Практическая антропология. Почему мы такие, какие есть

Использование культами разного рода психоактивных веществ (пейот, ладан[4], галлюциногенные грибы, спиртное) и ритмичных движений (раскачивание во время молитв, кружение дервишей) есть просто способы достичь «божественного просветление», а попросту говоря – впасть в состояние наркотического или физиологического транса.

И недооценивать роль животного транса в социальной истории нельзя. Я уже упоминал о Поршневе, который выдвинул идею о решающем влиянии каннибализма на очеловечивание обезьяны. Есть и другая, не менее яркая гипотеза – о решающем влиянии на становление разума трансовых состояний. Эту идею впервые выдвинул выпускник калифорнийского университета этноботаник Теренс Кемп Маккенна. Как отмечается в предисловии к его книге «Пища богов», для подтверждения своей гипотезы «Маккенна привлекает обширный по охвату материал из антропологии, истории древнейших культур, ботаники, психологии, психофармакологии, культурологии и многих других областей знания».

Действительно, нет ни одной человеческой общности, которая бы не практиковала те или иные психоактивные вещества. Грибы, конопля, мак, чайный лист, кофе, кактусы, алкоголь… Люди вечно искали и находили то, что меняло их сознание.

Впрочем, по данной теме и старик Поршнев не подвел. Изучая становление человека, он, наряду с каннибализмом, уделял много внимания суггестии, которая, по его мнению, тоже сыграла громадную роль в происхождении речи и разума. Суггестия – это внушение. Оно может осуществляться с помощью текста, который мы слышим или читаем. Например, словесное внушение под гипнозом, то есть в измененном состоянии сознания, – это суггестия. Когда мы читаем и перед нашим мысленным взором проносятся цветные картинки, встающие за равнодушным частоколом черно-белых букв, мы тоже находимся в состоянии измененного сознания. Даже когда в беседе мы настроились на собеседника, стараясь его понять, мы опять-таки находимся под его внушением. По Поршневу, речь есть способ торможения и возбуждения коры головного мозга того, к кому эта самая речь обращена. Но ровно для того же служат и психоактивные вещества!

Причем не всегда эти самые галлюциногенные вещества употреблялись людьми сознательно. Что ничуть не мешало этому употреблению влиять на историю. Возьмем, например, Средневековье с его ужасами.

Что для нас Средние века? Полыхающие костры инквизиции и массовая истеричная охота на ведьм; одержимость; судебные процессы против животных, на которых судили кошек и петухов; психические эпидемии, охватывающие целые районы; безумия флагеллантов, которые стадами бродили по Европе, бичуя себя кнутами; периодические вспышки каннибализма (не каждый раз обусловленные только лишь голодом), после которых в европейской фольклористике остались сказки о людоедах… Такое ощущение, что люди огромными массами сходили с ума.

Есть мнение, что причиной тому было отравление спорыньей – грибком, паразитирующим на зернах ржи. Если рожь массово поражалась этим грибком, от отравления спорыньей столь же массово поражались и люди. В иные годы спорынья уносила не меньше жизней, чем в другие годы чума, причем с весьма неприятными симптомами – судороги, корчи, сильные боли в результате спазматического сокращения мускулатуры конечностей с дальнейшей гангреной из-за пережатия сосудов и непоступления в конечности крови. Ноги и руки просто чернели и отваливались.

Однако спорынья не только растительный яд, но и мощный галлюциноген. Как известно, именно из алкалоидов спорыньи был синтезирован знаменитый ЛСД – диэтиламид лизергиновой кислоты, вызывающий яркие продолжительные галлюцинации. Соответственно, смертельные отравления убивали, а несмертельные приводили к галлюцинациям и злобному буйству. Если же учесть, что содержащиеся в зараженном хлебе галлюциногены являются антагонистами серотонина, многое становится понятным – и агрессивное поведение, и тяга к человечине (кстати, один из описанных симптомов отравления спорыньей – постоянный лютый голод).

Остается объяснить только религиозный характер бреда и охоту на ведьм, но это сделать как раз не сложно. Дело в том, что характер галлюцинаций задается основным потоком жизни, в котором существуют люди. А поскольку жизнь средневекового человека была наполнена религией по самый край, в болезненном бреду ему мерещились бесы, дьявол, ведьмы и прочие враги рода человеческого.

В этой связи любопытно описание первооткрывателя ЛСД – швейцарского химика Альберта Хофмана, который проводил с этим веществом эксперименты на себе. Хофман европеец, выросший в христианской традиции, соответственно обратите внимание на характер его бреда: «Окружающий меня мир теперь еще более ужасающе преобразился… Женщина возле двери, которую я с трудом узнал, принесла мне молока – на протяжении вечера я выпил два литра. Это больше не была фрау Р., а скорее злая, коварная ведьма… Какой-то демон вселился в меня, завладел моим телом, разумом и душой».

Постепенный переход Европы от ржи к пшенице и привезенному из Америки картофелю снял проблему. А современные методы фитоконтроля ее практически исключили. Последняя случайная вспышка отравления спорыньей в Европе произошла в 1951 году, когда зараженная мука попала в одну из хлебопекарен небольшого городка Пон-Сен-Эспри на юге Франции. Из трехсот человек, поевших хлеба местной пекарни, пятеро умерли, а остальных в течение недели не по-детски плющило. Горожане выбрасывались из окон, бегали голыми по улицам, душили друг друга, пытались вскрыть себе грудную клетку ножом, убегали в ужасе от гигантских чудовищ, им мерещилась капавшая со стен кровь и огонь. Попытки прибывавших из соседних мест полицейских утихомирить особо буйных горожан не всегда приводили к успеху: буйствующие обладали нечеловеческой силой, раскидывали полицейских и санитаров, рвали смирительные рубашки и перегрызали кожаные ремни, которыми их связывали.

