Помоги проекту - поделись книгой:
На основе этих принципиальных положений, сформулированных И. В. Сталиным, советская историческая наука создала и свою схему истории восстания Болотникова, которая стала общим достоянием и вошла в учебную литературу.
Но если в общей форме вопрос о природе и историческом значении восстания Болотникова можно считать решенным, то совершенно иначе обстоит дело с монографическим изучением истории восстания. В этом отношении положение осталось точно таким, каким оно было к началу XX в. Между тем было бы глубоко ошибочно думать, что историки XIX в. исчерпали в своих исследованиях весь материал источников о восстании Болотникова и что речь может итти лишь о пересмотре этого материала и о новой его интерпретации. Правильнее было бы сказать наоборот: использованный в работах историков XIX в. материал ни в какой степени не исчерпывает наличный фонд источников о восстании Болотникова. Больше того, в истории изучения восстания Болотникова можно констатировать своеобразный парадокс.
Если, как сказано, после «Очерков по истории Смуты» С. Ф. Платонова не появилось ни одного исследования, затрагивающего вопросы истории восстания Болотникова, то, с другой стороны, именно XX век характеризуется появлением работ по публикации источников, как русских, так и иностранных, относящихся к эпохе восстания Болотникова.
Таким образом, создалось оригинальное положение: основные работы о восстании Болотникова появились до издания целого ряда важнейших источников для истории восстания Болотникова и обратно — после издания этих источников не вышло в свет ни одной новой работы об этом восстании.
Характерной чертой новых русских публикаций является то, что все они представляют собой издания источников документального порядка (акты, разрядные записи). Такой характер этих публикаций придает им особо важное значение: актовый материал является важнейшим источником для характеристики социально-экономических вопросов истории восстания Болотникова; разрядные же записи — основной источник для изучения хода военных действий во время восстания.
Новые иностранные источники, напротив, принадлежат к памятникам повествовательного порядка. Это — дневники, письма, записки иностранцев — современников восстания Болотникова. Однако и эта группа источников содержит в себе целый ряд ценных материалов, относящихся как к восстанию Болотникова в целом, так и, что особенно важно, к личности самого Болотникова.
Здесь нет необходимости давать полный перечень новых источников о восстании Болотникова, появившихся за последние 50 лет.
Для характеристики тех возможностей, которые открывает перед исследователем фонд источников, создавшийся в итоге археографических работ за 1899–1950 гг., достаточно привести лишь важнейшие издания и серии документов, назвав их в хронологической последовательности.
В 1899–1901 гг. А. Гиршберг издал один за другим два дневника поляков — современников восстания Болотникова: С. Немоевского[50] и В. Диаментовского[51], содержащие важные материалы об осаде Москвы Болотниковым и о других этапах восстания.
В 1907 г. вышло в свет издание С. Белокурова «Разрядные записи за Смутное время». Издание «Разрядных записей за Смутное время» дало исследователям такой важнейший источник, как разряды, полный фонд которых за 1604–1613 гг. был опубликован С. А. Белокуровым.
В 1911 г. в составе (посмертной) публикации В. Н. Александренко «Материалы по Смутному времени на Руси XVII в.» было напечатано анонимное секретное донесение английскому правительству одного из английских представителей в Москве (вероятнее всего, Джона Мерика) о восстании Болотникова, содержащее важные фактические данные о начальном периоде восстания Болотникова, об осаде Болотниковым Москвы и, что особенно существенно, излагающее содержание писем Болотникова «к рабам»[52].
Последней по времени крупной дореволюционной публикацией является серия сборников документов «Смутное время Московского государства», изданная в «Чтениях Московского общества истории и древностей российских» в 1910–1918 гг.
Серия материалов в «Чтениях» ввела в научный оборот новый актовый материал.
На первое место среди этих материалов надо поставить изданные А. М. Гневушевым «Акты времени правления царя Василия Шуйского», а также публикации С. Б. Веселовского: «Акты подмосковных ополчений и земского собора 1611–1613 гг.» и «Арзамасские поместные акты» и Л. М. Сухотина «Четвертчики Смутного времени».
Наконец, уже в советское время Г. Н. Бибиков опубликовал с своими комментариями и весьма ценной вводной статьей (в томе I «Исторического архива», издаваемого Институтом истории Академии наук СССР), под заглавием «Новые данные о восстании Болотникова», выписки из приходо-расходных книг Иосифо-Волоколамского монастыря, в которых содержится ряд важных данных, характеризующих отдельные моменты восстания Болотникова[53].
