Повесть о первых героях

Почти каждый день начинающий летчик поднимается в воздух: сначала на учебной машине, затем на боевой. Разведка, стрельба с воздуха по наземной цели, длительные полеты по два-три часа в Ялту и Евпаторию.

И вот вчерашние курсанты, в новеньких синих кителях, с «крабами» на фуражках, застыли в строю. Зачитывается приказ Реввоенсовета Республики о присвоении им звания командиров Рабоче-Крестьянского Красного Флота. Это было 2 июля 1929 года.

Вскоре недавний учлет сам стал обучать будущих пилотов. Ляпидевский вернулся в тот самый Ейск, в котором бегал босоногим мальчишкой, чтобы посмотреть самолеты, порасспросить летчиков. Теперь он прибыл сюда как инструктор новой школы морских летчиков.

ЛИНЕЙНЫЙ ПИЛОТ

Весной 1933 года Ляпидевский демобилизовался и перешел на работу в гражданскую авиацию. Его направили рейсовым пилотом на Дальний Восток. Тут впервые скрестились летные пути мой и Ляпидевского.

…В январе 1930 года я открыл воздушную линию из Хабаровска на Сахалин. Самолет стал доставлять пассажиров из краевого центра на далекий остров за пять-шесть часов. А ведь ранее туда добирались на лошадях и собаках вдоль замерзшего Амура, а затем по льду Татарского пролива, и поездка эта занимала по меньшей мере тридцать суток.

Каждому командированному на Сахалин выдавалось 2 тысячи рублей: одна тысяча на приобретение меховой одежды, другая — на продовольствие, наем лошадей и собак. Билет же на самолет стоил 350 рублей.

Авиация нужна была здесь, как нигде.

Помнится, как, пролетая впервые над Амуром, мы увидели под крылом маленькую деревушку на высоком берегу. Это было Пермское — то самое, на месте которого несколько лет спустя вырос город молодежной славы — Комсомольск-на-Амуре.

Во время посадки в селе Мариинском нас встретили очень недружелюбно. Оказывается, здесь проживало немало кулаков, которые изрядно наживались на извозном промысле. Они смотрели на летчиков как на опасных конкурентов, отбивающих у них доход. Командированные передвигаются на лошадях, дают хороший и верный заработок, а тут вдруг — аэропланы!

Из Николаевска мы вылетели на Сахалин. Местные жители нас пугали:

— Татарский пролив славится неожиданными ураганами. Если там пароходы выкидывает на берег, то ваш самолет подавно может изломать. По четыре-пять дней суда штормуют в море и не могут подойти к берегу. Да и вообще Татарский пролив очень редко бывает спокоен.

— Вы же о летнем времени говорите, — заметил я.

— Это все равно, зимой еще хуже. Выпадет снег, ровно покроет землю, а потом свирепый ветер наметет высоченные надувы. Здесь ровного места не сыскать.

Работая больше года «воздушным извозчиком» на маршруте Хабаровск — Сахалин, я не раз убеждался, что в этих предупреждениях была большая доля истины.

Ляпидевский, летая уже по оборудованной трассе, без всяких приключений и аварий доставлял почту и пассажиров из краевого центра в Александровск, на Сахалин, на Охтинские нефтепромыслы.

Вначале ему нравилась линейная служба, привлекали незнакомые места, встречи с людьми. Потом облетанная «от куста до куста» трасса надоела. Рейсовый пилот заскучал. Ему хотелось совершить что-нибудь замечательное, удивительное, большое и значимое. Подвиг? Нет, просто что-нибудь очень нужное Родине. Ляпидевского неудержимо тянуло туда, где потрудней.

Такими самыми трудными, не освоенными авиацией местами являлись тогда необозримые просторы Крайнего Севера. И самолет был здесь особенно желанным, но пока еще редким гостем.

Об Арктике Ляпидевский не имел ни малейшего понятия. Но рассказы побывавших там летчиков настолько его увлекли, что он отправил в Главное управление Северного морского пути ходатайство о переводе в полярную авиацию.

Летная работа в суровых условиях Арктики была уравнением со многими неизвестными не только для Ляпидевского. Жестокие морозы, частая многодневная пурга, отсутствие ориентиров в ровной снежной пустыне, почти полное безлюдье — все это необыкновенно усложняло и в то же время делало романтическим труд полярного летчика.