Их видения были довольно разрозненными, потому что эпидемия приключилась в новейшее время: у людей уже не было общей картины мира в виде довлеющей религиозной идеологии, насаждаемой с детства. Зато уже было цветное кино и разнообразие книг, что весьма индивидуализировало бред.

Некоторые исследователи даже средневековые Крестовые походы выводят из наркотической теории. Ясно, что после бурного размножения населения в урожайные периоды в годы неурожайные количество едоков вдруг скачкообразно начинает превышать возможности кормовой базы. И избыточное население, гонимое голодом, выдавливается, как паста из тюбика, в завоевательные походы. А вот куда именно они пойдут, может зависеть от процессов, которые бродят в их головах и подстегиваются галлюциногенами. Дело в том, что в неурожайные, дождливые годы зерно, во-первых, сильно поражено спорыньей, а во-вторых, люди с голодухи жрут все без особого разбора, даже порченое зерно.

В 1998 году в журнале «Химия и жизнь» авторы А. Черников и В. Мосягин опубликовали статью с характерным названием – «Биохимия Крестовых походов». В ней авторами излагается мысль о том, что знаменитые Крестовые были плодом больного воображения, двигающего историю. Впрочем, той же идеи придерживался до них и такой «тяжеловес» как французский историк Ле Гофф, чья цитата вынесена в эпиграф к этой главе. Он обратил внимание, что аккурат накануне Крестовых походов Европу охватила самая мощная эпидемия эрготизма (так по-научному называется отравление спорыньей). И самыми активными участниками Первого Крестового похода были люди аккурат из тех областей, которые более всего пострадали от болезни, – с Рейна и из восточной Франции. В те же годы случился и голод.

Так какая из этих двух причин погнала людей спасать Гроб Господень – голод или отравление? Прагматичное мышление подсказывает, что голод был главной причиной. Потому что версия бреда, вызванного алкалоидами, выглядит как-то странно. Ну заглючило народец – пусть даже всех на одну тему. Но потом-то отпустило! Кайф не вечен…

Однако люди едят хлеб постоянно… Кроме того, наводит на некоторые мысли тот факт, что походам предшествовала всеобщая экзальтация, кликушество, разного рода видения на религиозные темы. Одна из лучших книг про инквизицию, «История инквизиции. Происхождение и устройство» Генри Чарлза Ли, рассказывает читателю, что «многие города и посады Германии наводнились женщинами, которые, не имея возможности удовлетворить свое религиозное рвение вступлением в ряды крестоносцев, раздевались и голые бегали по улицам и дорогам».

Голые бегали – это уже не просто предвоенный энтузиазм а-ля «и в воздух чепчики бросали», это уже конкретные проблемы с психикой. Кроме того, можно вспомнить, что один из симптомов отравления спорыньей – мучительный жар, который будто выжигает человека изнутри. Отравленные люди не выносят, когда их чем-то накрывают, им все время хочется раздеться или залезть в воду. Возможно, это происходит потому, что из-за спазма мелких сосудов тепло, которое вырабатывается внутри организма, плохо отводится теплоносителем (кровью) к радиатору охлаждения (поверхности тела) и происходит внутренний перегрев.

Да и сам характер этих Крестовых походов был совершенно безумным! Целыми толпами крестьяне разных стран, вооруженные вилами и топорами, шли, не зная дороги, куда-то в Палестину. Как сообщают хронисты, «повсюду: в деревнях и прямо в поле – люди оставляли свои орудия, бросая на месте даже те, что были у них в руках, и присоединялись к шествию…». А поход 1212 года вообще получил название Крестового похода детей. Целые толпы детей и подростков со всей Европы ручейками и речками текли «освобождать Гроб Господень». Население Европы не очень было довольно этими шествиями, поскольку дети ради пропитания грабили и опустошали поля и сады.

Заразил детское население Европы этой идеей один французский пацан по имени Стефан из города Клуа, которому во время галлюцинации явился Иисус в белом облачении и велел стать во главе нового Крестового похода. Эта идея, словно чума, разлетелась по всей Европе, и дети начали сбегать из домов и присоединяться к детской армии, стекавшейся к месту встречи – в Вандом.

О ту же пору в Германии, под Кельном, образовался аналогичный немецкий мальчик 12 лет по имени Николас. Ему пригрезился крест в небесах, который (крест!) сообщил Николасу, что ему непременно нужно собрать немецких детей и присоединиться к походу. И через непродолжительное время 25-тысячное детское войско направилось к морю.

Дети, начитавшиеся всякой религиозной ахинеи, решили, что море расступится перед ними и они пойдут по дну, как когда-то лучший друг еврейского народа Моисей со своими людьми. Пройдя таким образом через море, они достигнут Палестины, а там уже каким-нибудь образом «освободят» Гроб Господень.