Последним по времени открытием в области источников по истории восстания Болотникова является находка М. Н. Тихомировым, среди рукописей Уваровского собрания Государственного Исторического музея, нового списка известного публицистического произведения начала XVII в. — «Плача о пленении, о конечном разорении превысокого и пресветлейшего Московского государства», — в составе которого имеется оригинальное Сказание о восстании Болотникова, содержащее ценнейшие данные по истории восстания[54].
Новые публикации источников для истории восстания Болотникова в сочетании с тем фондом источников, который находился в распоряжении историков XIX в., создали предпосылки для гораздо более полного и детального изучения истории восстания Болотникова.
Глава первая
Предпосылки восстания
В одном публицистическом произведении самого конца XV в. или начала XVI в. анонимный автор рисует некую идеальную схему распределения обязанностей внутри общества между его членами. Выделяя в составе общества три основных элемента: светские власти, церковь и «селян» (крестьян), автор так определяет место и значение каждого из этих элементов: «Царие и началници в мире семь уставлении суть, да суд, правду и управление подвластникомь творять… Пастырь же церковный за господина своего временного молитись должен есть; господин же пастыря своего с вещми церковными защищати должен есть; селянин же тружатись и питати обоих».
Сконструированная автором модель общественного устройства поражает тем, с какой ясностью и откровенностью в ней нашла свое выражение определенная система социальных воззрений. «Началници» управляют своими «подвластниками», церковь молится за начальников (обязанных в свою очередь защищать церковь с ее имуществом), а «селянин»-крестьянин трудится и кормит обоих: и начальников и церковь. Такое устройство общества является единственно правильным, и задача власти заключается в том, чтобы не допускать попыток нарушения общественного порядка со стороны «злых и лукавых человеков»: «Всяка власть устроена есть богом, да злии и лукавии человеци от злых действ въздержани будут, блазни же посреди злых покорне и мирне да проживут без неправд и невредимо»[55].
Представленная автором «Слова кратка» схема, являющаяся классическим выражением взглядов крепостников-землевладельцев, однако, никак не может быть признана за характеристику действительной картины взаимоотношений между классами русского общества. Идиллические тона, в которые окрашено «Слово», меньше всего соответствуют обстановке острой и напряженной борьбы вокруг земельного и крестьянского вопросов, наполняющей собой весь XVI в. И если светские и духовные господа «селянина» видели смысл его существования в том, чтобы «тружатись и питати» своих господ, то сам «селянин»-крестьянин смотрел на свои взаимоотношения с церковными и светскими землевладельцами совершенно иначе.
Гораздо реалистичнее изображено крестьянство в произведениях публициста 40-х годов XVI в. Ермолая-Еразма. Свою задачу как писателя Ермолай-Еразм видит в разработке плана реформ, которые должны привести «к благоугодию земли и ко умалению насильства»[56]. Это «насильство», против которого борется Ермолай-Еразм, есть «насильство» в отношении крестьян. Положение крестьян («ратаев», как называет их Ермолай-Еразм) рисуется писателем исключительно мрачными красками: «Ратаеве же безпрестани различный работные ига подъемлют: овогда бо оброки дающе сребром, овогда же ямская собрания, овогда же ина». «Многа же и ина ратаем обида от сего, еже царскиа землемерительнии писарие яздяху с южем делом мерным… , изъядяху много брашна у ратаев». «Ратаеве же мучими сребра ради, еже в царску взимается власть и дается в раздаяние велможам и воинам на богатество, а не нужда ради»[57]. Гнет, которому подвергаются «ратаи»-крестьяне, вызывает с их стороны борьбу, приводит к волнениям: «Сии же (ратаи. —
Русской политической мысли XVI в. известна и еще более острая форма постановки крестьянского вопроса. Если Ермолай-Еразм в своей критике остается на позициях защиты интересов землевладельцев, стремясь урегулировать взаимоотношения между крестьянами и землевладельцами и этим устранить опасность «мятежей» крестьян, то совершенно иначе ставит вопрос о крестьянстве (точнее, о холопстве) современник Ермолая-Еразма — Матвей Башкин. Материалы церковного собора 1554 г. осудившего Башкина как «безбожного еретика и отступника православный веры»[59], сохранили высказывания Башкина по вопросу о холопстве. Под религиозной оболочкой, по мотивам несовместимости рабства с принципами истинного христианства, Башкин выступает с требованием полного уничтожения холопства: «Христос всех братиею нарицает, а у нас де на иных и кабалы, на иных беглые, а на иных нарядные, а на иных полные; а я де благодарю бога моего, у меня де что было кабал и полных, то де есми все изодрал да держу де, государь, своих доброволно: добро де ему, и он живет, а не добро, и он куды хочет. А вам, отцем пригоже посещати нас почасту и о всем наказывати, как нам самим жити и людей у собя держати не томительно»[60]. Еще более ярким представителем антикрепостнических тенденций выступает другой еретик 50-х годов XVI в. — Феодосий Косой. Холоп, бежавший от своего господина, создатель целого религиозного учения, проникнутого крайним рационализмом и полным отрицанием официальной церкви, Косой насыщает свою религиозную проповедь чисто социальными мотивами, провозглашая лозунг уничтожения всех «земских властей»: «В церквах попы учат по книгам и по уставам их человеческие предания и повелевают… земских властей боятися и дани даяти им. Не подабает же в христианох властем быти и воевати»[61].
