Восстание Болотникова 1606–1607

Решающим мероприятием в вопросе о ликвидации права крестьянского выхода явилось издание в 1581 г. закона о «заповедных годах». Этот закон отменил право крестьянского выхода, установив «заповедные годы», т. е. годы, в которые «заповедывались», запрещались крестьянские выходы. Есть основание полагать, что форма, в какой была осуществлена ликвидация крестьянского выхода (установление «заповедных лет», а не прямо запрещение выхода), объяснялась чисто тактическими соображениями: стремлением избежать взрыва борьбы крестьянства против крепостнического законодательства. Декларированные как временное мероприятие, «заповедные годы» фактически означали ликвидацию права крестьянского выхода вообще, несмотря на толки современников о том, что «государь изволит крестьянам выходу быть»[103].

Одновременно с изданием закона о «заповедных годах» правительство Ивана IV приступило к закреплению результатов этого закона путем организации новой общей переписи земель в Русском государстве[104]. Целью этой переписи, продолжавшейся в течение 1581–1592 гг., являлась запись в писцовые книги крестьян на тех землях, где их застали «заповедные годы». Эти писцовые книги должны были стать основным документом, удостоверяющим права землевладельца на живших на его землях крестьян.

Третьим крупнейшим мероприятием в области законодательства по крестьянскому вопросу явилось издание в 1597 г. закона о сыске беглых крестьян. Этот знаменитый закон являлся логическим завершением двух предшествующих актов: введения «заповедных лет» и составления писцовых книг.

Закон 1597 г. устанавливал, что крестьяне, бежавшие от землевладельца не позднее чем за пять лет до издания закона, т. е. после 1592 г., должны были безусловно возвращаться их старому владельцу. Напротив, крестьяне, бежавшие «лет за 6 и за 7 и за 10 и больши» до издания закона, оставались у нового владельца и не подлежали возврату (за исключением тех случаев, когда иск о возврате таких крестьян был уже предъявлен до издания закона 1597 г.). Двоякий подход закона 1597 г. к беглым крестьянам объясняется тем, что именно в 1592 г. была закончена работа по составлению писцовых книг, начатая в 1581 г.

Таким образом, крестьяне, бежавшие после 1592 г., были записаны в писцовых книгах за старыми владельцами, а крестьяне, бежавшие до 1592 г., оказывались занесенными в писцовые книги уже за новыми владельцами, что и создавало юридическую основу для закрепления беглых крестьян в тех местах, где их застали писцы в «заповедные годы».

Законы 80–90-х годов XVI в. окончательно оформили крепостное право в России в общегосударственном масштабе. Но, нанеся удар по самым коренным интересам крестьянства, они настолько накалили социальную атмосферу, что сделали неизбежным открытый взрыв борьбы крестьянства против растущего феодального гнета.

Особую группу феодально-зависимого населения Русского государства XVI в. составляли холопы. Будучи одной из разновидностей крепостнической зависимости, холопство, однако, обладало целым рядом особенностей, отличавших холопа от крестьянина и по объему гражданских прав, присущих каждой из этих двух групп населения, и в экономическом отношении.

XVI век занимает важнейшее место в истории холопства в Рос сии. Развитие холопства в XVI в. характеризуется двумя главными моментами: 1) отмиранием полного холопства и 2) массовым распространением холопства кабального.

Исследователи справедливо связывают процесс отмирания полного холопства со стремлением феодалов перейти от этой древнейшей формы эксплуатации труда непосредственного производителя к более эффективным формам эксплуатации[105]. Такой новой формой холопства, вытеснившей холопство полное, явилось кабальное холопство.

Уходя своими корнями в глубокую древность, кабальное холопство, однако, представляло собой новое явление в социально-экономических отношениях Русского государства XVI в. Развитие кабальной зависимости стоит в непосредственной связи с теми новыми явлениями в экономике России XVI в., которые заключались в развитии товарно-денежных отношений, растущем товарном обращении и усилении в связи с этим роли денег. Кабальное холопство и явилось тем институтом, в форме которого феодально-крепостническая зависимость распространялась на новые слои свободного населения, оказывавшиеся неспособными в новых хозяйственных условиях сохранить экономически самостоятельное собственное хозяйство и вынужденные итти в кабалу, беря денежную ссуду и давая вместе с тем обязательство «за рост служити», т. е. работать на своего господина — кредитора.

Несмотря на то, что развитие кабального холопства падает еще на XV в., Судебник 1497 г. не содержит никаких постановлений о кабальных людях. Это обстоятельство вряд ли является случайным. По-видимому, молчание Судебника 1497 г. о кабальных людях можно объяснить тем, что к моменту его издания служилая кабала еще не настолько распространилась, чтобы возникла необходимость законодательного регулирования этой формы зависимости. К 50-м годам XVI в., однако, положение коренным образом меняется.