Немецкие дети, которые шествовали в Италию, частью погибли при переходе через Альпы, а французские, добравшись до моря у Марселя, начали молиться, чтобы море расступилось перед ними. По неизвестной причине Господь оказался глух к их мольбам. Видимо, он откликался на подобные энергозатратные просьбы, только если они исходили от его любимых евреев. Французы же к богоизбранному народу явно не принадлежали.

Кончилось все тем, что два местных пронырливых купца рассадили детей на корабли, пообещав доставить до Палестины, перевезли через Средиземное море и продали в Алжире в рабство мусульманам.

Похожая история произошла через сто лет. Тогда в Европе приключился голод, вызванный несколькими подряд необычайно дождливыми летними сезонами, сгубившими урожай и способствовавшими поражению зерна грибковыми заболеваниями. Цена на зерно подскочила в пять раз, началось людоедство, поскольку дремлющий инстинкт каннибала просыпается у нашего вида всякий раз, когда обычной пищи не хватает.

В результате поедания галлюциногенного зерна французский молодой пастушок увидел, как птица превращается в Мадонну и зовет его на бой с угнетателями Гроба Господня. Далее история психической эпидемии повторяется с тем только отличием, что данный Крестовый поход историки называют Крестовым походом пастушков. И конец у нее несколько иной, хотя тоже бесславный – поскольку по ходу своего продвижения к морю «пастушки» грабили местное население, король Франции Филипп V выслал войска и разогнал всю эту банду.

Известно, что запалом самого первого Крестового похода послужили слова папы римского Урбана II, который отослал избыточное население Европы куда подальше – воевать за Гроб Господень, освобождая оный Гроб от рук неверных. Это было обычным сбросом пара из перегретого демографического котла, но авторы биохимической гипотезы полагают, что хроническое отравление спорыньей сыграло в распространении этих психических эпидемий решающую роль. Поскольку периодическое подтравливание организма алкалоидами может приводить к длительным периодам психозов. На фоне которых и разворачивались события.

«Таким образом, – пишут авторы, – становятся понятными некоторые психологические особенности людей «мрачного тысячелетия» – повышенная религиозность, внушаемость, социальная мобильность. По-видимому, их в значительной мере определяла неустойчивая физиология, «расшатанная» психотропными веществами».

Не зря говорят: «Человек есть то, что он ест…»

Глава 4. Животные корни религии

Во многих религиях центральное место занимает не верование, а ритуальное поведение. Так, в иудаизме, например, от верующего требуется в первую очередь не знание догматов, а определенное, строго регламентированное поведение, соблюдение множества предписаний, обрядов… Только в ритуале достигается высший уровень сакральности.

Гарадж В. Социология религии

Млекопитающие – существа играющие. Человек не исключение.

Игра приносит радость. То есть налицо форма биохимического положительного подкрепления со стороны природы. Почему же природе нужна игра? Нужна настолько, что она одаривает за игру физиологическим кайфом? Природа ведь ничего просто так не делает, зря не награждает. Нам приятно кушать – за то, что мы заряжаем тело энергией и строительным материалом. Нам приятно размножаться – за то, что мы таким образом сохраняем вид. Нам приятно играть… за что?

А за то, игра есть форма обучения. Восторженно играющие с бумажками и друг с другом котята учатся охотиться и драться. И понятное дело, что чем развитее существо, тем легче ему осуществить отрыв биохимического подкрепления от изначального природного замысла. Например, начать обжираться и жиреть, гробя здоровье. Трахаться в презервативе ради голого удовольствия, а не для полезного размножения. Играть в карты, а не в салочки.

Игра стала самоценностью. Она нравится нам сама по себе. В том числе и ролевые игры. Люди, увлеченные Толкиеном, играют в рыцарей и эльфов, размахивая деревянными мечами. Люди, увлеченные русско-французской войной 1812 года, переодеваются в солдатскую форму той эпохи и в очередной раз разыгрывают Бородинское сражение. Люди, увлеченные религией, тоже собираются вместе и понарошку проходят весь крестный путь Христа до самой Голгофы. Разница только в том, что ряженые понимают: это всего лишь игра, а боговерующие придают своей игре какой-то волшебный надсмысл.

Евхаристия – то есть шуточное поедание хлеба и вина, как будто бы это тело Господне, – тоже своего рода игра. Эта игра по-научному называется теофагией, то есть богоедством. Богоедство как ритуал в той или иной форме было присуще многим религиям, и христиане, символически поедающие своего Бога, чтобы обрести благость, здесь не одиноки. Собственно говоря, вера в то, что лучшие качества поедаемого перейдут к поедающему, свойственна всем племенам каннибалов: съем мозг умного – стану умнее, съем сердце храброго – стану храбрее, выпью кровь сильного – стану сильнее. Приблизиться к Богу через его поедание – вот чего хотели верующие всех теофагских культов, вот чего требовали их людоедские инстинкты, дремлющие в глубинах психики каждого из нас и периодически шлющие нам неожиданные приветики – то в виде евхаристии, то в виде восклицания мамы, зацеловывающей хохочущего малыша: «Ты такой сладкий! Я тебя сейчас съем!»

Сами христиане позаимствовали теофагию у язычников. Древние язычники делали Бога в виде человечка из теста и съедали его. В эпоху античности уже и деланием человекоподобной фигурки не заморачивались, ограничиваясь чистым символизмом – просто ели хлеб. Потом ушел и символизм, редуцировавшись до чистой риторики, когда хлеб римляне поэтически называли Церерой (богиня плодородия). Но затем, по мере одичания в эпоху развала великой цивилизации, люди вновь вернулись к прямой теофагии – только теперь уже в рамках христианства.

