Повесть о первых героях

А стихия продолжала свое наступление на обреченное судно. Под напором льда металлический корпус лопнул, как скорлупа ореха. Вода хлынула в машинное отделение. Кораблю оставались считанные минуты жизни.

К Шмидту подошел его заместитель Копусов и невесело сказал:

— Вот так, Отто Юльевич, кончается наша экспедиция.

Шмидт пристально взглянул на него и ответил:

— Гибель «Челюскина» — еще не конец экспедиции… Все будет хорошо. Вы, Иван Алексеевич, увидите… — И тут же спросил: — Все ли выгружено?

— Все!

— Рубить канаты!

Быстро перерублены концы, крепившие на палубе строительные материалы и бочки с горючим. Все это должно всплыть на поверхность, когда корабль пойдет ко дну.

Когда стало заливать пассажирскую палубу, Воронин громко скомандовал:

— Все на лед!

Этот приказ повторили десятки голосов.

Последним, как и полагается, тонущее судно покинул капитан.

Но один человек замешкался на верхней палубе. Это был завхоз — комсомолец Борис Могилевич. Он пытался взять с собой еще что-то нужное. Ему кричали со льдины: «Прыгай! Скорее прыгай!», но покатившиеся бочки с бензином сшибли его с ног.

И в ту же секунду высоко поднялась корма парохода, показались руль и винт. Все заволокло густой завесой водяных брызг, снега и пара. Когда завеса рассеялась, «Челюскина» уже не было.

Он погрузился в морскую пучину.

ЛАГЕРЬ ШМИДТА

Потерпевшие кораблекрушение превратились в робинзонов, выброшенных на ледяной остров. Многие из них были одеты в ватники, ботинки и сапоги, кое-кто забыл рукавицы, а мороз все крепчал и крепчал. Шмидт достал из кармана список участников экспедиции. Жизнь советских людей на льдине началась с переклички:

— Агапитов!

— Жив, — отвечал молодой кочегар.

— Апокин!

— Здесь!

— …Могилевич!

Никто не отозвался. Люди стояли, опустив головы.

День уже кончился. Белесая тьма окутала все вокруг, когда называлась последняя фамилия:

— Юганов!

— Тут! — пробасил плотник.

Перекличка закончилась. Сто четыре человека окружили своего руководителя.

Митинг длился всего пять минут. Шмидт сказал, что Советское правительство знает о катастрофе. «Челюскин» держал связь с берегом до последней минуты. Радиосвязь будет скоро восстановлена. Продовольствия и теплой одежды выгружено достаточно. Значит, на льду можно жить, пока не придет помощь, а она придет обязательно…

— А теперь — за работу!

Злой ветер трепал и рвал полотнища из рук, но палатки были разбиты. С трудом была установлена радиомачта. Под напором ветра она гнулась, как удочка. Вырастали штабеля ящиков и бочек. Люди трудились в темноте, не замечая холода. На льдине закладывался поселок.

В первую очередь нужна была связь с материком. Радисты, обжигаясь от прикосновения к холодному металлу, голыми руками собрали свою аппаратуру…

Старший радист Эрнест Кренкель, прежде чем передать первую радиограмму, на мгновение задумался: какой поставить адрес? Потом тряхнул головой и отстучал ключом: «Лагерь Шмидта»…

Так родилось название «Лагерь Шмидта», не сходившее два месяца с уст людей всего мира. Каждое утро газеты на всех языках помещали короткие, но всегда бодрые телеграммы с пометкой: «Чукотское море. Лагерь Шмидта»…

Начальник экспедиции ходил по палаткам, подбадривал, успокаивал. Однажды вечером Шмидт пришел в палатку к плотникам. Они — новички в Арктике — и стали поговаривать о том, что надо спасаться пешком по льдинам… ведь до твердой земли только 130 километров! Шмидт долго рассказывал плотникам об участниках прошлых арктических экспедиций, погибших из-за своей неорганизованности.

— Им не на кого было надеяться, — говорил советский исследователь Арктики. — Кто в мире богачей будет тратить деньги на спасение людей, терпящих бедствие? Они были предоставлены самим себе — спасайся, кто может! А у нас здесь — коллектив советских людей. За нами — заботливая Родина… Нет, пешком мы не пойдем. Наше спасение в том, чтобы ждать, пока не придет к нам помощь…

В лагере в этот день самым последним погас свет в палатке плотников.

Уставшие от тяжелой работы, челюскинцы спали.

Только дежурные, карауля непрошеных гостей — белых медведей, вглядывались во тьму, прислушиваясь к тревожным шумам полярной ночи, стараясь сквозь вой ветра уловить треск ломающихся льдов. Не раз среди ночи, разбуженные грохотом надвигающихся ледяных валов, люди бросались перетаскивать ящики, а то и палатки, перекатывать бочки на безопасное место.