Судебник 1550 г. посвящает вопросу о кабальных людях специальную статью (78-ю), определявшую юридическое положение кабальных людей и регламентировавшую взаимоотношения между кабальным человеком и его господином. Основная норма, устанавливаемая Судебником 1550 г. в вопросе о кабальном холопстве, — это то, что служилую кабалу на себя может дать только вольный человек. Эта норма Судебника определяет ту социальную среду, которая являлась источником, питающим кабальное холопство. Вместе с тем принцип Судебника: «имать кабалы на вольных людей», закрывал пути для «незаконного» расширения числа кабальных людей за счет беглых полных холопов, что, судя по тексту статьи 78, широко практиковалось до Судебника 1550 г. Объективный смысл этой нормы заключался в том, чтобы направить развитие кабального холопства по тому пути, который соответствовал интересам господствующих классов Русского государства XVI в., — по пути втягивания в сферу феодальной эксплуатации новых слоев еще не закрепощенных групп населения.

Той же цели — укреплению правовых основ кабального холопства — служило и второе важнейшее постановление Судебника 1550 г. — установление предельной суммы долга по служилой кабале (в 15 руб.), пресекавшее тенденцию феодалов произвольно повышать размеры долга, вписывавшегося в служилую кабалу. Эта тенденция в случае сохранения условий для ее беспрепятственного развития могла бы подорвать самые основы института кабального холопства путем полного обесценения реального значения служилой кабалы, исключив возможность погашения кабальным человеком долга по служилой кабале. Между тем именно юридическая возможность для кабального человека разорвать кабалу путем погашения своей задолженности господину являлась основным отличием служилой кабалы от полного холопства.

Кабальное холопство, облегчая для феодалов возможность вовлечения в сферу феодальной эксплуатации еще не закрепощенных слоев населения (сохранением у кабального человека иллюзии возможности вернуть себе свободу), вместе с тем делало труд кабального человека более производительным по сравнению с трудом полных холопов (ибо создавало у кабального, стремившегося собрать деньги, необходимые для погашения долга, момент личной заинтересованности, отсутствующий у полного холопа).

Но кабальное холопство имело, с точки зрения феодалов, и ряд уязвимых мест. Главным из них было недостаточно прочное закрепление кабального человека за его господином. Судебник 1550 г., подводя юридическую базу под кабальное холопство, не разрешил, однако, вопроса о стабильности отношений холопской зависимости кабальных людей. Поэтому именно проблема закрепления кабального человека за его господином явилась центральной в борьбе вокруг вопроса о холопах во второй половине XVI в.

Борьба по вопросу о кабальном холопстве являлась одним из выражений общего процесса усиления крепостничества в Русском государстве во второй половине XVI в. Одинаковы были и итоги этой борьбы, зафиксированные в Уложении царя Федора Ивановича от 1 февраля 1597 г. Этому Уложению принадлежит в истории холопства та же роль, что и законам 80-х годов XVI В. о «заповедных годах» в истории крестьянства.

Закон 1597 г. произвел коренной переворот в положении кабального холопа, лишив кабального человека возможности разорвать свою зависимость путем погашения долга и установив принцип службы кабального человека до смерти его господина.

Одновременно закон 1597 г. распространил отношения кабального холопства и еще на одну группу непосредственных производителей — на так называемых «добровольных холопов», служивших у своих хозяев «без крепостей», т. е. пользовавшихся правом свободного ухода. Всех этих «добровольных холопов» (за исключением лиц, прослуживших менее 6 месяцев) закон 1597 г. принудительно превращал в кабальных холопов, предписав «на тех вольных холопей служилые кабалы давати и челобитья их в том не слушати»[106].

Так кабальный холоп, подобно крестьянину, оказался к исходу XVI в. лишенным права перехода и прикрепленным к своему господину.

Глава вторая

Предвестники восстания

Внутренняя жизнь феодальной деревни в конце XVI — начале XVII в. Волнения крестьян в вотчине Иосифо-Волоколамского монастыря в 1593–1594 гг. Положение крестьян в вотчине Антониева-Сийского монастыря. Борис Годунов и крестьянство. Голод 1601–1603 гг. Законы Бориса Годунова 1601 и 1602 гг. Рост кабального холопства. Восстание Хлопка 1603 г. Борьба в городах накануне восстания Болотникова.

*

Официальный документ — Уложение 9 марта 1607 г. о крестьянах и холопах[107] — дает очень точную характеристику социальных последствий крепостнического законодательства 80–90-х годов XVI в.

Вводная часть этого Уложения представляет собой своего рода обзор истории русского крестьянства, начиная со времен Ивана IV.

Упомянув о том, что «при царе Иване Васильевиче... крестьяне выход имели волный», закон продолжает: «а царь Федор Ивановичь... выход крестьянам заказал, и у кого колико тогда крестьян где было, книги учинил, и после от того началися многие вражды, кромолы и тяжи»[108]. Так, уже современникам была ясна связь между уничтожением права крестьянского выхода и борьбой крестьянства против своих господ.

Продолжая свой обзор истории крестьянского вопроса, закон переходит к царствованию Бориса Годунова и дает весьма критическую оценку крестьянского законодательства этого царя: «Царь Борис Федоровичу видя в народе волнение велие, те книги отставил, и переход крестьянам дал, да не совсем, что судии не знали, како по тому суды вершити».