И Матвей Башкин и Феодосий Косой выступают в своих воззрениях выразителями идеологии угнетенных социальных низов[62]. Этим объясняется тот страстный и непримиримый характер борьбы против этих «еретиков», в которой объединились и светская власть и официальная церковь. Борьба эта не ограничилась репрессиями, которым подвергся Башкин, и проклятиями бежавшему Косому. Господствующие классы попытались противопоставить «ересям» Башкина и Косого своего идеолога в лице писателя-публициста — Зиновия Отенского.
Зиновий Отенский выступает в своем сочинении «Истины показание» с настоящей апологией рабства. В глазах Зиновия Отенского раб не имеет никаких прав и не может сам распоряжаться своей личностью. Он является полной собственностью своего господина. Его труд не оплачивается и не вознаграждается. Все, что он имеет, принадлежит не ему, а его господину, и господину же принадлежит все, что приобретает раб откуда бы то ни было. Особую остроту воззрениям Зиновия Отенского по вопросу о рабстве придает то, что свое выступление в защиту рабства он делает в форме сравнения труда раба с трудом свободного[63]. Но из этого сравнения Зиновий делает вывод не об уничтожении рабства (как Башкин), а, напротив, о недопустимости каких бы то ни было попыток поколебать принципы рабского труда. Поэтому всякое проявление непокорства со стороны раба должно быть наказано, бегство же раба и превращение его в свободного человека — величайшее преступление: «Писание наказует величество злобы рабия, от нея же земля трясется, внегда рабу во свободе быти»[64].
Так устами своих идеологов крепостники-землевладельцы провозглашали незыблемость основ социального строя Русского государства, незыблемость крепостнических порядков.
Острота борьбы вокруг крестьянского вопроса в русской публицистике XVI в. находит объяснение в том, что в этой борьбе получили свое идеологическое отражение и выражение крупнейшие изменения в области экономики и социальных отношений, которыми характеризуется развитие Русского государства в течение всего XVI в. Самые важные и глубокие изменения в экономике Русского государства в XVI в. заключались в развитии товарно-денежных отношений. Рост общественного разделения труда, находивший свое выражение в развитии ремесла, городов и торговли; усиление рыночных связей; расширение сферы рыночных отношений — всё это создавало новые условия хозяйственного развития и не могло не коснуться основной ячейки экономической структуры Русского государства: хозяйства феодалов и тесно связанного с ним крестьянского хозяйства.
Развитие товарно-денежных отношений и резкое повышение роли денег особенно сильно отразились на судьбах феодальной знати — бояр и князей, в вотчинах которых весь хозяйственный уклад покоился на натуральных повинностях крестьян. Неспособность боярства приспособиться к новым условиям жизни нашла свое яркое выражение в колоссальном росте задолженности князей и бояр в XVI в., стремившихся добывать деньги любой ценой, вплоть до заклада (или продажи), обычно монастырям, своих вотчинных земель.
Иначе реагировали на изменившиеся условия хозяйственной жизни другие группы феодальных землевладельцев — дворяне-помещики и монастыри. Приспособление к новой экономической обстановке выражалось у этой части феодалов в стремлении увеличить количество материальных ценностей, получавшихся ими от крестьян в виде феодальных повинностей, и в изменении самого характера этих повинностей в направлении, дававшем возможность извлекать наибольший эффект из эксплуатации труда крестьянина[65].
Разрешение этих задач достигалось феодалами двояким путем: 1) расширением своих земельных владений и 2) усилением крепостнической зависимости крестьян.
Одним из самых важных и существенных моментов в экономической истории России XVI в. был рост феодального землевладения.
Оборотной стороной этого явления было уменьшение и в ряде районов даже почти полное исчезновение черных крестьянских земель.