Помните Дольника с его замечательным наблюдением о том, что малые отличия между схожими вызывают наиболее активное неприятие? Когда христианские миссионеры сталкивались с дикарскими культами теофагии, они видели в этом злую карикатуру на христианскую евхаристию и начинали, как многие животные в подобных ситуациях, непроизвольно продуцировать в своих организмах биохимию ненависти. Особенно ярко это проявилось в Америке.

У ацтеков был не только каннибализм, но и теофагия, а также использование психоактивных веществ в религиозных практиках. Причем теофагия у них совмещалась с каннибализмом. Самого красивого и упитанного юношу нарекали божеством, кормили на убой, воздавали ему почести как Богу. После чего на самом деле убивали и съедали с большим аппетитом.

При этом параллельно существовал и обычай бескровной теофагии – из маиса с медом ацтеки лепили статуи своих божков, некоторое время кланялись им, проделывали ряд церемоний, после чего причащались. Любопытно, что, перед тем как съесть своего маисового бога, его «убивали» – пронзали грудь хлебной статуи копьем.

Так вот, прибывшие в Америку христиане восприняли индейское причащение как злобно-карикатурную пародию на свой культ, после чего начали жесточайшую борьбу с ним. Попутно они запретили местному населению употреблять галлюциногенные кактусы, предлагая взамен вино. Христиане считали, что опьянение от вина гораздо лучше, чем от пейота, поскольку вино от Господа, а пейот от дьявола. Так, один из испанских монахов, характеризуя упоротых индейцев, писал, что «опьянение это намного сильнее и отвратительнее, чем если б они выпили крепкого вина».

Индейцев, совершавших свои традиционные обряды, испанцы вешали, пытали, выкалывали глаза… в общем, относились к ним явно неравнодушно. А нечего дразниться!..

Но индейцы отказываться от своих ритуалов не спешили…

Ритуалы – это основа любой религии. Нет людей более склонных к разного рода ритуалистике, чем верующие. Как у птичек малейшее расхождение в брачных песнях и танцах может послужить основой для отвращения, так и у людей религиозных, принадлежащих к одной вере, малейшее расхождение в ритуалистике служит основой для ярости, ненависти, гонений, казней, пыток и обвинений в ереси.

Двумя пальцами креститься или тремя? Для нормального человека разницы нет. Но для религиозных фанатиков это повод для резни и сжигания еретиков заживо. Смеха ради приведу три абзаца с одного старообрядческого сайта, посвященный этой «проблеме»:

«…двоеперстное или троеперстное? Этот вопрос и для нашего времени не потерял еще своего значения! Почти триста лет ведутся об этом споры между старообрядчеством и новообрядчеством, и хотя теперь бесспорно и научно доказано, что двоеперстие древнейшего происхождения (с апостольских времен), а троеперстие – новейший обряд, ни на чем не основанный и, кроме того, догматически погрешительный, тем не менее никониане не хотят его оставить и продолжают держаться за него как за величайшую святыню, как за непреложный догмат веры.

До сих пор новообрядческая церковь продолжает утверждать в издаваемых ею псалтырях, часословах, часовниках (в предисловиях к ним), а также и в учебниках по Закону Божию, что двоеперстие – армянский и еретический обряд, а троеперстие – апостольское предание… Если в наш «просвещенный» век, почти безверный, и для людей именно этого века – «культурных», «просвещенных», пропитанных всяким либерализмом, – вопрос о перстосложении имеет, как видим, такое огромное вероисповедное значение, то можно представить себе, как он волновал и смущал благочестивых людей XVII в., для которых всякий церковный обычай имел непреложное значение. Вопрос о двоеперстии и троеперстии был в то время страшным и роковым, вопросом жизни и смерти. Примешь троеперстие – будешь полноправным гражданином, «православным» христианином, а останешься с двоеперстием – обречен на гибель: будешь проклят, постоянно гоним, подвергнут мучительным пыткам и сожжен в срубе, или скончаешь жизнь на пытке, на плахе, на четвертовании, или всю жизнь будешь скрываться в лесах и в других непроходимых местах, на далеких окраинах Родины и даже за пределами ее.

Почему же, однако, русские благочестивые пастыри того времени и их верная паства отказались от всех благ земных, пошли на самые страшные мучения и пытки и на смерть, а от двуперстного знамения не отказались? На это они имели очень твердые и действительно непреложные основания».

И далее по тексту – куча страниц про «обоснования» со ссылками на церковные книги, отчего «правильно» креститься именно двумя перстами, а никак не тремя! И смех и грех, как говорится…

Самой темной и фанатичной массой населения всегда было крестьянство, жившее монотонным трудом в информационно бедной среде и не обладавшее на протяжении тысяч лет никаким или почти никаким образованием. В этом смысле крестьяне недалеко ушли от первобытных дикарей. А дикари и животные – крайне ритуализированные создания!

Малейший сбой привычных действий может привести их в состояние тревожности и глубокой обеспокоенности. Недаром китайская поговорка «чтобы ты жил в эпоху перемен» родилась в консервативной крестьянской среде. Не любит патриархальное сознание перемен. Оно их боится. Любую перемену воспринимает как психотравмирующую ситуацию. Если в опытах, подобных тем, что проводил великий физиолог Павлов, выработать у собаки условный рефлекс слюноотделения на звонок, после которого в блюде перед собакой появляется каша, то неожиданное появление вместо каши сырого мяса может вызвать у собаки испуг. Хотя мясо круче каши!