Наконец, современное изданию закона положение дел изображается нашим источником в следующих словах: «И ныне чинятся в том великие разпри и насилиа, многим разорения и убивства смертные, и многие разбои, и по путем граблениа содеяшася и содеваются»[109].

Таким образом, Уложение 1607 г. устанавливает следующие этапы в развитии борьбы крестьянства:

1. Уничтожение крестьянского выхода привело к взрыву борьбы внутри государства.

2. Борис Годунов пытался своим законодательством прекратить волнение в народе, но неудачно.

3. К моменту издания закона борьба приобрела еще большую силу и размах.

Если учесть, что март 1607 г. — самый разгар восстания Болотникова, то придется признать, что составители Уложения о крестьянах и холопах совершенно правильно связали восстание Болотникова с переменами в судьбах крестьянства, вызванными законами конца XVI — начала XVII в.

Рассмотрение текста закона 9 марта 1607 г. заставляет сделать и еще один вывод: корни восстания Болотникова надо искать в той обстановке, которая сложилась в русской деревне конца XVI — начала XVII в., в тех явлениях, которые характеризуют взаимоотношения между крестьянами и феодалами в эпоху «заповедных лет» и уничтожения Юрьева дня.

К сожалению, наши источники очень бедны материалами, характеризующими внутреннюю жизнь феодальной деревни Русского государства конца XVI — начала XVII в.

Тем ценнее поэтому для историка, когда он получает возможность приподнять завесу, скрывающую реальную обстановку жизни и борьбы классов в Русском государстве конца XVI в., и проникнуть в самую гущу жизни русского общества накануне восстания Болотникова. Одним из таких редких случаев, дающих нам возможность познакомиться с крестьянством конца XVI в., являются сохранившиеся в материалах монастырского архива Иосифо-Волоколамского монастыря документы о волнении крестьян в вотчине этого монастыря в 1593–1594 гг.

Родина «осифлянского» направления в русской публицистике XV–XVI вв., принципиально защищавшего право церкви владеть землями, — Иосифо-Волоколамский монастырь в своей хозяйственной деятельности выступает как типичный землевладелец-феодал. Вотчинные владения Иосифо-Волоколамского монастыря были расположены в пяти подмосковных уездах[110].

Все монастырское хозяйство покоилось на труде монастырских крестьян, повинности которых состояли из барщины («монастырского дела») и оброка («даней монастырских»). Кроме крестьян, монастырь имел в своей вотчине большое количество различных ремесленников (в 1579–1580 гг. их было 31) и так называемых «детенышей» («делавцы черные», по характеристике современного источника), обслуживавших своим трудом бытовые нужды монастыря (в 1579–1580 гг. их было 37)[111]. Монастырские села управлялись «посельскими старцами». Во главе хозяйственной администрации монастыря в 90-х годах XVI в. стоял старец Мисаил Безнин.

Таким образом, Иосифо-Волоколамский монастырь может рассматриваться как типичный феодал-вотчинник своего времени. Тем существеннее поэтому тот факт, что как раз Иосифо-Волоколамский монастырь стал местом открытого выступления крестьянства против феодального гнета.

Начало крестьянских волнений в монастыре падает на осень 1593 г.

21 октября 1593 г. в монастырь приехала царская комиссия в составе Андрея Яковлевича Измайлова и подьячего Казарина Петрова «обыскивати и сыскивати и дозирати всяких монастырских дел по ложному челобитью бывшего келаря чернца Антона Лопотинского», как определяет цель приезда А. Я. Измайлова и К. Петрова монастырская приходо-расходная книга, в которой и сохранилась запись о волнениях крестьян. По-видимому, однако, челобитье бывшего монастырского келаря содержало в себе весьма серьезные обвинения против монастырской администрации. Это видно прежде всего из самого состава комиссии, которую возглавлял видный представитель царской администрации[112]; о том же говорит и приезд вместе с представителями царя самого Антона Лопотинского. Но главным доказательством в пользу обоснованности челобитной является дальнейшее развертывание событий в монастырской вотчине.

Приезд А. Я. Измайлова и К. Петрова послужил толчком к открытому выступлению крестьян против монастырской администрации: «И в кои поры Андрей был в Осифове монастыре, и в те поры по науку того Антона крестьяне монастырские не почели слушати приказщиков и ключников монастырских и монастырских дел никаких не почели делати: хлеба молотити и в монастырь возити, и солодов растити, и даней монастырских давати». Итак, монастырские крестьяне восстали против крепостнической эксплуатации. Они перестали слушаться монастырской администрации, отказались нести барщину и давать оброк монастырю. Указание нашего источника на то, что крестьяне поднялись «по науку» Антона Лопотинского, является, конечно, тенденциозной и вместе с тем наивной попыткой автора представить Антона Лопотинского главным виновником событий. Тем не менее это указание имеет ту ценность, что позволяет связать содержание челобитной А. Лопотинского с вопросом о положении монастырских крестьян. Очевидно, обстановка в монастыре была в достаточной степени острой и до открытого выступления крестьян, что и заставило правительство придать столь серьезное значение челобитью бывшего келаря и послать для расследования «всяких монастырских дел» комиссию Измайлова.