Например, на громаднейшей территории Чукотского полуострова, где свободно бы разместился десяток малых и средних европейских государств, проживало около пятнадцати тысяч чукчей и эскимосов. Вдоль северного побережья тянулась редкая цепочка крохотных селений, удаленных на десятки, а иногда и сотни километров друг от друга. Здесь, у моря, сосредоточилось две трети всего населения Чукотки, промышлявшего охотой на морского зверя. Ведь шкуры и мясо моржей, тюленей, нерпы — это и крыша над головой, и одежда, и единственный продукт питания, а жир освещает и обогревает жилище.

В глубине полуострова, в тундре, — кочевники. Их богатство — олени и пушной зверь.

Местные горные хребты были нанесены на карты очень приблизительно, без указания высоты вершин.

Связь Чукотки с внешним миром поддерживалась с помощью двух-трех радиостанций. Ни одна регулярная авиалиния здесь, конечно, не пролегала, в эпизодические перелеты считались большой редкостью. Средством сообщения летом служили прибрежные воды, а зимой — «лающий транспорт».

САМОЛЕТ НЕ ДОХОДИТ ДО ЦЕЛИ

Вот в какие края попал по доброй воле молодой летчик Анатолий Ляпидевский.

Он получил важное задание — вывезти людей с трех кораблей, зазимовавших во льдах. Для этого надо было два самолета АНТ-4 доставить сначала на пароходе из Владивостока в бухту Провидения, собрать их там и уже затем перебросить дальше, на север. Ляпидевскому поручили эту сложную задачу, вероятно, потому, что он уже летал на двухмоторных самолетах и не имел на своем авиационном счету ни одной аварии.

В бухте Провидения, которую ограждают два хмурых, лишенных всякой растительности мыса, машины, разобранные на части, спустили с борта на лед и тут же спешно скрепляли их.

Здесь же, в бухте Провидения, в конце ноября Ляпидевский узнал о бедственном дрейфе «Челюскина». Становилось ясно, что челюскинцев придется спасать с воздуха.

Несколько раз Анатолий пытался долететь до Уэлена, а оттуда к затертому льдами кораблю, но из-за неисправности моторов каждый полет приходилось прерывать на половине пути.

Механики, как и командир корабля, новички в Арктике, не знали, как заставить капризные моторы бесперебойно работать при низкой температуре. Они изучали Север, можно сказать, посредством обмороженных лиц, ссадин на руках, решения очень простых повсюду, но головоломных здесь задач. Как, например, подогреть воду для моторов? Не сразу сообразили соорудить для этой цели своеобразный «титан» из двух пустых железных бочек из-под бензина. Топили его плавником, обильно политым машинным маслом. Вода на сорокаградусном морозе грелась так медленно, что порой удавалось запустить лишь один мотор, а на второй уже не хватало светлого времени. День был короткий — казалось, солнце только вспыхнет над сопкой и тут же спрячется за горизонт. А до Уэлена лететь два с половиной часа.

И все же Ляпидевский сумел долететь до Уэлена. Это был его первый полет на Севере.

Дважды пытался АНТ-4 пробиться сквозь пургу и туманы к терпящему бедствие кораблю. И опять подводили проклятые моторы.

Не имея арктического опыта, Ляпидевский полетел однажды в открытой кабине без меховой маски. А мороз стоял тридцатипятиградусный. Леденящий ветер слепил веки. У летчика заныло лицо, он сдернул с руки перчатку и приложил ее к лицу. Ветер вырвал перчатку и забросил за борт. Голой рукой не поведешь самолет, у которого к тому же начал давать перебои левый мотор. Стиснув зубы от острой боли, Ляпидевский повел самолет на посадку. В этот раз Анатолий сильно обморозил щеки и нос. Почерневшая кожа горела, кровоточила.

В баллонах кончился сжатый воздух, а без него мотора не запустишь. Сидеть и ждать, пока подвезут из бухты Провидения, когда это будет? Бездеятельное ожидание — не в характере Анатолия Ляпидевского. Чувствуя себя прескверно, с забинтованным лицом, он отправляется на собаках к другому самолету, оставленному в бухте Провидения.

Каюр — погонщик собак — попался отчаянный. Он гнал, не жалея ни себя, ни животных. А ведь собаки для чукчи — самое дорогое, что он имеет.

Надо сказать, что «лающий транспорт» чуть позднее сыграл немалую роль в спасении челюскинцев. С его помощью перебрасывали горючее, масло, оленьи туши для питания людей, запасные части для самолетов. На нартах, запряженных мохнатыми лайками, перевозили челюскинцев из Ванкарема в Уэлен. Невиданные караваны шли по тундре. В спасательных операциях использовали около тысячи собак, собранных буквально со всей Чукотки. Некоторые из них прошли по 13—15 тысяч километров.