Раздавая в огромных количествах земли в поместья, московское правительство черпало потребные для этого земли прежде всего и главным образом из фонда черных земель. О масштабах, в которых проводилась земельная политика московского правительства, может дать представление такое мероприятие, как испомещение в 1550 г. вокруг Москвы 1 000 помещиков («лучших слуг»), потребовавшее для своей реализации более 150 000 десятин пахотной земли[66]. Земли для этой операции брались в бортных, перевесных, тетеревничих и оброчных деревнях, причем, как это видно из процедуры наделения новых помещиков-тысячников сенокосными угодьями, раздаваемые в поместье земли были именно крестьянскими землями[67].
Еще более крупное значение для развития феодального землевладения имела общая перепись земель, предпринятая правительством Ивана IV в начале 50-х годов и растянувшаяся на целое тридцатилетие[68]. Эта перепись сопровождалась массовой раздачей земель помещикам на всей территории Русского государства.
Не менее щедро раздавались черные земли и монастырям. Московские государи жаловали монастырям черные деревни целыми десятками[69]. Монастырские власти в свою очередь активно способствовали расширению монастырских вотчин за счет черных земель, не останавливаясь перед прямыми захватами крестьянской земли.
Количественный рост феодального землевладения в Русском государстве на протяжении XVI в. сопровождался весьма важными изменениями внутри самой феодальной вотчины, в собственном хозяйстве феодалов. Еще Н. А. Рожков в своем исследовании «Сельское хозяйство Московской Руси в XVI в.» отметил рост
Не менее существенные перемены произошли во второй половине XVI в. и в крестьянском хозяйстве. Если для собственного хозяйства феодальных землевладельцев важнейшей чертой его экономического развития во второй половине XVI в. был, как только что отмечено выше, рост барской запашки, то для крестьянского хозяйства второй половины XVI в., напротив, характерным является резкое уменьшение размеров запашки на крестьянский двор. Исследовав на огромном документальном материале вопрос о размерах крестьянской запашки на двор в XVI в., Н. А. Рожков констатировал для последней трети XVI в. «сильное сокращение нормальной дворовой запашки сравнительно с первой половиной XVI в. и даже с пятидесятыми и шестидесятыми годами»[72].
В наиболее сильной степени это уменьшение размеров крестьянской запашки на двор имело место в центральных уездах Русского государства и в Новгородской и Псковской областях, т. е. в районах с наибольшим удельным весом феодального землевладения. Так, например, у 15 монастырей в их вотчинах, расположенных в 8 центральных уездах[73], насчитывалось в 1556–1569 гг. крестьянской пашни 38416,4 четверти на 4923 крестьянских двора, что дает средний размер запашки на один крестьянский двор 7,8 четверти[74].
С этими данными можно сравнить данные о средней величине запашки в вотчинах 7 монастырей, относящиеся к 1576–1600 гг. и охватывающие 25 центральных уездов Русского государства[75]. Крестьянская пашня в вотчинах этих монастырей составляла 45 913,5 четверти на 9 313 крестьянских дворов, что дает средний размер запашки на один крестьянский двор 4,8 четверти[76].
Не будучи вполне тождественными по содержащемуся в них материалу (и по составу монастырей и по количеству уездов), эти два ряда цифр, однако, охватывают в общем один и тот же район Русского государства и потому могут быть сопоставлены друг с другом для выявления тех процессов, которые характеризуют эволюцию размеров крестьянской запашки. При этом и направление процесса и его интенсивность достаточно ярко определяются величиной средней запашки на двор в 50–60-х и в 70–90-х годах: крестьянская запашка на двор сокращается почти на 40 % (38,5 %).
Еще более резкое снижение размеров крестьянской запашки было в Новгородской области. В то время как «в конце XV в. и первой половине XVI в. пашня на двор редко понижалась ниже 7 четвертей в каждом поле», в 80-х годах XVI в. в среднем «на двор пахали... 2–3½ четверти в каждом из трех полей»[77].
Не трудно уяснить социальный смысл двух охарактеризованных выше явлений в области земельных отношений. И рост барской запашки и уменьшение запашки крестьянской означали перераспределение земель между основными классами русского общества XVI в. — между феодалами и крестьянами, — перераспределение, сущность которого заключалась в захвате феодалами-землевладельцами крестьянских земель.
В прямой связи с ростом феодального землевладения в XVI в. стоят перемены в характере крестьянских повинностей. Растущая барская пашня сопровождалась ростом крестьянских повинностей по обработке этой пашни — ростом барщины. Увеличение удельного веса барщины в составе крестьянских повинностей — одно из самых характерных явлений экономического развития России в XVI в. Заинтересованные в расширении барской запашки, землевладельцы усиленно вводили барщину для крестьян, живших на их землях.