Шмидт прошел по уснувшему лагерю в штабную палатку, вернее, хибарку, сколоченную из досок и фанеры. Отсюда радисты держали связь с землей. Шмидт разбудил Кренкеля. И до самого утра в штабной палатке не угасало желтое дрожащее пламя коптилки. Радист что-то записывал в тетрадь под тихую диктовку начальника экспедиции.

Дело в том, что Кренкель вынужден был экономить энергию аккумуляторов, и по приказу начальника лагерь не принимал и не передавал частных радиограмм. Но Шмидт — человек большого сердца — знал, как важно вовремя подбодрить товарища, как обрадует его самая малая весточка из дома. И он пошел на святую хитрость — сам придумывал радиограммы, якобы полученные с Большой земли.

А утром радист сообщал «по секрету» челюскинцам вести, «принятые» от их семей, — слова привета от жен, матерей, детей. И аккумуляторы при этом не разряжались.

На следующий день после гибели «Челюскина» была создана правительственная комиссия по спасению пленников Чукотского моря. Возглавил ее заместитель Председателя Совнаркома СССР — Валериан Владимирович Куйбышев.

Штаб спасения челюскинцев начал работать немедленно. На выручку отправлялись два ледокола. Идти им долго через моря и океаны. Когда они доберутся до цели? Ведь к тому времени льдина челюскинцев может растаять под лучами летнего солнца. Все попытки добраться до лагеря Шмидта на собачьих упряжках кончились неудачами.

Надежда была только на самолеты.

Это понял и Шмидт, радировавший в Москву: «…самолеты всего реальней…»

Но в то время многие специалисты — отечественные и зарубежные — считали, что спасать челюскинцев с воздуха невозможно. По неизведанным маршрутам самолетам до Чукотки не долететь. А если и долетят, то все равно не смогут сесть на неровный, торосистый лед беспокойного полярного моря.

Теперь советские воздушные корабли добираются до Северного полюса меньше чем за сутки. Они бороздят небо в любую погоду, и днем и ночью. А тридцать с лишним лет тому назад самолет был еще очень редким гостем в Арктике.

И все же комиссия решила спасать челюскинцев самолетами. О том, как это произошло, и будет мой рассказ.

ГЕРОЙ № 1

Герой Советского Союза Анатолий Ляпидевский

Чукчи, как и все народы Севера, любят легенды. Есть среди них немало рассказчиков, ловко вплетающих новые узоры в «сказания старины глубокой». Такого сказочника мне удалось услышать на мысе Шмидта. Пурга прервала наш полет, и мы коротали время в жилище одной чукотской семьи. Это была уже не дымная темная яранга — шалаш из звериных шкур, а вполне современный деревянный просторный дом с городской мебелью. Так живут теперь на Чукотке. Хозяин дома рассказывал, а внук бегло переводил его слова на русский язык.

Старый чукча говорил о таинственных островах, находящихся по ту сторону льдов, бессчетно богатых зверем. Охотники туда добирались не на байдарках, плывущих по студеной воде, а на байдарках, летающих по воздуху, И лодки с выросшими крыльями водил на острова самый лучший охотник, первый герой из героев, по имени Анатолянгин. Этот самый Анатолянгин спас тысячу человек с потонувшего корабля и по небу доставил на сушу. Он все умел, он был могуч и бесстрашен.

Анатолянгин! Не без труда удалось расшифровать, что это русское имя Анатолий, переиначенное на чукотский лад. Тогда я понял, что речь идет о моем друге — Анатолии Ляпидевском. Этот человек, носящий Золотую Звезду, на которой выгравирован порядковый номер «1», при жизни вошел в легенду…

Мы встретились с Ляпидевским, когда оба были молоды и выполняли ответственное задание Родины. Если бы в том памятном 1934 году кто-либо захотел нарисовать дружеский шарж на Ляпидевского, то я бы посоветовал изобразить крепкого, чубатого парня, сидящего верхом на самолете. В правой руке у него шашка, левой — выжимает двухпудовую гирю; широкая грудь обтянута матросской тельняшкой, за спиной — верная спутница — семиструнная гитара. Такой рисунок во многом отразил бы биографию и характер Анатолия.