Но не буду забегать вперед.

Летчик Ляпидевский впервые воспользовался ездовыми собаками. Он лежал на нартах, а каюр, подбадривая резвых псов, то бежал рядом с ними, то вскакивал на санки. Ветер прибил снег, белым панцирем покрывший тундру. Нарты легко скользили по твердому насту.

За день они проходили по нескольку десятков километров, останавливаясь на ночевку в ярангах редких чукотских селений.

Яранга — круглый шатер из моржовых шкур. Он делится на две половины. В первой обычно держат собак, мясо добытого морского зверя. Во вторую, жилую, нужно пролезать на четвереньках, под особым пологом. Там так тепло, что чукчи ходят нагишом. Их тесное жилище отапливается и в то же время освещается нерповым или моржовым жиром, горящим в казанке.

Ляпидевский, совсем разболевшись, лежал на шкурах, не замечая ни духоты, ни жары. Он с трудом отвечал на расспросы хозяев яранг. Его каюр, немного знавший по-русски, был переводчиком.

Чукчи — очень любопытные и любознательные… Анатолянгина, как быстро «окрестили» летчика, они буквально засыпали вопросами. Особенно их интересовали аэропланы. Чучкей, как впоследствии убедился Ляпидевский и все мы — участники спасения челюскинцев, — чрезвычайно увлекает техника. Они к ней очень восприимчивы и проявляют поразительные способности. Не зная грамоты, они прекрасно управляются с лодочными моторами, ремонтируют их. Был случай, когда во время охоты во льдах сломался винт моторного вельбота. Чукчи выточили вручную новый винт из моржовой кости и продолжали охоту.

В тундре новостей немного. Люди все здесь держат в памяти, всем интересуются. Молва — это телеграф пустынного Севера — разносит вести о событиях с молниеносной быстротой. Когда Ляпидевскому приходилось останавливаться на очередную ночевку, он поражался, откуда в незнакомом стойбище уже все знают об Анатолянгине.

Неделю длился этот «собачий переход». Летчик хорошо познакомился с местами, над которыми ему пришлось потом летать.

В бухте Провидения усталый и больной Ляпидевский тотчас же начал готовить второй самолет к полету. Это было 18 января. Но подняться в небо он смог только… 6 февраля. Все эти дни неистовствовала такая злобная пурга, что и носа не высунешь за дверь.

Как только показалось негреющее, тусклое солнце, «АНТ» взлетел. Дошел до мыса Дежнева, но внезапно налетевшая пурга заставила повернуть обратно.

Ни зги не видно.

Ляпидевский посадил машину на лед залива Лаврентия, неподалеку от культбазы.

ДЫМ НАД ЛЬДАМИ

День за днем мела пурга. Белая мгла кружилась непрестанно. Снежные заряды, вихрясь, налетали один за другим без всякого перерыва. Бортмеханик, отправляясь к самолету, занесенному снегом в двадцати шагах от культбазы, вынужден был брать с собой чукчу-проводника.

13 февраля Ляпидевский, сидя на койке в каморке культбазы, наигрывал на гитаре, когда ворвался облепленный с головы до ног снегом начальник контрольно-пограничного пункта Небольсин. Размахивая радиограммой, он кричал:

«Челюскин» затонул! Сто четыре человека высадились на льдину! Что будем делать?

На следующий день радист бухты Лаврентия передал летчику приказание из Москвы от товарища Куйбышева:

«Принять все меры к спасению экспедиции и экипажа «Челюскина».

В своих воспоминаниях Ляпидевский рассказывает:

«Трудно описать наши переживания. Бушует пурга, ветер с дьявольским свистом издевается над нашим бессилием. Даже на собаках ехать нельзя — не то что лететь… Локти готовы грызть от досады…»

До Уэлена сорок минут полета. Но эти долгожданные минуты наступили через неделю.

Пересев в Уэлене на первую машину, Ляпидевский повел ее в лагерь Шмидта. Внезапно в воздухе начал давать перебои левый мотор, перестали работать приборы. Пришлось повернуть обратно.

В следующем полете, длившемся пять часов, «АНТ» кружил над тем районом океана, где, по расчетам, должен был находиться поселок советских людей на льдине. Ходили переменными курсами, зигзагами, чтобы просмотреть наибольшую площадь, но ничего не обнаружили. Бензин был на исходе, еле дотянули «домой», в Уэлен, и без традиционных кругов, с ходу пошли на посадку… Сели неудачно — поломали шасси. Машину подняли на бочки в ожидании сварщика, который неизвестно когда мог появиться. А экипаж пересел на второй самолет.