Рост барщины означал вместе с тем и рост степени эксплуатации крестьян землевладельцами. В этом отношении предки Евгения Онегина, заменившего, как известно, «ярем барщины старинной» «оброком легким», поступали как раз наоборот, требуя от крестьянина все больше и больше барщинного труда («за всякие монастырские доходы», как говорится в уставной грамоте Троице-Сергиева монастыря 1590 г.)[78].
Процесс роста степени эксплуатации крестьянства в XVI В. очень хорошо можно проследить на материале послушных грамот[79]. Послушная грамота являлась документом, определявшим отношения между землевладельцем и крестьянами, устанавливая права землевладельца-помещика в отношении крестьян и обязанности последних в отношении владельца земли. Рассматривая формуляр послушных грамот XVI в., можно выделить в хронологической последовательности три типа послушных грамот по отличиям их формуляра. В грамотах первого типа, относящихся в своей основной массе к периоду до 60-х годов XVI в., формула, определяющая права помещика в отношении крестьян, имеет следующий вид: «И вы б [крестьяне] к [помещику] приходили и слушали его во всем и доход бы денежный и хлебный и мелкий доход давали по старине, как давали доход наперед сего прежним помещикам». В 60-х годах грамоты этого типа вытесняются новым типом послушных грамот, где формула о крестьянских повинностях имеет уже иную редакцию: «И вы б [крестьяне] [помещика] и его приказчика слушали и пашню его пахали, где себе учинит, и оброк платили». Наконец, в 70-х годах и вплоть до конца XVI в. получает широкое распространение третья редакция послушных грамот, и формула о крестьянских повинностях снова меняется: «И вы б все крестьяне, которые в том селе живут, [помещика] слушали, а пашню пахали и оброк платили, чем вас изоброчит».
Сравнивая между собой три редакции послушных грамот, легко заметить направление, в котором эволюционировали крестьянские повинности в XVI в. В грамотах первого типа, хронологически наиболее ранних, характер крестьянских повинностей определяется двумя моментами: 1) повинности крестьян должны быть «по старине», т. е. должны быть в рамках традиции, обычая; 2) эти повинности крестьян состоят в платеже ими землевладельцу оброка — денежного и натурального. Вопрос о помещичьей пашне и барщине в грамотах этого типа совершенно не затрагивается. Второй тип послушных грамот уже коренным образом отличается от грамот более раннего времени. Гибкая формула: «И вы б, крестьяне, помещика слушали, пашню его пахали и оброк платили» — давала помещику возможность отмены «старины» в определении размеров крестьянских повинностей и означала усиление эксплуатации крестьян. Вторая, не менее важная особенность послушных грамот 60-х годов — это выдвижение в формуле о крестьянских повинностях на первое место барщины и оттеснение на второй план оброка. Эта черта послушных грамот с исключительной яркостью отразила в себе отмеченный выше процесс роста в XVI в. помещичьей, барской пашни и вместе с тем увеличения удельного веса барщины в общей массе крестьянских повинностей. Третий тип послушных грамот отражает еще дальнейшую стадию в развитии крестьянских повинностей. Если исчезновение в грамотах 60-х годов формулы о «старине» создавало для помещика
Процессы в области взаимоотношений между феодалами-земле-владельцами и крестьянами, развивавшиеся в XVI в., нашли свое юридическое выражение и закрепление в законодательстве по вопросу о крестьянах. Государственная власть, выражая в своей политике интересы господствующего класса феодалов, активно вмешивалась в сферу социальных отношений и законодательством по крестьянскому вопросу создавала юридическую базу для притязаний феодалов на землю и труд крестьянина.
Уже Судебник 1497 г. законодательным ограничением права крестьянского перехода и возведением Юрьева дня, как единственного легального срока для ухода крестьянина от землевладельца, в общегосударственную норму, равно как и установлением принципа обязательного платежа крестьянином «пожилого» при уходе его от старого землевладельца, создал юридические предпосылки для усиления крепостной зависимости крестьянства и роста эксплуатации крестьянина землевладельцами. Судебник 1550 г. воспроизвел крестьянские статьи Судебника 1497 г., подтвердив тем самым незыблемость норм, определявших взаимоотношения крестьянина и землевладельца.
Судебники 1497 и 1550 гг., ограничив право крестьянского перехода и затруднив для крестьянина реализацию этого права, явились, таким образом, важнейшим этапом в развитии крепостной зависимости крестьянства. Но даже и в том урезанном виде, какой право крестьянских переходов приобрело после издания Судебников, это право было объектом постоянной и острой борьбы со стороны землевладельцев, стремившихся к полному его уничтожению и открыто нарушавших его в тех случаях, когда крестьянин пытался реализовать это право.