Волнения крестьян побудили монастырские власти обратиться за помощью к представителям царской администрации: «И старец Мисаила Безнин и келарь и казначее и соборные старцы сказывали про то Ондрею и Казарину». Как и следовало ожидать, Измайлов и Казарин Петров попытались восстановить порядок в монастырских селах: «И Андрей и Казарин велели крестьянам всякие монастырские дела делати и крестьян за то велели смиряти, что они не слушают, и пени за них имати». Но, несмотря на то, что Измайлов и Казарин пробыли в монастыре целый месяц (с 21 октября по 21 ноября), им не удалось ликвидировать волнений крестьян. Напротив, стоило им уехать из монастыря, как движение крестьян приняло еще больший размах: «И как Андрей и Казарин из монастыря поехали, и крестьяне монастырские почели пуще того не слушати, и приказщиков и ключников учели бити и дел монастырских не почели делати, и леса монастырские заповедные почели сечи». Волнение крестьян продолжалось до февраля 1594 г., когда монастырю удалось, наконец, «крестьян острастити и смирити».

Стоит отметить при этом новую тактику, примененную монастырскими властями для усмирения крестьян. После того как попытка подавить движение силой потерпела неудачу, старец Мисаил велел брать пеню на «прожиточных крестьянах», которые «сами воровали и поучали всех воровать». Эта финансовая репрессия дала свои результаты: «И от того крестьяне унелись воровати и почели во всем слушати»[113].

Движение крестьян Иосифо-Волоколамского монастыря и по своей длительности (волнения начались между 21 октября и 21 ноября 1593 г. и продолжались до февраля 1594 г.) и по формам, какие приняла борьба (дело дошло до расправ с монастырской администрацией и до открытого вторжения в сферу феодальной собственности, да еще притом одного из самых привилегированных ее видов — в «заповедные леса»), может служить лучшим показателем той остроты, какой достигли к концу XVI в. противоречия между крестьянством и феодалами; вместе с тем оно демонстрирует и позиции борющихся классов и те цели, какими они руководствовались в своей борьбе.

Если события 1593–1594 гг. в Волоколамском монастыре дают нам яркую картину борьбы крестьянства против его феодальных господ, то опубликованные Н. С. Чаевым материалы другого монастырского архива, архива Антониева-Сийского монастыря, раскрывают перед нами иную сторону жизни феодальной деревни конца XVI — начала XVII в., знакомя с деятельностью феодалов-землевладельцев, с их политикой по отношению к крестьянству.

Расположенный на севере Русского государства, в Двинском крае, Антониев-Сийский монастырь принадлежал к числу крупнейших русских монастырей XVI в. и являлся обладателем обширных земельных владений с большим количеством крестьян. Особенностью структуры земельных владений этого монастыря было, однако, то, что значительная часть их перешла к монастырю лишь во второй половине XVI в., когда, в 1578 г., монастырь получил по царской грамоте 22 черные волостные деревни, расположенные в Емецком стане, в составе 55 крестьянских и 6 бобыльских дворов[114].

Именно этой части монастырских крестьян и принадлежит активная роль в той острой и напряженной борьбе за землю между крестьянами и монастырем, которая, начавшись с самого момента перехода крестьян под власть монастыря, захватывает всю первую половину XVII в., выходя, таким образом, далеко за рамки рассматриваемого здесь периода.

Документы рисуют потрясающую картину хозяйственной деятельности монастыря-феодала. До перехода к монастырю крестьяне Емецкого стана были типичными черносошными крестьянами. Как выражаются в своей челобитной царю крестьяне, «прадеды, и деды, и отцы их, и они сами жили на своих деревнях вотчинных, в черных сошках»[115]. Но положение коренным образом изменилось после отписки крестьян на монастырь. Первое, в чем почувствовали крестьяне свое превращение из черносошных крестьян-общинников в монастырских крепостных, это то, что монастырские власти «учали с них имати насильством дань и оброк втрое»: вместо 2 рублей 26 алтын 4 деньги с малой сошки по 6 рублей 26 алтын 4 деньги[116]. Но этим дело не ограничилось. К возросшему втрое оброку монастырь прибавил еще барщину: «да сверх дани и оброку на монастырские труды имали на всякое лето с сошки по 3 человека, а человек деи им ставился по 2 рубля и больши, да сверх того, они, крестьяне, зделье делали» — пахали землю и косили сено на монастырь[117]. Эта, так сказать, «нормальная» экономическая политика монастыря сочеталась и дополнялась мероприятиями чрезвычайными, заключавшимися в том, что игумен и братия «от тех вотчин поотнимали лутчие пашенные земли и сенные покосы и привели к своим монастырским землям»[118], «а у иных крестьян они, старцы, деревни поотнимали с хлебом и з сеном, и дворы ломали и развозили, а из их деревень крестьяне, от тово игуменова насильства, з женами и з детьми из дворов бегали»[119].