В КАЗАЧЬЕЙ СТАНИЦЕ

Ляпидевский — кубанский казак и родился в станице Белоглинской. Отец его, сельский учитель, чтобы не идти воевать «за веру, царя и отечество», стал псаломщиком, а потом дьяконом в станице Старощербиновской. Он изрядно пил и нередко служил молебны, еле держась на ногах. В конце концов его выгнали из церкви. Семье незадачливого священнослужителя пришлось так туго, что Толя пошел батрачить. Семилетним мальчиком он помогал на току убирать солому, работал на уборке кукурузы, резал подсолнух.

Как горд был парнишка, когда осенью привез домой заработанное — три мешка пшеницы, по полвоза кукурузы и подсолнуха. Когда убрались и отмолотились, он сел за школьную парту.

Толя был мальчишкой резвым, драчливым, но одновременно мечтательным и впечатлительным. Его неудержимой фантазии достаточно было малейшего повода.

В станице Старощербиновской остановился автомобиль, в котором ехал какой-то генерал. Вот так удивительная машина! Нужно построить такую! Толя тут же раздобыл доски, гвозди, молоток, нашел трехколесный велосипед, у которого срочно изъял колеса.

Первая «личная автомашина» Ляпидевского передвигалась, конечно, если ее сзади подталкивали ребятишки. Тогда и произошла первая в его жизни авария. «Автомобиль» покатился под гору, налетел на дерево и рассыпался. Водитель отделался синяками и не очень сожалел о случившемся. Ему до зарезу нужны были колеса для другой технической новинки.

Попался ему в руки журнал «Нива» с фотографиями танков. На одном снимке стальная махина рушила каменную стену. Толя укрепил бревно на велосипедных колесах и таким «танком» стал таранить заборы в станице. Ох и попадало ему за эти «подвиги»!

Тогда танкист переквалифицировался в кавалериста. В годы войны повсюду развешивали яркие лубочные плакаты, на которых был изображен лихой казак, некий Кузьма Крючков, нанизывающий на пику добрый десяток немцев. И молодой казачок Толя Ляпидевский тоже обзавелся пикой и стал джигитовать на соседских лошадях. Один конь рванулся, наездник упал и вывихнул себе ногу.

Вообще этому неспокойному подростку изрядно доставалось. Старощербиновские ребята дрались много и отчаянно. Однажды Толю избили так, что он еле приполз домой…

Незадолго до Октябрьской революции Ляпидевский бросил школу и начал работать подручным у кузнеца. Ему хотелось сразу выковать что-нибудь сложное, интересное, а кузнец его осаживал:

— Я пятнадцать лет молотом шлепал, прежде чем стал мастером. Пошлепай и ты…

Толе шлепать не хотелось. Из-за «бесперспективности» он покинул кузнеца, пошел в ученики к слесарю. Это уже была солидная работа, и мальчик взялся за нее горячо.

Наступила зима 1917 года. В Старощербиновской, как и повсюду на Кубани, хозяйничали белогвардейцы.

Первой ласточкой, возвестившей о приближении красных, был самолет со звездами на крыльях, низко пролетевший над станицей в 1919 году. Это был первый самолет, который увидел будущий летчик. Затем из Ростова, перешедшего в руки красных, аэропланы прилетали каждый день.

Когда в станицу пришла Советская власть, Толя Ляпидевский уже мастерил модели самолетов. Но летающую модель сделать так и не удалось, нелетающие получались совсем как настоящие. Это наверняка был первый случай авиамоделизма не Кубани.

К тому же по соседству, в Ейске, организовалась авиабаза. Мальчишки из станицы под предводительством Толи Ляпидевского ежедневно совершали паломничество к авиаторам. Иначе чем паломничеством эти походы не назовешь. Все, что касалось авиации, вызывало в их юных душах поистине трепетный восторг. Они не могли спокойно произносить такие волшебные слова, как «пропеллер», «мотор», «бензин», «фюзеляж». Толя бегал за летчиками по пятам. Красные военлеты разрешали мальчишкам мыть машины, охотно рассказывали им о полетах и воздушных боях.

Станичные ребята так увлеклись авиацией, что стали даже свои непрекращающиеся драки проводить на высоких деревьях. И это были уже не просто драки, а «воздушные бои»!

Но счастье это продолжалось недолго. Летную базу из Ейска перевели. Самолетов уже не было рядом, И сразу оказалось, что сражаться на деревьях неинтересно — гораздо удобнее вести бои на речной воде.

Дело в том, что в Старощербиновскую прибыл революционный матросский отряд. Моряки зачаровали мальчишек не меньше, чем летчики. Ребята, в том числе и Толя, вытатуировали себе якорь на руке. Морская форма подействовала неотразимо — авиация была забыта. А рассказы матросов были еще увлекательнее.

Особенно полюбился Толе матрос Кошарин с крейсера «Петропавловск». Этот бывалый моряк научил парнишку петь матросские песни и аккомпанировать на гитаре.

В то время в округе свирепствовал белобандит Сидельников. Новоявленный атаман собрал банду в двести пятьдесят сабель и совершал частые налеты на Старощербиновскую.

Однажды бандиты, ворвавшись в станицу, оцепили особый отдел и тюрьму. По притихшим станичным улицам, размахивая шашкой, носился на взмыленном коне Сидельников. В помещении особого отдела забаррикадировались Кошарин и какая-то посетительница. Матрос поставил пулемет на окно, женщина подавала ему ленты, и сокрушительным огнем он заставил бандитов не только отступить, но и ускакать из станицы.

Весельчак и певун матрос Кошарин оказался героем.

Он сказал Толе:

— Учись, браток, как одному от сотни отбиваться!

«Захотелось и мне стать героем, так захотелось, что сказать не могу, — вспоминал об этом событии Ляпидевский. — И решил я: если придет Сидельников, я, как Кошарин, один всю его банду ухлопаю. Но, на мое счастье, Сидельников больше не приходил».

И все-таки интерес к авиации победил увлечение морской романтикой.

Произошло это с Ляпидевским пять лет спустя.

НА МОРЕ И В НЕБЕ

Пытливому энергичному юноше не сиделось на месте. Хотелось уехать куда-нибудь подальше, увидеть что-нибудь новое, узнать неведомое.

Полгода трудился Анатолий на маслобойном заводе, где поджаривал семечки подсолнуха на огромных сковородках. Затем перебрался в Ейск, окончил школу. Работал мотористом на дизеле. Затем стал помощником шофера автобуса. Была такая должность. Одно время и я состоял в ней. Помощник мыл и заправлял машину, накачивал шины. Во время езды он сидел рядом с водителем, который иногда доверял ему баранку.

Был Анатолий Ляпидевский парнем плотным, мускулистым, много занимался спортом: играл в футбол и хоккей, хорошо работал на гимнастических снарядах, управлял автомобилем, причем, когда это удавалось, «выжимал» из машины максимальную скорость.

И, разумеется, он одним из первых откликнулся на призыв комсомола, членом которого состоял, — молодежь, в авиацию!

Со всего края в Ростов прибыло сто семьдесят юношей, мечтавших о крыльях. Строгие комиссии отобрали только пятерых, в том числе и Анатолия Ляпидевского.

Таким образом, Анатолий прибыл в военно-теоретическую авиационную школу на Краснокурсантскую улицу Ленинграда и водрузил свою гитару с красным шелковым бантом над жесткой казарменной койкой.

…Стране нужно было много летчиков, и возможно скорее. Поэтому теоретический курс, рассчитанный на полтора года, курсанты прошли за восемь месяцев. А затем их откомандировали в Севастопольскую школу морских летчиков. Здесь Анатолий соединил два самых больших своих увлечения — небо и море.

Прежде чем овладеть специальностью морского летчика, курсанты осваивали по нескольку матросских профессий. На крейсере «Червона Украина» Ляпидевский служил и кочегаром, и рулевым, и сигнальщиком. Его первый морской поход совпал с маневрами Черноморского флота, на которых присутствовали такие видные военачальники, как Ворошилов, Буденный, Якир. Все они находились на флагмане «Червона Украина».

Когда эскадра выходила из Одесского порта, курсант Ляпидевский стоял на сигнальной вахте. К нему подошел командующий флотом, и приказал:

— Дать «Коминтерну» единицу!

По семафорному коду того времени «единица» значила — «следовать в кильватере за мной».

Ляпидевский лучше других курсантов изучил сигнальный код, но в эту ответственную минуту он так волновался, что забыл, как надо подавать «единицу». Корабли уже пересекли акваторию порта, а какой курс в открытом море — ни один капитан не знает. Как сигналится эта проклятая «единица»?

К счастью, тут подоспел старшина. Увидя человека, столько раз «вдалбливавшего» в него сигналы, Анатолий сразу же вспомнил и отмахал флажками точку и четыре тире.

…Ляпидевский учился летать у отличных инструкторов. Среди них были те, с которыми через несколько лет он стоял в одном строю первых Героев, — Василий Молоков и Сигизмунд Леваневский.

Никогда не забудется долгожданная минута, когда к стойкам самолета, на котором он летал с инструктором, привязали красные флажки. Они показывали, что учлет идет в самостоятельный полет и все в воздухе должны уступать ему дорогу.

И вот мелькают под крылом белые коробочки домов, зеленеют сады, синеет море. Машина послушна: и полет, и посадка проходят прекрасно. Леваневский пожимает своему воспитаннику руку, поздравляет его.