Очень яркую картинку, рисующую реальную обстановку, в какой осуществлялись крестьянские переходы, мы находим в одном из «Слов» Максима Грека. Крестьяне «во скудости и нищете всегда пребывают, ниже ржаного хлеба чиста ядуще, многажды же и без соли от последний нищеты». Но если кто-нибудь из крестьян «изнемог тягостию налагаемых им беспрестани от нас трудов же и деланий,
Трудно точно определить, что имеет в виду Максим Грек под термином «уставленный оброк»: пожилое или еще какие-либо платежи крестьянина землевладельцу. Судя по тому, что оброк назван. «уставленным», т. е. установленным законом, а также по тому, что для обозначения ссуд, даваемых землевладельцами крестьянам, Максим Грек употребляет особый термин — «заемное серебро»[81], — вероятнее всего, «уставленный оброк» — это именно пожилое. Но интерес свидетельства Максима Грека не столько в характеристике механизма осуществления крестьянского перехода, сколько в том, что здесь с исключительной рельефностью обрисованы позиции борющихся сторон в вопросе о крестьянских переходах: для крестьянина переход — средство освободиться от непосильных повинностей, которыми его отягощают землевладельцы (именно: от барщины — «трудов и деланий»); землевладельцы же стремятся удержать крестьянина у себя, используя в качестве средства недопущения крестьянского перехода предоставленное им Судебником право требовать от крестьянина предварительно рассчитаться с землевладельцем.
Борьба землевладельцев против крестьянских переходов, однако, не ограничивалась применением ими одних лишь средств экономического воздействия на переходящего крестьянина.
В тех случаях, когда эти средства оказывались недостаточно эффективными, землевладельцы дополняли их актами прямого насилия, не допуская ухода от них крестьян. Именно эта сторона проблемы крестьянского перехода исчерпывающе освещена в челобитье царю крестьян черных деревень Пусторжевского уезда (текст челобитья сохранился в составе царской грамоты от 5 сентября 1555 г. новгородским дьякам). В своем челобитье крестьяне жаловались царю на чрезвычайно своеобразное толкование «детьми боярскими» — помещиками — правил Судебника о крестьянских переходах: «дети боярские Ржевские, и Псковские, и Лутцкие и из иных присудов вывозят за собя во хрестьяне жити наших крестьян из Ржевских из черных деревень, не по сроку, по вся дни, безпошлинно; а как деи изо Ржевских из наших деревень приедут к ним отказщики, с отказом, в срок, крестьян из-за них отказывати в наши в черные во Ржевские деревни, которые крестьяне похотят итти жити в те в наши в черные деревни, и те деи дети боярские тех отказщиков бьют и в железа куют, а хрестьян деи из-за себя не выпущают, да поймав деи их мучат и грабят и в железа куют, и пожилое деи на них емлют не по судебнику, Рублев по пяти и по десяти; и отказати де им крестьянина из-за тех детей боярских немочно»[82].
Таким образом, если сами помещики, когда дело шло о привлечении крестьян на свои земли, вывозили за себя крестьян, не считаясь с Юрьевским сроком и не платя пожилого, то в тех случаях, когда крестьяне пытались уйти от них (в данном случае — на черные земли), нарушение помещиками Судебника принимало прямо противоположное направление, выражаясь не только в самовольном десятикратном повышении величины пожилого (по Судебнику пожилое равнялось полтине или рублю), но и в открытом применении силы против крестьян.
Новым этапом в развитии крепостничества явилась эпоха опричнины. Можно отметить три момента, характеризующие изменения в положении крестьянина в связи с опричниной:
1. Захват крестьянских земель.
2. Обострение борьбы за крестьянина как рабочую силу.
3. Рост крестьянских повинностей.
Конфискация в годы опричнины огромной массы боярских и княжеских земель сопровождалась захватами феодалами и крестьянских земель. Отмеченное выше резкое уменьшение размеров крестьянской запашки на двор падает как раз на годы опричнины. Одной из форм, в которых осуществлялся этот захват крестьянских земель, было размежевание опричных и земских земель. Сохранившиеся документы дают возможность проследить этот процесс превращения крестьянской земли в собственность феодалов во всей его конкретности.
Одна из крестьянских челобитных (крестьян села Борисовского, Владимирского уезда, 1585 г.) так рассказывает историю потери крестьянами своей земли в годы опричнины: «Молчали мы по ся места потому, что Суздальский уезд был в опричнине, а наше село Борисовское было в земском, и мы ждали времени, как государю побити челом, да не лучилося... А как Игнатий Блудов писал и отмежевал
Попытка крестьян добиться возвращения отнятой у них земли (что и составляло цель челобитной), как и следовало ожидать, не привела ни к какому результату, и Савва Фролов так и остался владельцем «отмежеванной» земли.