Так вел себя в своей вотчине монастырь.

О том, как реагировали на этот феодальный разбой и грабеж крестьяне, мы имеем данные источников лишь для сравнительно позднего времени, уже для самого момента восстания Болотникова. Из челобитной игумена монастыря царю Василию Шуйскому в 1607 г. мы узнаем, что «монастырские крестьяне ему, игумену, учинились, сильны, наших (царских. — И. С.) грамот не слушают, дани и оброку и третного хлеба им в монастырь не платят, как иные монастырские крестьяне платят, и монастырского изделия не делают, и ни в чем де его, игумена з братьею не слушают, и в том ему, игумену, чинят убытки великие»[120].

Борьба между крестьянами и феодалами в вотчине Антониева-Сийского монастыря не прекратилась и с разгромом восстания Болотникова. Так, мы узнаем, что в 1609 г. монастырь организовал нечто вроде карательной экспедиции против непокорных крестьян: старец Феодосий с монастырскими слугами убили крестьянина Никиту Крюкова, «а живота его статки (т. е. имущество. — И. С.) в монастырь взяли все»[121]; другой монастырский старец, Роман, приезжал «со многими людьми, и у них, крестьян, из изб двери выставливали и печи ломали»[122]. Характерно при этом, что старца Романа сопровождал «Архангельского города стрелец Первушка Кустов»[123]. С другой стороны, и борьба крестьян против монастыря продолжала сохранять самые острые формы, вплоть до того, что в 1610–1611 гг. «тех отменных деревень крестьяне своим воровством игумена з братьею слушать не учали, и двух старцов убили до смерти, и служек побивали и монастырскую казну грабили, и с пашень монастырских хлеб и сено свозили сильно»[124].

Но если борьба крестьян Антониева-Сийского монастыря продолжалась после восстания Болотникова, то начало ее следует отнести ко времени задолго до 1607 г., когда источники рисуют ее уже в полном разгаре. Начало этой борьбы, как и в Иосифо-Волоколамском монастыре, — 90-е годы XVI в., когда новый игумен Антониева-Сийского монастыря Иона (1597–1634 гг.), главный герой изложенной эпопеи, повел свое наступление на землю, труд и имущество крестьян.

Борьба между крестьянами и феодалами в Русском государстве в конце XVI в., с которой мы познакомились на примере двух монастырских вотчин, вполне подтверждает правильность общей характеристики обстановки в Русском государстве после уничтожения права крестьянского выхода, данной во введении к Уложению 9 марта 1607 г.

90-е годы XVI в., действительно, знаменуют собой «в народе волнение велие», причем характер этого «волнения» и причины, его вызывавшие, определялись ростом феодального гнета в течение всей второй половины XVI в., что привело к резкому обострению классовых противоречий между основными классами Русского государства — крестьянами и феодальными землевладельцами.

Таким образом, корни борьбы, потрясавшей русское общество в 90-х годах XVI в., крылись в самых основах экономики и социального строя Русского государства, что придавало борьбе между крестьянами и феодалами особенно острый и глубокий характер.

Что касается тенденций, определявших направление развития борьбы классов в Русском государстве конца XVI в., то они выступали с такой четкостью, что улавливались даже современниками, как об этом можно судить по сочинению «О государстве Русском» («Of the Russe Common Wealth») Джильса Флетчера — английского дипломата, приезжавшего в 1588 г. в Москву со специальной миссией от королевы Елизаветы.

Обрисовывая общее положение дел в Русском государстве, Флетчер отмечает «всеобщий ропот и непримиримую ненависть», царящую в русском обществе, и подчеркивает, что, «по-видимому, это должно окончиться не иначе как гражданской войной»[125].

Дальнейшее развертывание событий блестяще подтвердило этот исторический прогноз, и первые предвестники «гражданской войны» (т. е. открытого столкновения борющихся классов) мы имели возможность наблюдать уже через 5 лет после путешествия Флетчера.

Нарастание социального и политического кризиса в Русском государстве в конце XVI в. оказывало определяющее влияние и на деятельность государственной власти. Вся политика Бориса Годунова в первые годы его царствования подчинена стремлению не допустить в стране взрыва открытой классовой борьбы. Что Борис Годунов прекрасно понимал грозную опасность для правящих классов надвигавшейся крестьянской войны как стихийного ответа крестьянства на усиление феодального гнета, это доказывается свидетельствами современников-иностранцев (М. Шиле, Л. Паули), подтверждаемыми русскими источниками, о попытках Бориса Годунова ограничить стремления землевладельцев к усилению крепостнической эксплуатации путем регламентации крестьянских повинностей[126].

Но никаких результатов эта попытка не дала, так как ограничения размеров повинностей крестьян можно было добиться лишь путем принуждения землевладельцев, в первую очередь — помещиков, а Борис Годунов меньше всего хотел ссориться с помещиками — его главной политической и социальной опорой.