Почему?

Потому что нарушен привычный ход вещей. Выработали у крестьянина рефлекс креститься двумя перстами – и будет ими креститься, хоть тресни!.. Этот рефлекс и есть ритуал. Знаменитый этолог Конрад Лоренц в своей книге «Агрессия» рассказал чудесную историю:

«Решающая роль привычки при простом обучении маршруту у птицы может дать результат, похожий на возникновение сложных культурных ритуалов у человека; насколько похожий – это я понял однажды из-за случая, которого не забуду никогда. В то время основным моим занятием было изучение молодой серой гусыни, которую я воспитывал начиная с яйца, так что ей пришлось перенести на мою персону все поведение, какое в нормальных условиях относилось бы к ее родителям…

Мартина в самом раннем детстве приобрела одну твердую привычку. Когда в недельном возрасте она была уже вполне в состоянии взбираться по лестнице, я попробовал не нести ее к себе в спальню на руках, как это бывало каждый вечер до того, а заманить, чтобы она шла сама.

Серые гуси плохо реагируют на любое прикосновение, пугаются, так что по возможности лучше их от этого беречь. В холле нашего альтенбергского дома справа от центральной двери начинается лестница, ведущая на верхний этаж. Напротив двери – очень большое окно. И вот когда Мартина, послушно следуя за мной по пятам, вошла в это помещение, она испугалась непривычной обстановки и устремилась к свету, как это всегда делают испуганные птицы, – иными словами, она прямо от двери побежала к окну, мимо меня, а я уже стоял на первой ступеньке лестницы. У окна она задержалась на пару секунд, пока не успокоилась, а затем снова пошла следом – ко мне на лестницу и за мной наверх. То же повторилось и на следующий вечер, но на этот раз ее путь к окну оказался несколько короче и время, за которое она успокоилась, тоже заметно сократилось. В последующие дни этот процесс продолжался: полностью исчезла задержка у окна, а также и впечатление, что гусыня вообще чего-то пугается. Проход к окну все больше приобретал характер привычки, и выглядело прямо-таки комично, когда Мартина решительным шагом подбегала к окну, там без задержки разворачивалась, так же решительно бежала назад к лестнице и принималась взбираться на нее.

Привычный проход к окну становился все короче, а от поворота на 180° оставался поворот на все меньший угол. Прошел год – и от всего того пути остался лишь один прямой угол: вместо того чтобы прямо от двери подниматься на первую ступеньку лестницы у ее правого края, Мартина проходила вдоль ступеньки до левого края и там, резко повернув вправо, начинала подъем.

В это время случилось, что однажды вечером я забыл впустить Мартину в дом и проводить ее в свою комнату, а когда наконец вспомнил о ней, наступили уже глубокие сумерки. Я заторопился к двери и едва приоткрыл ее – гусыня в страхе и спешке протиснулась в дом через щель в двери, затем у меня между ногами и, против своего обыкновения, бросилась к лестнице впереди меня. А затем она сделала нечто такое, что тем более шло вразрез с ее привычкой: она уклонилась от своего обычного пути и выбрала кратчайший, т. е. взобралась на первую ступеньку с ближней, правой стороны и начала подниматься наверх, срезая закругление лестницы. Но тут произошло нечто поистине потрясающее: добравшись до пятой ступеньки, она вдруг остановилась, вытянула шею и расправила крылья для полета, как это делают дикие гуси при сильном испуге. Кроме того, она издала предупреждающий крик и едва не взлетела.

Затем, чуть помедлив, повернула назад, торопливо спустилась обратно вниз, очень старательно, словно выполняя чрезвычайно важную обязанность, пробежала свой давнишний дальний путь к самому окну и обратно, снова подошла к лестнице – на этот раз «по уставу», к самому левому краю, – и стала взбираться наверх. Добравшись снова до пятой ступеньки, она остановилась, огляделась, затем отряхнулась и произвела движение приветствия. Эти последние действия всегда наблюдаются у серых гусей, когда пережитый испуг уступает место успокоению. Я едва верил своим глазам. У меня не было никаких сомнений по поводу интерпретации этого происшествия: привычка превратилась в обычай, который гусыня не могла нарушить без страха».

Узнаваемо? Забыв от волнения исполнить ритуал, гусыня потом все же вспомнила о нем и «перекрестилась» – причем с особым тщанием, словно замаливая случайный грешок забывчивости.

Но продолжим увлекательное чтение:

«Описанное происшествие и его толкование, данное выше, многим могут показаться попросту комичными, но я смею заверить, что знатоку высших животных подобные случаи хорошо известны. Маргарет Альтман, которая в процессе наблюдения за оленями-вапити и лосями в течение многих месяцев шла по следам своих объектов со старой лошадью и еще более старым мулом, сделала чрезвычайно интересные наблюдения и над своими непарнокопытными сотрудниками. Стоило ей лишь несколько раз разбить лагерь на одном и том же месте – и оказалось совершенно невозможно провести через это место ее животных, без того чтобы хоть символически, хоть короткой остановкой со снятием вьюков, не разыграть разбивку и свертывание лагеря.