Вместе с захватами крестьянских земель опричнина привела к огромному разорению крестьянского хозяйства. Наиболее ярким документальным свидетельством этой стороны деятельности опричников являются протоколы «обысков», произведенных на землях Вотской пятины, Новгородской области, в 1571 г. для выяснения причин запустения земель в этом районе. Обыски эти рисуют потрясающую картину разорения крестьянства опричниками. Целые деревни начисто опустошались побывавшими в них опричниками, а население их либо убивалось, либо «безвестно бежало»[84].
Крестьянин, однако, интересовал опричников не только как объект грабежа. Еще важнее и ценнее он был для феодалов как рабочая сила. Именно этим объясняется та степень остроты борьбы за рабочую силу, которая характеризует эпоху опричнины. В годы опричнины право крестьянского перехода еще больше, чем прежде, приобретает вид права помещиков перевозить на свои земли нужных им крестьян.
Современник и активный участник опричнины, немецкий авантюрист Генрих Штаден в своих записках очень хорошо определил реальную сущность права крестьянского выхода в эпоху опричнины. Упомянув, что «все крестьяне имеют в Юрьев день осенний свободный выход. Они принадлежат тому, кому захотят», Штаден затем с циничной откровенностью продолжает: «Кто не хотел добром переходить от земских под опричных, тех вывозили насильством и не по сроку. Вместе с тем увозились и сжигались [и крестьянские] дворы»[85].
Документальные источники полностью подтверждают это свидетельство Штадена. В уже цитированном издании Д. Я. Самоквасова «Архивный материал» опубликована серия документов, относящихся к поместью некоего Юрия Нелединского. Сам Ю. Нелединский был взят в 1570 г. в опричнину, в связи с чем его бывшее поместье, расположенное на территории земщины, в Вотской пятине, подлежало отписке «на государя». Обыск, произведенный в 1571 г. подьячим П. Григорьевым в деревнях поместья Нелединского в связи с отпиской поместья на государя, обнаружил интереснейшее явление: за те несколько месяцев, которые прошли между переходом Ю. Нелединского в опричнину и отпиской его поместья на государя, оно потеряло почти половину живших в нем крестьян (31 из 64), оказавшихся вывезенными различными помещиками. Производивший отписку П. Григорьев попытался вернуть обратно вывезенных крестьян, но ему удалось сделать это лишь частично (из 31 вывезенного крестьянина было возвращено 26). Замечательно при этом, что из пяти крестьян, которых не удалось водворить на старое место, четыре были вывезены в опричнину. Петр Григорьев, правда, сделал попытку вывезти и этих крестьян. Но когда он вместе со старостой и целовальниками «повезли тех крестьян назад в Юрьевскую деревню в Перносарь за царя великого князя, и
Опричнина принесла с собой новое усиление феодальной эксплуатации крестьянства. Именно в годы опричнины складывается та формула послушных грамот, которая предоставляла помещику право устанавливать размеры крестьянских повинностей по своему усмотрению («чем вас изоброчит»). Примененное на практике, это право означало резкое увеличение размеров крестьянских повинностей.
По свидетельству современников Таубе и Крузе, опричники-помещики увеличили размер крестьянских повинностей в несколько раз: «Бедный крестьянин уплачивал за один год столько, сколько он должен был платить в течение десяти лет»[87].
То же самое отмечает и русский писатель, современник Зиновий Отенский, расценивающий бедствия опричнины как проявление гнева бога, наказавшего Русскую землю тем, что «милость владущих на жестокое отягчение преложи… от мысли владущих и суд и правду сотре, и милость и щедроты потреби, принуди же
Опричнина сильнейшим образом отразилась на всем хозяйстве Русского государства. В прямой связи с опричниной стоит важнейшее явление экономической истории России второй половины XVI в. — так называемый «хозяйственный кризис» 70–80-х годов XVI в. Ломка княжеско-боярского землевладения, огромные размеры мобилизации земель, насаждение массы новых поместий, резкое ухудшение положения крестьянства в результате усиления эксплуатации и разорения крестьянского хозяйства — все это в сочетании с отрицательным влиянием на экономику страны многолетней Ливонской войны привело к резкому ухудшению экономического положения Русского государства и вылилось в 70–80-х годах XVI в. в настоящий хозяйственный кризис огромной силы. Кризис 70–80-х годов сказался во всех областях экономической жизни: и в упадке торговли, и в расстройстве государственных финансов, и т. д. Но главной формой проявления кризиса было так называемое «запустение Центра», т. е. массовое запустение центральных районов Русского государства.