Мощным ускорителем всех социальных процессов, развивавшихся в Русском государстве, явился голод 1601–1603 гг. Голод принял потрясающие размеры. «И много людей с голоду умерло, а иные люди мертвечину ели и кошки; и люди людей ели; и много мертвых по путем валялось и по улицам; и много сел позапустело; и много иных в разные грады разбрелось и на чужих странах помроша...; и отцы чад своих и матери их не взведаша, а чады отец своих и матерей»[127].

Сохранилась официальная статистика количества умерших от голода в Москве. По этим данным, на трех московских кладбищах за два года четыре месяца было погребено 127 тысяч человек[128]. Однако простые цифры жертв голода (при всей грандиозности этих цифр) еще не дают полного представления о характере голода 1601–1603 гг. Действие голода на различные слои населения Русского государства было не только не одинаковым, но прямо противоположным, и если народные массы умирали от голода, то правящие классы, напротив, использовали народное бедствие для самой безудержной спекуляции хлебом.

К концу 90-х годов острый хозяйственный кризис, охвативший 70–80-е годы XVI в., уже в значительной степени был изжит; во всяком случае, налицо был процесс бесспорного подъема в сельском хозяйстве, выразившийся прежде всего в расширении запашки[129]. Поэтому, несмотря на неурожай, разразившийся в 1601 г. (и повторявшийся и в следующие два года), в стране имелись огромные запасы хлеба. По свидетельству Авраамия Палицына, хлеба было столько, что «и давныя житницы [были] не истощены и поля скирд стояху, гумна же [были] пренаполнены одоней и копон и зародов»[130]. Но весь этот хлеб был сосредоточен в руках землевладельцев-феодалов. По словам Исаака Массы, «у знатных господ, а также во всех монастырях и у многих богатых людей амбары были полны хлеба»[131]. И именно хлеб и явился главным предметом спекуляции, в которой землевладельцы светские соревновались с монастырями, и даже «сам патриарх... имея большой запас хлеба, объявил, что не хочет продавать зерно, за которое должны будут дать еще больше денег»[132].

Цены на хлеб возросли в десятки раз и были, конечно, совершенно недоступны для народа.

Хронограф третьей редакции сообщает о том, что во время голода четверть ржи покупали «по три рубля и выше», в то время как раньше бочка, или оков (4 четверти), стоила 3 алтына, «а коли дорого», то 5 алтын[133]. Сохранился специальный указ Бориса Годунова от 3 ноября 1601 г., направленный против спекуляции хлебом, из текста которого видно, что торговцы хлебом устраивали настоящую блокаду голодающего населения городов, расставляя своих агентов по дорогам, ведущим к городу, и не допуская подвоза хлеба[134]. Но указы Бориса Годунова оказались столь же бессильны уничтожить спекуляцию хлебом, как и другие царские мероприятия (раздача хлеба и денег из государственной казны, организация общественных работ и т. д.) ослабить голод.

Годы голода характеризуются важнейшими сдвигами в области социальных отношений. Разоренное голодом крестьянство становится объектом новой борьбы между землевладельцами, стремившимися использовать голодные годы для увеличения количества крестьян на своих землях. Идя навстречу этим притязаниям землевладельцев и прежде всего помещиков, Борис Годунов осенью 1601 г. издает новый указ о крестьянах. Указ этот разрешил дворянам-помещикам «отказывати и возити крестьян... промеж себя»[135].

Новый закон, таким образом, как бы восстанавливал право крестьянского выхода, уничтоженное законом о «заповедных годах», но делал это в очень своеобразной форме, разрешая лишь вывоз крестьян землевладельцами, а не свободный выход крестьянина по его собственному желанию.

При этом указ ограничивал право вывоза крестьян по трем направлениям: 1) правом вывозить крестьян обладали лишь мелкие и средние землевладельцы-помещики; боярство и близкие к нему по размерам владений землевладельцы, равно как церковь и черные волости, этого права не получали; 2) из действия закона исключалась территория Московского уезда: ни ввозить туда, ни вывозить оттуда крестьян не разрешалось; 3) землевладельцы могли вывозить лишь ограниченное количество крестьян: «возити меж себя одному человеку из-за одного же человека крестьянина одного или дву, а 3-х или 4-х одному из-за одного никому не возити».

Предоставляя, таким образом, мелким землевладельцам право увеличивать крестьянское население своих поместий (в этом нашла свое выражение основная линия политики Бориса Годунова, как политики защиты интересов помещиков), Борис Годунов, однако, изображал свой указ как акт, имеющий целью облегчить положение крестьянства, провозглашая (во введении к указу), что «царь и великий князь Борис Федорович всеа Русии и сын его великий государь царевич князь Федор Борисович всеа Русии пожаловали, во всем своем государстве от налога и от продаж велели крестъяном давати выход». Эта демагогическая окраска закона 1601 г. объясняется остротой обстановки, создавшейся осенью 1601 г. в результате неурожая и угрозы голода. Именно этими мотивами объясняет издание закона 1601 г. и цитированное выше введение к Уложению 9 марта 1607 г. («Царь Борис Федоровичь, видя в народе волнение велие… переход крестьянам дал, да не совсем»). Что указ 1601 г. был мерой вынужденной и чрезвычайной, об этом свидетельствует самая дата издания указа. Устанавливая «срок крестьяном отказывати и возити Юрьев день осеннего», т. е. 26 ноября (по старому стилю), указ был, однако, введен в действие лишь 28 ноября, т. е. два дня спустя после Юрьева дня, в связи с чем в самом! указе даже было передвинуто время для крестьянских отказов (не за неделю до Юрьева дня и неделю после Юрьева дня, как требовали Судебники, а «после Юрьева дни две недели»).