Существует старая трагикомическая история о проповеднике из маленького городка на американском Западе, который, не зная того, купил лошадь, перед тем много лет принадлежавшую пьянице. Этот Россинант заставлял своего преподобного хозяина останавливаться перед каждым кабаком и заходить туда хотя бы на минуту. В результате он приобрел в своем приходе дурную славу и, в конце концов, на самом деле спился от отчаяния. Эта история всегда рассказывается лишь в качестве шутки, но она может быть вполне правдива, по крайней мере в том, что касается поведения лошади.

Воспитателю, этнологу, психологу и психиатру такое поведение высших животных должно показаться очень знакомым. Каждый, кто имеет собственных детей – или хотя бы мало-мальски пригоден в качестве дядюшки, – знает по собственному опыту, с какой настойчивостью маленькие дети цепляются за каждую деталь привычного: например, как они впадают в настоящее отчаяние, если, рассказывая им сказку, хоть немного уклониться от однажды установленного текста. А кто способен к самонаблюдению, тот должен будет признаться себе, что и у взрослого цивилизованного человека привычка, раз уж она закрепилась, обладает большей властью, чем мы обычно сознаем. Однажды я внезапно осознал, что, разъезжая по Вене в автомобиле, как правило, использую разные пути для движения к какой-то цели и обратно от нее. Произошло это в то время, когда еще не было улиц с односторонним движением, вынуждающих ездить именно так. И вот я попытался победить в себе раба привычки и решил проехать «туда» по обычной обратной дороге и наоборот.

Поразительным результатом этого эксперимента стало несомненное чувство боязливого беспокойства, настолько неприятное, что назад я поехал уже по привычной дороге».

Подобные ощущения наверняка испытывал в жизни каждый из нас. Привыкнув что-то делать по одному сценарию, мы порой с трудом переламываем себя: кажется, что изменение привычного алгоритма действий спугнет удачу, не правда ли?

Это в нас говорит она – животная ритуальность. Из которой позже выросла религиозная ритуальность. Животная ритуальность имеет великий приспособительный смысл. Ведь «аналитическая железа» животных, о которой мы говорили в первой части книги, есть не что иное, как всего-навсего улавливатель закономерностей. Науки у животных нет, стало быть, глубинного знания природы вещей, тоже. Получилось пару раз удачно, запомнилось – и лучше не рисковать, пытаясь что-то поменять. В природе цена риска – жизнь.

«От добра добра не ищут» – эта поговорка есть вербальная формулировка того свойства, о котором мы говорим. Усвоив это, продолжим слушать Лоренца-великолепного:

«Этнолог, услышав мой рассказ, сразу вспомнил бы о так называемом «магическом мышлении» многих первобытных народов, которое вполне еще живо и у цивилизованного человека. Оно заставляет большинство из нас прибегать к унизительному мелкому колдовству вроде «тьфу-тьфу-тьфу!» в качестве противоядия от «сглаза» или придерживаться старого обычая бросать через левое плечо три крупинки из просыпанной солонки и т. д. и т. п.

Наконец, психиатру и психоаналитику описанное поведение животных напомнит навязчивую потребность повторения, которая обнаруживается при определенной форме невроза – неврозе навязчивых состояний – и в более или менее мягких формах наблюдается у очень многих детей. Я отчетливо помню, как в детстве внушил себе, что будет ужасно, если я наступлю не на камень, а на промежуток между плитами мостовой перед Венской ратушей…

Даже когда человек знает о чисто случайном возникновении какой-либо привычки и прекрасно понимает, что ее нарушение не представляет ровно никакой опасности – как в примере с моими автомобильными маршрутами, – возбуждение, бесспорно связанное со страхом, вынуждает все-таки придерживаться ее, и мало-помалу отшлифованное таким образом поведение превращается в «любимую» привычку. До сих пор, как мы видим, у животных и у человека все обстоит совершенно одинаково. Но когда человек уже не сам приобретает привычку, а получает ее от своих родителей, от своей культуры, – здесь начинает звучать новая и важная нота.

Во-первых, теперь он уже не знает, какие причины привели к появлению данных правил; благочестивый еврей или мусульманин испытывают отвращение к свинине, не имея понятия, что его законодатель ввел на нее суровый запрет из-за опасности трихинеллеза.

А во-вторых, удаленность во времени и обаяние мифа придают фигуре Отца-Законодателя такое величие, что все его предписания кажутся божественными, а их нарушение превращается в грех».

Прекрасно! Лоренц рассказал нам про свою гусыню и сделал выводы. Но я считаю, что голуби и крысы ничуть не хуже гусей! И выводы из опытов с ними получаются столь же определенными. Известен эксперимент с голубями и крысами, который провел американский психолог-бихевиорист Скиннер Беррес Фредерик в ходе изучения так называемого «оперантного поведения». Было это еще в тридцатые годы прошлого века. Суть опыта заключалась в следующем…

В специальные клетки с животными весьма нерегулярно подается еда. А кушать-то хочется! Животные суетятся, пытаясь как-то повлиять на то, на что фактически повлиять не могут, – как люди на дождь. Но они очень стараются уловить какую-нибудь закономерность при помощи своей нейросети. И через некоторое время, как им кажется, им это удается! Например, чтобы вызвать появление пищи, некоторые голуби начинают вертеться вокруг своей оси, другие наклоняют голову набок. У каждой птицы формируется особый тип ритуалов, которые, как они полагают, вызывают падение с неба манны небесной.

При этом никакой связи между поклонами голубя или танцами крысы и возникновением в кормушке пищи нет. Но поскольку первые появления корма совпали с теми или иными случайными движениями зверя, эти движения в поведении закрепляются. И могут даже передаваться потомству в порядке обучения, как верующие нашего вида передают своим детям способность креститься, задабривая небесного Вождя.

Сам Беррес называл такое поведение голубей и крыс суеверным:

«Если устанавливается только случайная связь между реакцией и появлением стимула, поведение называется «суеверным». Мы можем показать это на примере с голубем, аккумулируя эффект нескольких случайных обстоятельств. Предположим, что мы будем давать голубю небольшое количество еды каждые пятнадцать секунд независимо от того, что он делает. Когда пища предъявляется первый раз, он выполняет какие-то поведенческие реакции – если только он не будет стоять спокойно – и произойдет обусловливание. Тогда более вероятно, что при предъявлении пищи снова будет наблюдаться то же самое поведение… В дальнейшем оно становится постоянной частью репертуара птицы, даже если пища предъявлялась в такое время, которое не связано с поведением птицы. Видимые реакции, которые были установлены таким образом, включают резкие наклоны головы, переступание с ноги на ногу, наклоны и шарканье ногами, повороты вокруг своей оси, неестественную походку и снова наклоны головы. В дальнейшем топография поведения может сместиться на другие подкрепления, поскольку легкие изменения в форме реакции могут совпадать с приемом пищи… Когда «суеверная» реакция устанавливается, она будет сохраняться, даже если будет подкрепляться лишь изредка.

Голубь не является исключением. Поведение людей также во многом «суеверно»… Предположим, что, прогуливаясь по парку, вы находите десять долларов (и предположим, что это событие имеет для вас значительный подкрепляющий эффект). То, что мы делали в момент, когда нашли деньги, подкрепляется… весьма вероятно, что мы вновь пойдем на прогулку именно в тот же парк или в парк, похожий на этот, и более вероятно, что мы будем смотреть именно на то место, где были найдены деньги…»

Голуби кружатся вокруг своей оси и кивают головой в ожидании падающей с неба пищи… Дикари пляшут вокруг костра, вызывая дождь… Попы камлают и машут кадилами и иконами, стараясь вызвать своими магическими ритуалами прекращение дождя, как это было, например, осенью 2013 года над Хабаровском, где главный православный жрец Хабаровской и Приамурской епархии облетел зону затопления на самолете и провел так называемый молебен о прекращении дождей. После которого наводнение усилилось. Налицо явное отсутствие связи между ритуалом и реальностью, но разве повредит это ритуалу, который стал самоценностью у некоторых представителей нашего вида?

Впрочем, слова о самоценности церковных ритуалов не вполне верны. Ценность ритуалов для устроителей шоу состоит главным образом в том, что они (ритуалы) приносят деньги. Но разговор о деньгах и экономике у нас еще впереди, а сейчас нужно завершить рассказ о животных корнях ритуальности и суеверности.

Мне кажется, если бы мы произошли от другого зверя, например, от хищника, социальная эволюция шла бы более медленными темпами не только потому, что хищникам пришлось бы преодолевать мощные инстинктивные барьеры перед убийством друг друга (а убийства – мощный ускоритель эволюции), но еще и потому, что хищники по-рыцарски более ритуальны, то есть более моральны, чем травоядные, а значит, в потенциале более религиозны. Религия же, как фактор личной и социальной ригидности, является тормозом прогресса.

Часть 4. Любовь и курицы

Тихий ветер. Вечер сине-хмурый.Я смотрю широкими глазами.В Персии такие ж точно куры,Как у нас в соломенной Рязани.Тот же месяц, только чуть пошире,Чуть желтее и с другого края.Мы с тобою любим в этом миреОдинаково со всеми, дорогая.Сергей Есенин

Когда-то у меня был аквариум и в нем плавали рыбки. Но поскольку я завел этот аквариум в целях чисто декоративных, а не от великой любви к природе, постепенно там все сдохло и окочурилось, оставив после себя только память. В которую более всего почему-то врезалась голубоватая цихлида. Очень злая была рыбка! Она безжалостно гоняла всех обитателей аквариума.

А вспомнил я про нее потому, что на примере цихлид очень удобно разбирать любовную автоматику. Внешние сигналы, поступающие в обрабатывающий центр этих рыбок (мозг), запускают одну из трех главных программ – агрессию, страх или стремление к спариванию. Дело в том, что внешне самцы и самки цихлид никак друг от друга не отличаются. Они отличают друг друга только по поведению. То есть по набору стандартных реакций и сигнальных движений. У самцов и самок наборы реакций разные, как будто у них стоят шунты, блокирующие одновременный запуск двух определенных программ. У самца никогда не активизируются одновременно страх и сексуальность, у самки же никогда не включаются одновременно агрессивность и сексуальность. Если самец испытывает страх перед соперником (точнее, перед другой рыбкой, поскольку внешне самец от самки не отличается), его сексуальность полностью подавлена и он бежит сломя голову. А вот страх самки перед самцом ничуть не мешает ей испытывать сексуальное возбуждение, которое выражается в определенных движениях, сигнализирующих о том, что она не прочь.