И на этой машине не везло. Двадцать восемь раз Ляпидевский и его товарищи по экипажу отчаянно пытались добраться до льдины челюскинцев и только в двадцать девятый добились успеха.

4 марта установилась ясная морозная погода, барометр стойко держался на высоком уровне. К очередному полету готовились особенно тщательно, проверяли моторы, приборы.

Из лагеря Шмидта сообщили, что сжатием льдов обломало взлетно-посадочную полосу, а новый, только расчищенный аэродром имеет размеры лишь 150 на 450 метров. Не много для такой машины, как АНТ-4!

Ляпидевский разметил на льду площадку точно такой же величины, оградил ее флажками и стал отрабатывать взлеты и посадки. Все выходило удачно. После таких репетиций уверенность в успехе полета окрепла, лишь бы только не подвели моторы!

Еще до рассвета механики начали греть воду и масло. Утро наступило очень холодное, но ясное.

Полетели четверо: командир самолета А. Ляпидевский, второй пилот Е. Конкин, бортмеханик М. Руковской и штурман Л. Петров.

Самолет шел над хаотическим нагромождением льдов. Солнце казалось огромным, но не грело. Дул слабый южный ветер.

Примерно через час полета на горизонте появилось несколько столбов тумана. Это поднимался пар из трещин и разводий. Летчики вначале приняли их за дымы сигнальных костров. Тени от них на торосах создавали видимость палаток и барака. Кто-то из членов экипажа даже крикнул: «Лагерь!» Но нет, судя по расчету времени, до челюскинцев еще было порядочно.

До боли в глазах всматривались пилоты в даль. И вот к исходу второго часа полета впереди по курсу показался новый столб тумана. Он явно колеблется. Значит, это не туман, а дым — сигнальный дым над льдами. Может быть, опять придется разочароваться. Нет, неожиданно открывается площадка, несколько флагов, обозначающих ее границы, и три человека, раскладывающих посадочное «Т».

Вот уже видны барак, палатки, сигнальная вышка.

Ляпидевский низко кружит над ледяным квадратом. Вокруг него — трещины.

Площадку обступили высокие торосы — это внушительный и опасный барьер.

Летчик — весь внимание, Он сосредоточен до предела. Посадка предстоит не из легких. Он даже не замечает, как к аэродрому бегут люди. Он думает только о том, хватит ли ему узкой полоски, зажатой торосами… Легкий толчок, и машина, замедляя скорость, плавно катит по льду.

Крылатых гостей встречает комендант аэродрома комсомолец Саша Погосов и его помощники — Валавин и Гуревич, Они приглашают в свою палатку, очень маленькую, в которой жарко пылает камелек. Здесь трое «аэродромщиков», живя вдали от лагеря, несут круглосуточную вахту, следя за состоянием взлетной полосы. Каждый час, и днем и ночью, они обходят свои владения, замечают каждую новую трещину на льду. И сколько раз эти трое с ужасом наблюдали, как сжатие льдов сводило на нет работу челюскинцев, как ломало с таким трудом подготовленный аэродром. И его начинали строить снова в другом месте. Голыми руками (весь инструмент пошел ко дну вместе с кораблем, остались только три лопаты) люди расчищали площадку, выравнивали ее, относили в сторону глыбы льда и спрессованного снега.

Поэтому «аэродромщики» особенно обрадовались киркам, ломам, лопатам, которые были доставлены первым самолетом, прилетевшим на льдину. Привезены были также аккумуляторы для радиостанции и две оленьи туши.

Пока шла разгрузка, подошли обитатели лагеря вместе со своим замечательным руководителем Отто Юльевичем Шмидтом. Ликование челюскинцев трудно описать. Как рассказывали они, когда над их льдиной появился самолет Ляпидевского, люди бросились обниматься, целоваться, кидали вверх шапки, рукавицы, кричали: «Да здравствует красная авиация!», «Ура Ляпидевскому!». Кто-то даже запел «Интернационал».

Радостную встречу пришлось прервать. Пора в обратный путь.

Вот и первые пассажиры — десять женщин и две маленькие девочки. Ляпидевский с тревогой посмотрел на них и не выдержал:

— Какие же вы толстые!

Женщины засмеялись.

— Да нет, что вы, мы — худенькие, это просто на нас столько мехов накручено!

Первой на борту самолета оказалась Карина Васильева. Капитан Воронин поцеловал крохотную девчушку и осторожно передал пилотам сверток мехов, в котором она копошилась.

— Принимайте маленькую путешественницу!