С наибольшей силой разразился кризис на территории Новгородской области. Нижеследующая таблица (см. стр. 48), содержащая данные о соотношении между «живущими» деревнями, вновь возникающими поселениями-починками и заброшенными поселениями, превратившимися в «пустоши», дает достаточно красноречивую характеристику размеров кризиса.
Не менее интенсивно было действие кризиса и в Псковской области. Так, по данным писцовой книги 1585–1587 гг., процент пустошей в Псковском уезде достигал 85,4[89]. В Пусторжевском уезде пустоши в 1582–1583 гг. составляли 72,4 %[90]. В Великолуцком уезде в 1584–1585 гг. удельный вес пустошей равнялся 89,4 %[91].
В центральных уездах Русского государства размеры запустения были несколько меньше, чем в Новгородской области. Но и здесь экономический кризис достигал огромной силы. Достаточно сказать, что даже в наиболее густо населенном Московском уезде (в 13 станах) в 80-х годах пустовало около 40 % пахотной земли; характерно при этом, что из 31 500 десятин земли, относящихся к разряду поместных и вотчинных земель, обрабатывалось лишь 11500 десятин, остальные же 20 000 десятин были оставлены впусте[92].
В Тверском уезде, на землях великого князя Симеона Бекбулатовича, в 1580 г. на 472⅔ деревень и 36 починков приходилось 456 пустошей[93]. Н. А. Рожков обобщает результаты своего изучения положения в центральных уездах в виде следующей формулы: «Начало 70-х годов XVI в. есть исходный хронологический пункт запустения большей части уездов Московского центра»[94].
Не менее сильно действие кризиса было выражено и в городах. Исследователь истории русского города в XVI в. Н. Д. Чечулин показал на массовом статистическом материале, какие огромные размеры принял процесс запустения городов во второй половине XVI в.[95]
Лишь восточные районы Русского государства (Прикамье и Нижнее Поволжье), южные степные уезды да отчасти Поморский Север оказались вне процесса запустения, испытывая на себе действие кризиса в противоположном направлении — в виде притока нового населения[96].
Запустение земель Центра и Новгородско-Псковской области явилось результатом массового бегства городского и сельского населения, забрасывавшего свои дворы и деревни и «запустошавшего» (т. е. перестававшего обрабатывать) землю, обращавшуюся в «перелог» и зараставшую «лесом». Современники отмечают массовый отлив населения из центральных районов Русского государства.
Внимание исследователей уже давно привлекала запись в одной из летописей (под 1560–1561 гг.) о том, что в этом году «много множество разыдеся людей из Можайска и из Волока на Рязань и в Мещеру и в Понизовые городы, в Нижней Новгород»[97]. К этому летописному свидетельству можно добавить показание Зиновия Отенского о том, что «многая множества селян, своя рала (сохи. —
Размеры бегства крестьян можно продемонстрировать на материале той же Тверской вотчины Симеона Бекбулатовича.
Писцовая книга 1580 г. рисует следующую картину движения крестьянского населения[100]:
Таким образом, на 27 случаев прихода крестьян насчитывается 306 случаев крестьянских выходов (отношение 1: 11). Еще более характерно распределение крестьян внутри «вышедших». Из 306 крестьян лишь 53 человека «вышли» сами, с соблюдением правил Судебника о крестьянском отказе; 188 крестьян было «вывезено», причем часть из них — «без отказу и беспошлинно»; наконец, 59 человек просто сбежали.
Таким образом, крестьянин иногда пользовался легальной возможностью ухода от владельца (предоставлявшейся Судебником), но значительно чаще обходился без этих юридических формальностей и или сам бежал «безвестно», или «вывозился» агентами-отказчиками к другому землевладельцу.
Массовое бегство крестьян[101] поставило класс феодалов-земле-владельцев и выражавшую их волю государственную власть перед необходимостью новых решительных мероприятий по крестьянскому вопросу, которые бы гарантировали землевладельцам возможность беспрепятственной эксплуатации труда крестьянина и вместе с тем усилили бы власть феодалов над личностью крестьянина.
Эти мероприятия, приведшие к коренным переменам в социальном и правовом положении крестьянства, падают на последнее 20-летие XVI в. Сущность их состояла в окончательном закрепощении крестьян путем ликвидации права крестьянского выхода.
Вопрос о юридическом оформлении крепостнической зависимости крестьянства в систему крепостного права в общегосударственном масштабе — вопрос, привлекавший внимание русской исторической науки на протяжении почти 200 лет, начиная с Татищева, — можно считать успешно разрешенным в результате работ советских историков[102].
Поделиться книгой: