свежей рыбы, мои воины наловили, — сказал я, показывая щук, подвешенных на прут через жабру и рот.

— Все бы мои подчиненные были, как ты! — похвалил он и приказал рабу — пожилому хромому фракийцу — забрать у меня рыбу и приготовить ее.

На самом деле я принес подарок не просто так. Судя по тому, как основательно оборудовали свой лагерь гетайры, простоим здесь долго, а я не для того отправился в поход, чтобы сидеть без дела, то есть без добычи.

— Долго будем стоять здесь? — поинтересовался я.

— Не знаю, но, думаю, несколько дней точно. Это будет зависеть от того, как поведут себя фиванцы. К ним отправили послов с предложением выдать зачинщиков бунта и признать Александра гегемоном. Наш царь не хочет кровопролития, — рассказал начальник наемной конницы и добавил раздраженно: — Чего он церемонится с ними?! Все равно они союзники только на словах!

Эригий, в отличие от меня, не знает, что Александр Македонский замыслил захватить Персию или, как она сейчас называется, Державу Ахеменидов. Для этого ему потребуются греческие гоплиты для фаланги и греческие галеры для поддержки сухопутных войск и перевозки их и снабжения. Если он сейчас покажет себя слишком жестоким, поддержка все равно будет, потому что с сильным боятся ссориться, но очень уж ненадежная.

— Пока будут договариваться, мой отряд мог бы проехать по Беотии, собрать добычу, — подсказываю я.

Эригий знает, что получит десятину от награбленного, однако тяжело вздыхает и отказывает:

— Нельзя. Царь Александр приказал не трогать беотийцев, даже фиванцев. Вот если не договоримся…

Что ж, подождем, позагораем на берегу озера, порыбачим. Мы люди подневольные: можем грабить, можем не грабить.

16

Мятежники не захотели идти на поклон к Александру Македонского. Наверное, рассчитывали на поддержку других греческих полисов и золото персов. Видимо, царь Дарий пожадничал или греки нынче пошли не те, но никто подписываться за фиванцев не стал. Тогда они дали гражданство всем своим метекам и рабам, согласившимся защищать город, и приготовились к осаде.

В двадцать первом веке Фивы были заштатным городишкой с населением тысяч двадцать. В России такие называют поселками городского типа. Я специально проехал через него на машине, свернув с трассы Афины-Салоники. От былого величия тогда остались руины ворот, крепостной стены и акрополя Кадмея. Во время моего визита с каталонцами в начале четырнадцатого века Фивы были второй столицей Афинского герцогства. Здесь было много ткацких фабрик, которые выпускали отличные шерстяные ткани. Сейчас это один из крупнейших городов Греции, опять-таки второй после Афин. Каменные стены высотой метров семь пока что целы, как и акрополь, который, по преданию, назван в честь финикийца Кадма, основателя города. Внутрь ведут семь ворот: Пройтидские, Кренейские, Неитские, Гипсистейские, Огигийские, Электринские и Гомолойские. Каждые защищают две круглые башни высотой метров двенадцать. На юге городская стена совпадает со стеной акрополя Кадмея, в котором находится в осаде македонский гарнизон, размещенный здесь еще по приказу царя Филиппа, который прекрасно знал о вероломной натуре фиванцев. С трех сторон акрополь обнесен палисадом, сооруженным горожанами, чтобы ни один их враг не сбежал. Теперь фиванцы сами окружены, и наши саперы ломают палисад, весело перекрикиваясь с македонским гарнизоном, большая часть которого собралась на южной стене акрополя и не скрывает радости. Наша пехота, разбитая на семь отрядов, стоит напротив семи ворот, готовая отразить вылазку горожан. Конница, тоже разделенная на семь отрядов — в резерве. Александр Македонский все еще надеется договориться с фиванцами, приказ о штурме не отдает.

Мой отряд расположился напротив Электринских ворот, которые по преданию названы так в честь Электры, сестры Кадма. От этих ворот начинается дорога к городу Платеи. Хотя этот город находится на территории Беотии, он раньше был союзником афинян, даже участвовал на их стороне в войне с персами, а теперь является союзником Македонии. Лет сорок назад фиванцы захватили Платеи, но три года назад царь Филипп освободил их и вернул все земли, оттяпанные соседями. Позади нашего лагеря на холме храм Аполлона Исмения. Свое второе имя храм получил от реки Исмен, на берегу которой расположены Фивы. Говорят, что скульптура Аполлона высечена из мрамора самим Фидием. Мои бойцы вчера принесли ему в жертву барана. Обычно чужестранцам не дает это делать, но жрецы не рискнули возмущаться, а больше и некому было.