Обращая внимание на эту черту годуновского указа 1601 г., академик Б. Д. Греков справедливо замечает: «Едва ли мы ошибемся, если допустим, что правительство не собиралось давать указа о выходе и было вынуждено это сделать ввиду особых обстоятельств («волнение велие»)»[136].

Указ 1601 г., однако, не достиг ни одной из стоявших перед ним целей. Ограничения, которыми обусловливалось предоставляемое землевладельцам право вывоза крестьян, не удовлетворяли помещиков, и указ вызвал лишь новый взрыв острой борьбы между помещиками, так что в 1602 г. Борис Годунов был вынужден издать новый указ о вывозе крестьян, полностью воспроизводящий указ 1601 г., но со следующим характерным дополнением: «А из-за которых людей учнут крестьян отказывати, и те б люди крестьян из-за себя выпускали со всеми их животы, безо всякия зацепки, и во крестьянской бы возке промеж всех людей боев и грабежей не было, и силно бы дети боярские крестьян за собою не держали и продаж им никоторых не делали; а кто учнет крестьян грабити и из-за себя не выпускати, и тем быти в великой опале»[137].

Но если в среде землевладельцев указ 1601 г. вызвал лишь «бои и грабежи» из-за крестьян, то он не устранил и «волнения» среди крестьян, что являлось официально провозглашенной целью указа. Напротив, он еще более обострил отношения между крестьянами и помещиками.

М. А. Дьяконову удалось обнаружить документы, из которых видно, что крестьяне по-своему истолковывали указ 1601 г.: на 1601–1602 гг. падают массовые выходы крестьян от землевладельцев[138].

О массовом бегстве крестьян в голодные годы говорит и указ от 1 февраля 1606 г. о сыске беглых крестьян[139].

Положение крестьянства в голодные 1601–1603 гг. характеризуется, однако, не только борьбой землевладельцев вокруг вопроса о вывозе крестьян на свои земли и не только бегством крестьян от помещиков. Во время голода массовые размеры также принял процесс «похолопления» крестьян — превращения их в кабальных холопов. Закон 1 февраля 1606 г. посвящает специальную статью крестьянам, ставшим в годы голода кабальными холопами: «А которые крестьяне в голодные лета… пришли в холопы к своим или к сторонним помещикам или вотчинником и кабалы служилые на себя подавали, а старые их помещики или вотчинники учнут их вытягивати из холопства по крестьянству, и того сыскивати накрепко: будет сшел от бедности и животов у него не было ничего, и тем истцам отказывати: в голодные лета тот помещик или вотчинник прокормить его не умел, а собою он прокормитись не в мочь, и от бедности, не хотя голодной смертью умереть, бил челом в холопи, и тот его принял, в голодные годы прокормил и себя истощил, проча себе, и ныне того крестьянина з холопства в крестьяне не отдавати, а быти ему у того, кто его голодные лета прокормил: а не от самые бы нужи в холопи он не пошел»[140].

Эта характеристика процесса «похолопления» крестьянства помещиками в голодные годы полностью подтверждается материалами новгородских кабальных книг за 1603 г., опубликованных А. И. Яковлевым. Новгородские кабальные книги дают возможность более конкретно представить себе это явление и позволяют дать даже некоторую количественную характеристику процесса закабаления крестьянства (см. таблицу).

Состав лиц, давших на себя служилую кабалу в 1603 г.

(Белозерская половина Бежецкой пятины, Деревская пятина, Залесская половина Шелонской пятины)

Примечание. Таблица составлена на основании подсчетов, произведенных мною по кабальным книгам за 7111 (1603) г., опубликованным во второй части издания «Новгородские кабальные книги», под редакцией А. И. Яковлева, 1938. Отнесение кабалы в соответствующую рубрику таблицы делалось или на основании прямой квалификации данного лица в тексте книги, или установлением принадлежности данного лица к крестьянам или бобылям по контексту.

Приведенная таблица дает общую картину процесса закабаления крестьянства в голодные годы (по трем Новгородским пятинам). Рассмотрение таблицы позволяет сделать вывод о том, что удельный вес крестьян (вместе с бобылями) в составе закабаляемых был весьма значителен, достигая 16,7 % от общего числа кабал. При этом, как и следовало ожидать, преобладающее место в группе крестьянских кабал составляют кабалы, данные на себя бобылями (81 из 113). Ибо бобыль — это тот же крестьянин, но крестьянин разорившийся, потерявший свое хозяйство и поэтому «не включенный в обязанность нести тягло и платящий лишь более легкий бобыльокий оброк»[141]. Поэтому бобыльство очень часто являлось для крестьянина промежуточной ступенью на пути в кабальное холопство.

Новгородские кабальные книги дают богатейший материал для изучения путей и методов закабаления крестьян и бобылей. Процесс превращения бобыля в кабального холопа можно продемонстрировать на примере Саввы Иванова. Из записи в кабальной книге мы узнаем, что он «жил в бобылех за Герасимом за Ушаковым, и отказал его в срок (в тексте «сорок». — И. С.) у Герасима у Ушакова Тугарин Русинов сын Белавин в 111 году за собя в бобыли жо; а бьет челом в службу от голоду Тугарину Русинову, сыну Белавину и кабалу на собя дает»[142]. Таким образом, Савве Иванову до осени 111 г. (т. е. 1602 г.) удавалось удержаться в бобылях, но его новый хозяин, отказавший его себе (на основании годуновских законов 1601–1602 гг.), окончательно наложил на него свою руку, и 11 июня 1603 г. Савва Иванов вместе с женой превратились в кабальных холопов.

Не менее показательна судьба Петруши, Савурки и Иринки Денисовых. «В распросе Петруша, да Савурко, да Иринка сказали: преж того не служивали ни у кого, жил отец их Денис в бобылех… и отец деи их Денис умер, а мать их Марья Степанова дочь сошла от гладу безвестно, а оне били челом в службу Ивану Оничкову волею. А тот Петруша лет в 13, волосом белорус, очи серы, бел, румян; а Савурко лет в 12, волосом рус, очи серы, губаст; сестра их Ирина лет в 10, лицом руса, очи кари»[143]. Здесь перед нами проходит история целой семьи, разрушенной голодом и оказавшейся в путах служилой кабалы.

Можно отметить еще один момент в процессе закабаления крестьян и бобылей. Двадцатипятилетний Овдийко Колыгин, бивший челом в холопство Тихомиру и Никите Загоскиным, показал: «отец де его живет в бобылех за Тихомиром за Загоскиным»[144]. Так у одного и того же помещика отец продолжал оставаться бобылем, а сын уже опустился на более низкую ступень социальной лестницы.

Это стремление помещиков к превращению в кабальных холопов живших на их землях бобылей и крестьян отчетливо выступает в материалах Новгородских кабальных книг. Так, из 71 кабалы, данной бобылями, 21 кабала была ими дана их прежним хозяевам[145].

Из 23 крестьянских кабал 4 были даны крестьянами их старым помещикам[146].

Следует, однако, отметить, что в обстановке голода и уход крестьянина или бобыля от помещика не спасал его от закабаления. Так, Савва Иванов стал кабальным холопом именно в результате вывоза его от старого помещика Тугарином Белавиным, закабалившим вывезенного бобыля. Другой пример: крестьянин Терентий Андреев, который жил «на оброке» за помещиком Осининым, «вышел от него» осенью 1601 г., а в феврале 1603 г. уже бил челом в холопы[147].

Образуя большую группу в составе закабаляемых, крестьяне и бобыли не являлись, однако, главным источником, питавшим кабальное холопство. Основным резервуаром, из которого феодалы черпали людские массы для закабаления, и в голодные годы по-прежнему продолжали оставаться свободные, еще не закрепощенные элементы в составе населения городов и сел. Давая о себе биографические сведения дьякам, записывавшим служилые кабалы в кабальную книгу, такой человек или просто называл себя «вольным человеком», или добавлял, что «жил походя, по наймам»; «жил в казакех из найму»; был «сапожный мастер»; «портной мастеришко»; «бывал в стрельцах, а ныне де отставлен»; «полесовал, лоси бил»; «коровы пас», а то и просто: «меж дворы бродил»; «ходил по миру, кормился»; или, как сказали о себе две «девки», Марфа и Степанида: «жили в Яжолбицком ряду, под окны хлебы прошали»[148].

Подсчеты, произведенные А. И. Яковлевым, дали следующее распределение лиц, дававших на себя служилые кабалы в 1603 г.[149]:

Состояние до закабаления свободное — 703 человека

Состояние до закабаления зависимое — 249 человек

Состояние в записи не указано — 395 человек

Таким образом (оставляя в стороне те случаи, когда прежнее состояние закабаляемого неизвестно), свободные элементы составляли 74 % общего количества закабаляемых[150].

Для кабального холопства в голодные годы характерным, однако, является не только высокий процент свободных людей в составе закабаляемых, но и резкое повышение удельного веса свободных элементов в составе закабаляемых по сравнению с «нормальными» годами до голода.

Так, по Деревской пятине количество закабаленных с воли лиц в 1593–1594 гг. равнялось 33 %, а в 1603 г. поднялось до 80 %.

Количество же перекабаляемых холопов, т. е. переходивших от одного господина к другому, соответственно упало с 67 % в 1593–1594 гг. до 20 % в 1603 г.[151]