Посадка женщин больше напоминала погрузку. Их поднимали вверх и просто складывали в кабину самолета. Впоследствии, когда они увидели себя на экране, то очень обиделись на кинооператора — челюскинца Аркадия Шафрана за то, что он заснял такую «погрузку».

Шмидт дал разрешение на взлет. Взвыли на полном ходу моторы. Машина побежала и оторвалась от льда перед самыми торосами.

По эфиру, обгоняя самолет, полетела радиограмма в Москву:

«Полярное море, лагерь Шмидта.

Сегодня, 5 марта, большая радость для лагеря челюскинцев и вместе с тем праздник советской авиации. Самолет АНТ-4, под управлением летчика Ляпидевского, при летчике-наблюдателе Петрове, прилетел из Уэлена к нашему лагерю, спустился на изготовленный нами аэродром и благополучно доставил в Уэлен всех бывших на «Челюскине» женщин и обоих детей. Самолет взял направление над льдом и с поразительной уверенностью вышел прямо на аэродром. Посадка и подъем были проделаны удивительно четко и с пробегом всего на расстоянии двести метров.

Успех полета тов. Ляпидевского тем значительнее, что стоит почти 40-градусный мороз.

Между лагерем и аэродромом образовалась большая полынья, так что для переправы пришлось три километра тащить из лагеря шлюпку через лед.

Удачное начало спасательных операций еще более подняло дух челюскинцев, уверенных во внимании и заботе правительства и всей страны. Глубоко благодарны.

Начальник экспедиции Шмидт»

Вот он, тот подвиг, о котором когда-то мечтал Ляпидевский. Упорство, воля, настойчивость в сочетании с большим мастерством и чувством высокой ответственности за порученное задание помогли ему совершить этот незабываемый в веках подвиг.

…Когда самолет опустился на лед лагуны и подрулил к берегу, его встретило все население Уэлена. К машине подставили лесенку, и каждый старался чем-нибудь помочь выходящим женщинам.

Чукчи со всех сторон тянули руки к Ляпидевскому, выкрикивали «Какумэ — ренена кляуль!», что значит по-русски: «Вот здорово, летчики!» Вероятно, тогда и родилась легенда о могучем Анатолянгине.

«ВЕЛИКОЕ КОЛЮЧИНСКОЕ СИДЕНИЕ»

На следующий день пошел снег, замела пурга. Только через неделю Ляпидевский смог вновь подняться в небо. Погрузив в машину две с половиной тонны бензина, он вылетел в Ванкарем, куда, по решению В. В. Куйбышева, переносилась главная спасательная база. Отсюда до лагеря Шмидта было намного ближе.

Стоял жестокий мороз. Авиаторы, наряженные в меховые одежды и маски, были похожи на мохнатых медведей, и несмотря на это, они зверски мерзли в открытой кабине.

Самолет шел в ясном небе, когда внезапно какой-то посторонний звук резанул слух. Передняя часть радиатора задвигалась, мотор затарахтел, машина затряслась, завалилась набок. Где сесть? Внизу — сплошное месиво льда, вздыбленное штормами и прибоями. Ляпидевский закрыл сектор газа, выключил контакт и стал планировать. Машину пришлось посадить на заструги. Правое крыло прочертило по льду. Осмотр раненого самолета показал, что в воздухе лопнул коленчатый вал мотора, а при посадке сломались концы подмоторной рамы и подогнулась ферма шасси. Совершенно ясно; искалеченную машину надо сдавать в заводской ремонт, это в обычных условиях. А в Арктике авиационных заводов нет!

Вышедший из строя самолет стоял среди застругов.

— Ну вот, теперь к лагерю Шмидта прибавился лагерь Ляпидевского, — горько пошутил Петров.

…Авиаторы уже решили добираться до берега пешком, но вдруг увидели, что к ним идет человек. Это был чукча из соседнего стойбища на острове Колючине. Там было всего семь яранг.

Вскоре прибыли еще два взрослых чукчи и мальчик. Продовольствие и спальные мешки сложили на нарты, и над самолетом грянул прощальный салют из пистолетов. Эти выстрелы в безмолвной ледяной пустыне так испугали собак, что одна оторвалась и убежала.

В тесной и душной яранге началось, по выражению Ляпидевского, «великое Колючинское сидение».

Летчик до сих пор хранит американские газеты с заголовками крупными литерами: «Гибель русского полярного героя Ляпидевского», «Пропал во льдах во время второго полета». Такого же мнения были и в Москве, Долго здесь не знали о судьбе экипажа АНТ-4.