Если самка настроена агрессивно, ей совершенно не хочется секса. А вот у самца «лампочки» агрессии и сексуальности вместе гореть могут. Самка же вполне запросто «зажигает» вместе страх и сексуальность – чужая агрессия ее сексуальности не подавляет, ее движения страха сочетаются с призывными сексуальными движениями. Так они и танцуют друг напротив друга, выдавая движениями угрозу наряду со знаками возбуждения (он) и страх наряду с возбуждением (она).

Как отмечает Конрад Лоренц, «именно такие смешанные формы действий, обусловленные бегством и сексуальностью, превратились посредством ритуализации в те широко распространенные церемонии, которые принято называть «чопорным» поведением… В различных вариантах, видоизмененный различными процессами ритуализации, этот способ распознавания пола играет важную роль у очень многих позвоночных, вплоть до человека».

Глава 1. Размер имеет значение

Сказал я девушке кротко:– Простите за нетактичность,Но бюст ваш, и торс, и походкаНапомнили мне античность.Она в ответ мне со вздохом:– Простите, но ваше сложениеНапомнило мне эпохуУпадка и разложения.Олег Григорьев

Любовь и смерть – главные темы мирового искусства. Потому что затрагивают два самых сильных инстинкта – инстинкт самосохранения и половой инстинкт. Кнут и пряник, так сказать… Обожествление смерти и придумка вечной жизни «на том свете» – это работа инстинкта самосохранения. Обожествление любви (тезис о том, что Бог есть любовь), а также красная нить любовной лирики, проходящая через всю мировую литературу и кино, – работа инстинкта размножения.

Инстинкт срабатывает, и глухарь самозабвенно токует; павлин, который, как известно, принадлежит к отряду куриных, распускает перья перед своей курочкой; гопник с гитарой поет блатную балладу своей даме сердца, сплевывающей семечки, – так самцы разных видов привлекают самку, подчиняясь зову программы размножения… А девочки провоцируют драки между мальчиками, инстинктивно выбирая таким образом самого сильного оплодотворителя.

Женщина безутешно рыдает: он бросает ее, уходит к молодой самочке, подлец! Почему она плачет? Отчего она к своему самцу так привязана?.. Вопрос, конечно, интересный. И таких вопросов можно назадавать великое множество! Почему, например, основная форма брачного союза у нашего вида – парный брак? Или отчего наш вид гиперсексуален? Наконец, зачем нужна любовь, ведь от нее одни проблемы, – кролики и рыбки без всякой любви прекрасно размножаются и не страдают от чувства неразделенности!

Начнем с последнего. Любовь у нашего вида появилась вместе с широким тазом у наших самок – есть такое мнение. Идея состоит в следующем. У австралопитеков никакой половой любви не было, один голый секс. И ничего, прекрасно работало – детеныши рождались, и самки вполне справлялись с их воспитанием. Но потом пошла мода на поумнение. То есть на рост мозга. Большой мозг в маленькой черепушке, ясен перец, не поместится. Значит, коробку нужно увеличивать. А если у ребенка увеличивается голова, значит, надо менять и конструкцию родовых путей. Иначе все старания напрасны: младенцы с большой башкой, то есть потенциально более умные, просто не будут рождаться, не проходя в тесные родовые пути и убивая мать при родах. И вот у нас уже все поползло. Как в анекдоте: тут всю систему менять надо!

Вывод, товарищ конструктор? Бросайте свои старые чертежи в корзину и увеличивайте таз! Наращивайте диаметр родовых путей!

Легко вам сказать, товарищ полковник! А знаете ли вы, что любое конструктивное решение имеет свои плюсы и минусы? Увеличение задницы женщины, конечно, увеличивает разумность вида, но зато снижает подвижность конструкции – самка с широким тазом уже не может столь же быстро передвигаться, как с узким. Она с меньшей вероятностью сможет убежать от хищника или догнать мелкую добычу. И потому неплохо бы ее защитить и с ней поделиться добычей… Кто это сделает? Да хахаль ейный! Пусть и защитит, и едой поделится. Хватит ему жить по принципу «наше дело не рожать – сунул, вынул и бежать». Будем создавать ячейку общества!

Вот к чему привело простое увеличение жопы – к пересмотру конструкции и всей организации взаимоотношений внутри вида.

А как этого добиться? Ну зачем это надо самцу – защищать самку? Он же рискует при этом сам погибнуть! Что его может подвигнуть на такие подвиги? Только великая сила! Которая может пересилить даже самый сильный инстинкт – самосохранения. И тут, собственно, ничего нового изобретать не надо. Такая сила уже существует. Что заставляет самку отчаянно защищать детеныша даже перед превосходящими силами противника? Крепкая эмоциональная привязанность! Любовь… Ну, раз аркан уже изобретен, давайте его накинем и на самца. Пусть он будет теперь тоже привязан к своей самке и детенышу на уровне биохимии! И вот вам пожалуйста, получите.

Как видите, от жопы до любви один шаг…

Причем, поскольку природе нужен обмен генами для увеличения разнообразия, а детеныш примата становится самостоятельным на третьем-четвертом году жизни, на больший срок привязывать самца к самке нет смысла, можно и даже нужно перетасовать пары для повышения разнообразия. Поэтому любовь, как правило, и проходит годика через три-четыре. Отмирает за ненадобностью, переключаясь на другой объект.

Такую теорию жопной любви в свое время высказал Дольник. Однако скорее всего половая любовь возникла раньше, чем представлялось Виктору Дольнику. Почему?