Я был уверен, что фиванцы попонтуются и сдадутся. Даже вместе с рабами и метеками, мужчин, способных воевать, в городе меньше, чем наша армия. Тем более, что у нас все — профессиональные воины. Да, защищаться в крепости легче, чем атаковать ее, но у македонцев хорошие осадные орудия и саперы из Сиракуз и богатый опыт по захваты городов. Каково же было мое удивление, когда трубы известили об атаке на нас. Фиванцы сделали вылазку — атаковали саперов, которые рушили палисад. Вышли из Гипсистейских ворот, расположенных рядом, западнее наших. Хотел бы я знать, что подтолкнуло горожан на такой отчаянный шаг? В осаде они могли просидеть еще долго. Глядишь, случилось бы что-нибудь и мы отступили бы. Подозреваю, что среди защитников города началось брожение, и непримиримые враги македонцев, не поставив в известность «примиренцев», предприняли действие, после которого никаких переговоров уже не могло быть.

На помощь саперам сразу заспешили девять синтагм фалангистов, которые стояли напротив этих ворот. Конница, и наш отряд в том числе, не была готова к бою. Пока привели коней, пасшихся неподалеку, пока я оседлал своего, а остальные мои бойцы «опопонили» своих, из Электринских ворот вышел второй отряд и ударил во фланг фалангистам. Тем на помощь пришли еще девять синтагм, стоявших напротив наших ворот — и завязалось знатное рубилово. Поскольку фалангисты сражались отдельными синтагмами, у них были оголены фланги, и действовавшие небольшими группами фиванцы начали теснить македонцев. Если не подоспеет наша конница, вылазка может стать очень удачной для фиванцев.

Ко мне прискакал посыльный от Эригия с приказом ударить в тыл вышедшим из Электринских ворот горожанам. Мы были ближе всех к врагу и быстрее остальных приготовились к бою, поэтому и выдвинулись первыми. Я собирался зайти в тыл со стороны ворот, приблизившись к ним метров на триста, чтобы не попасть под обстрел лучников, которые вместе с зеваками толпились на верхних площадках обеих башен. Сосредоточив основное внимание на вражеских стрелках, я не сразу обратил внимание на оплошность фиванцев. У меня поразительная способность замечать то, что «неправильно», но иногда не сразу понимаю, почему оно привлекло мое внимание. Так и сейчас, глядя на Электринские ворота, я чувствовал, что что-то неправильно. По мере приближения к ним это чувство становилось все ярче, пока резко, после беззвучного щелчка в мозге, не наступил момент истины: внешние и внутренние ворота были открыты и, более того, их никто не охранял. Еще можно было бы найти какие-то разумные аргументы по поводу того, что не подняли мост через сухой ров, но бросить ворота открытыми и без охраны — это было глупостью на грани предательства. Видимо, сторонники войны были уверены, что быстро перебьют македонских саперов и вернутся в город, поэтому не стали привлекать дополнительные силы, посвящать в свои планы многих, чтобы мероприятие не сорвалось. Большинство крепостей захватывают из-за предательства или непростительных ошибок защитников

— За мной! — крикнул я, обернувшись к бессам, и поскакал к Электринским воротам.

Думаю, что мои воины сперва решили, что я рехнулся, и уж точно подумали так те, кто стоял на привратных башнях. Они даже стрелять начали в нас не сразу, а когда мы приблизились к подъемному мосту. Стук лошадиных копыт по дереву моста, видимо, пробил брешь в блокировке сознания фиванцев — и они вдруг осознали, что мы не идиоты, что надо нас остановить. Поздно кинулись. Я уже успел въехать в тоннель, где было прохладно, и цокот копыт умножался эхом, когда у внутренних ворот появились первые вооруженные горожане. Одному было лет шестьдесят, а другому не больше пятнадцати. Наверное, их по возрасту не взяли для нападения на македонских саперов. Сперва я пикой угадал старику в правый глаз, затем догнал решившего удрать юнца и вогнал ему окровавленный наконечник между лопатками, шевелящихся под кожаным доспехом, великоватым, может быть, отцовским. Из башни, что слева от меня, появились еще двое фиванцев средних лет, судя по поношенным доспехам, стражники, которые и должны были охранять ворота, но оба сразу передумали воевать, ринулись в обратном направлении, захлопнув за собой дверь. Я услышал, как заскрипел деревянный засов, которым закрывали ее изнутри. Те, кто стоял на верхней площадке башни, тоже не проявляли активности. Ни стрелы, ни камни в нас уж точно не летели сверху.

Я не был уверен, что остальные конные наемники сразу последуют за нами. Предполагал, что моему отряду придется какое-то время держать оборону у ворот, пока разделаются с фиванцами, сделавшими вылазку, а потом погонятся за уцелевшими и увидят, что ворота открыты. Все оказалось проще. Заметив, что мой отряд без проблем заехал в город, остальные тоже проявили лучшие солдатские качества. Зачем рисковать жизнью, сражаться с какими-то отчаянными парнями, если можно сразу приступить к главному делу воина — грабежу?! Они отправились на войну не для того, чтобы геройски погибнуть или стать калекой, а чтобы вернуться домой богатыми, поэтому ввалились сразу след за нами. Я крикнул бессам, чтобы следовали за мной, и поскакал к центру города, где больше добычи.

Впереди нас бежали мальчишки и орали во всю глотку:

— Македонцы ворвались в город! Македонцы!..

Даже не знаю, считать ли честью, что нас приняли за македонцев, или наоборот?

Где-то на полпути к центру города нас встретил отряд человек в сто, выбежавший из переулка. Судя по плохеньким кожаным доспехам, это ополчение. Вооружены короткими копьями и мечами. Ополченцы не ожидали увидеть нас здесь, поэтому сперва растерялись, сбились в кучу. Мы были готовы к появлению врага в любой момент в любом месте, поэтому бессы без приказа направили вслед за мной коней на фиванский отряд. Мой жеребец сбил с ног командира отряда, а те, кто стоял позади него, шарахнулись в разные стороны. Я начал орудовать пикой. Ее острый наконечник легко пробивал кожаные доспехи. Рядом со мной сек врагов ромфеей Битюс, держа ее одной рукой и управляясь очень ловко. Каким бы странным и вроде бы не очень удачным ни казалось оружие, оно становится грозным в умелых руках, привычных к нему с детства. Ополченцы дрогнули и побежали в обратном направлении. Мы их догоняли и кололи или рубили, оставляя на улице «дорожку» из трупов, словно стрелочки, по которым идущие за нами должны будут найти нас. Расправившись с последним, я придержал коня и огляделся.

Фивы отличались от Афин разве что меньшим размером. Фиванцы тоже живут на улице, а домой приходят спать. Дома по большей части одноэтажные с портиками и внутренним двориком. У богатых дом и дворик побольше и иногда есть сад. Заметив верхушки деревьев возле одного из домов, я решил завернуть в него.

— Занимайте и грабьте соседние дома! — крикнул я своим подчиненным, после чего приказал Скилуру, следовавшему за мной: — Повесь на воротах щит!

Дверь в закрытых двустворчатых воротах распахнулась после того, как я врезал в нее пяткой. Во дворе было пусто, хотя обычно разгуливают куры, а иногда и поросята. Следом за мной зашел скиф, повесил свой щит на дверь с наружной стороны и закрыл ее, подперев заеложенной палкой, которая стояла у забора рядом с воротами. Хозяина палки вышел, хромая, из конюшни, которая была слева от ворот. Судя по рваному старому хитону, это был раб, судя по вытянутому черепу — фракиец, судя по коричневым пигментным пятнам по всему телу — долгожитель. Видимо, придумал простой способ наконец-то умереть. Нет уж, пусть еще помучается.

— Где твои хозяева? — спросил я.

— Не знаю, — ответил старый раб. — Уехали из города перед осадой. Меня оставили присматривать за домом.

— Только тебя одного? — задал я второй вопрос.

— И еще двух старых рабынь. Никому не нужны старики, — рассказал он.

— Что ж, показывай дом и что в нем осталось ценное, — предложил я.

В конюшне стояли две верховые лошади и мул. Лошади были справные. Фиванцы славились разведением и выучкой боевых жеребцов. Эти два и мул пригодились бы в пути. Странно, что их оставили. Наверное, хозяева убегали впопыхах. Еще два стойла были пусты. Ни курятника, ни свинарника не обнаружил. Наверное, у хозяев аллергия на курятину и свинину. Зато в большой кладовой стояли нижней частью в углублениях, вырытых в земле, восемь красновато-коричневых пифосов, больших, почти в мой рост. У каждого по четыре ручки, а на боках были черные орнаменты в виде шагающих гоплитов. Один пифос был с солью, второй — с оливковым маслом, третий — с солеными оливками, четвертый и пятый — с мукой, остальные — с пшеницей. Под потолком висели шесть низок вяленой скумбрии и два копченых свиных окорока. Значит, свинина реабилитирована. Под кладовой был винный погреб. Прямо с порога в нос мне ударил сильный запах прокисшего вина. Вниз вела пологая каменная лестница. При свете принесенного рабом масляного светильника я разглядел, что погреб намного меньше и ниже кладовой, мне пришлось сильно наклонить голову. В нем стояли всего четыре пифоса, по два с каждой стороны от лестницы. Левые были наполнены красным вином, правые — белым. В дальнем правом пифосе вина осталась самая малость.

В хозяйских комнатах был небольшой бардак. Заметно, что отсюда убегали впопыхах. Обстановка простенькая. В гостиной низкий большой стол и шесть лож возле него. Бедные греки едят сидя, богатые — лежа. У македонцев все сложнее: знатный юноша ест сидя, как простой пастух, пока не убьет кабана. Видимо, это у них такой способ извести диких свиней. Вторым признаком богатства был мраморный пол. Третьим — мозаика во всю стену. Какой-то мужик со свирепой, зверской мордой душил маленького льва с милой мордашкой, похожего на котенка. Видимо, это один из подвигов Геракла, причем схвачена вся морально-этическая суть этого действа. В следующей комнате тот же психопат издевался над безобидной ланью. Здесь, кроме двух скамей и трех табуреточек с мягкими, из овчины, сиденьями, стоял сундук с шерстяными и льняными тканями разных расцветок. В третьей, самой дальней, комнате тот же самый изверг душил змейку с непропорционально большими глазами, наверное, вылезшими из орбит от боли. Здесь стояла широкая низкая кровать, застеленная плотной шерстяной тканью темно-красного цвета. Возле дальней стены расположились два больших ларя из дерева, покрытого черновато-красным лаком. Когда я зашел в эту комнату, старая рабыня укладывала в ближний ларь какие-то тряпки. Увидев меня, испуганно вжала голову в плечи, будто ждала, что сейчас рубану саблей, хотя оружие было в ножнах, и выронила на мраморный пол женский хитон желтого цвета с красной каймой по подолу.

— Выложи все из ларей, — приказал я. — Сейчас приедет моя жена и выберет, что ей понравится.

— Да, господин, — покорно молвила старуха.

— Потом иди на кухню, готовь обед. Нас будет пятеро, и про себя не забудьте, — распорядился я.

— Да, господин, — повторила она.

Наверное, старушку перемкнуло от страха.

Я вышел во двор. Там как раз Скилур отгонял от ворот македонских гоплитов из фаланги, которые пришли налегке, без сарисс. Тоже хотят поживиться. Их было шестеро. Если бы не мое появление, скифа смяли бы.

— Идите дальше! Город большой, добычи хватит всем! — крикнул я.

Не уверен, что гоплиты знали меня, но, видимо, угадали, что командир, и решили не спорить, торопливо зашагали по улице.

— Поезжай за нашей арбой. Пусть быстро едут сюда, — отдал я распоряжение Скилуру.

Того, что захватим в этом доме, на двух и даже четырех лошадях и муле не увезешь. Это не нищих трибаллов и иллирийцев гонять по лесам. Такая война мне нравится больше.

17

Хотя над воротами занятого мной дома висело знамя нашего отряда — две скрещенные, золотые ромфеи на синем фоне — посыльный от командира наемной конницы нашел меня не сразу. Может быть, потому, что был изрядно пьян. Фиванцы добавляют в вино травы, благодаря чему вставляет оно быстро и непредсказуемо. Мои бессы по пьяне передрались между собой. Выясняли, какой род важнее. В итоге решили пить вино только разбавленным водой наполовину, не меньше.

На улицах города нам постоянно попадались арбы, везущие трупы убитых горожан. Мы в городе уже третий день, а покойников все никак не вывезут. Заносчивых и беспринципных фиванцев не любили не только варвары, но и греки из других полисов, и, пользуясь случаем, отыгрались. Мужчин перебили почти всех. Оставшиеся в живых сейчас вывозили убитых в братскую могилу — большой овраг за городом — или ломали крепостные стены. Александр Македонский приказал стереть Фивы с лица земли, как первого и главного предателя.

Эригий жил под другую сторону агоры и тоже в богатом доме. Принимал меня в гостиной, возлежа на ложе, застеленном львиной шкурой. Мне предложил возлечь по другую сторону стола на ложе, застеленное черной овчиной. Будем считать это признанием того, что я по жизни черная овца. Судя по припухшему лицу, местное вино не оставило командира равнодушным. Языком он шевелил с трудом, поэтому я не сразу понимал, что говорит.

— Наш царь приказал отдать ему всех фиванцев. Завтра утром их надо вывести на поле возле храма Аполлона. Туда же придут работорговцы. Все горожане, метеки и рабы будут проданы в рабство, — огласил Эригий царскую волю.

— У меня только старик и две старухи, — сообщил я. — Их тоже пригнать?

Командир наемной конницы посмотрел на меня, как на недоумка, и произнес медленно, с трудом управляясь с языком:

— Кто купит стариков?!

— Вдруг наш царь решил разбогатеть?! — пошутил я.

Эригий шутку не понял:

— Ему и без стариков хватит.

— А что с остальной добычей? — поинтересовался я.

— Всё остальное наше! — гордо заявил командир, словно именно по его наущению царь отказался от своей доли.

Если учесть, что мы до сих пор не получили ни гроша из зарплаты, Александр Македонский принял мудрое решение.

— Город будет разрушен. Перед уходом каждый воин должен поджечь дом, в котором сейчас живет, — продолжил Эригий.

Дома построены их камня, деревянных деталей в них кот наплакал, так что сжечь будет трудно, но спорить я не стал. Подожжем, что сможем. Остальное бесхозное добро растащат жители окрестных деревень.

— Когда уходим? — спросил я.

— Пока не знаю, — честно признался командир наемной конницы, наверное, потому, что вранье потребовало бы более длительного издевательства над языком. — Может, когда стены разрушим.

Сжалившись над ним, я не стал задерживаться, поехал к себе. По пути заглянул к Битюсу и проинформировал о приказе македонского царя. Новость огорчила бесса. Он завел себе юную наложницу — гречанку, дочь хозяев дома. То ли сказалось длительное воздержание, то ли нашел свою вторую половинку, но старый вояка запал на девчонку. Ни расставаться с ней, ни продавать ее родителей в рабство Битюс явно не хотел. У бессов принято заботиться о родственниках, даже если это родственники наложницы.

— Девчонку можно спрятать в арбе с награбленным, а вот что делать с ее родителями — не знаю, — сказал я. — Кто-нибудь обязательно донесет, что ты их скрываешь.

— Ладно, время до завтра есть, что-нибудь придумаем, — решил Битюс.

Дома, а я считал свое нынешнее место обитания своим домом, меня удивил Скилур. Скифы слабоваты на выпивку. Остановиться не могут и пьянеют быстро. У греков даже есть выражение «Наливай по-скифски», то есть неразбавленное вино. Скилур нашел дорогу в винный погреб — и никакие мои уговоры и приказы не смогли свернуть его с пути праведного. Вот и сейчас юноша был пьян и при этом усиленно изображал из себя трезвого.

— Я слышал голоса в погребе, хотя там больше никого не было! — громко, но, по его мнению, шепотом, сообщил Скилур.

— Больше пей — и будешь слышать голоса везде, — сказал я, решив, что у скифа началась белая горячка или, по-простонародному, «белочка».

— Они говорили, что скорей бы мы убрались отсюда! — продолжил юноша. — Это проклятое место, надо срочно уйти из этого дома, иначе с нами будет беда!

Я, конечно, не специалист по пьяным галлюцинациям и прочим чертям, но из общения с более удачливыми пьяницами знал, что «белочка» предпочитает обсуждать абстрактные темы, типа «быть или не быть?» или «кто виноват и что с ним сделать?». Рекомендации убраться из какого-то места обычно имеют материальную основу. Отослав Скилура отсыпаться, я пошел в винный погреб.

Там было прохладнее, чем на улице, но и воняло прокисшим вином. Стараясь шагать бесшумно, я спустился по лестнице и замер возле нее. Сперва было тихо, лишь со двора доносились звуки работающей ручной мельницы — старая рабыня молола нам муку, чтобы рано утром испечь пресные лепешки. Затем я услышал шорох в дальнем правом углу, в районе почти пустого пифоса. Подумал, что крыса. Нет, опять зашуршало, и производил эти звуки кто-то крупнее грызуна.

— Тебе показалось, — услышал я приглушенный мужской голос из дальнего правого угла винного погреба.