Рассказы (публикации 2009–2017 годов)

Странное свойство человеческой натуры смехом реагировать на события, по меньшей мере достойные глубокой печали. Можно еще понять смех прохожих, увидевших, как молодой зевака, заглядевшись на прошедшую мимо него красивую женщину, наткнулся на столб и набил себе шишку на лбу. Но что смешного в том, что старик, поскользнувшись на огрызке яблока, брошенного каким-то мерзавцем, упал и сломал ногу?

Смех Вадима тоже был реакцией неадекватной.

Минирование в училище преподавал капитан лет сорока. Восемнадцати или двадцатилетние курсанты называли его Стариком. Однажды, объясняя взводу устройство противотанковой мины и ее безопасность для минера, Старик сказал:

— Вот сейчас я не просто наступлю, а шлепнусь на нее, и ничего не случится.

Он действительно шлепнулся на мину. Из двадцати пяти курсантов их взвода в живых остались только Вадим, Генрих и еще один с оторванной ногой.

От капитана не осталось даже петлиц. А ведь мина действительно не должна была взорваться.

На следующее утро вместо университета друзья отправились на толкучку.

Трофеи были великолепны, но, к сожалению, малы и на Вадима и на Генриха. Не более часа заняла у них распродажа вещей. Можно было даже успеть на вторую пару. Но как было не отпраздновать такое несметное для студентов количество денег? Они крепко выпили и сытно закусили в забегаловке, в которой продавали по коммерческим ценам. Закусили сытно впервые за несколько месяцев.

Трапеза не помешала бы Генриху купить не только хорошее зимнее пальто. К сожалению, в эти дни у двух студентов их группы пропали хлебные карточки. То ли они потеряли, то ли кто-то стащил. Оба студента были в отчаянии, а группа — в трауре. Уже планировали, как от голодного пятисотграммового пайка подобия хлеба каждый студент будет отщипывать по кусочку, чтобы не дать погибнуть товарищам. Но отщипывать не пришлось. Генрих дал каждому студенту по тысяче семьсот рублей, не оставив себе ни копейки. Оба студента были спасены от голода, а покупка пальто откладывалась до лучших времен. Увы, до окончания университета эти времена не наступили.

Дипломная работа Генриха оказалась сенсацией, хотя было известно, что бывший сапер — первый студент на факультете. Рецензировавший дипломную работу профессор, видный физик-теоретик, написал, что это законченная кандидатская диссертация. Никто не сомневался в том, что Генриху предложат остаться в аспирантуре. Но его почему-то не оставили. И даже, в отличие от сереньких студентов, которых распределили учителями физики здесь же, в столице республики, Генриха направили учителем в глухую провинцию.

За полтора года, в свободное от преподавания время, он с увлечением работал над очень занятной проблемой и оформил ее как диссертацию. К его дипломной работе проблема не имела никакого отношения.

День в Москве, когда он привез свою работу в Институт физических проблем, начался с подозрительного взгляда гардеробщицы, принявшей его шинель. Именно в этот момент Генриху стало абсолютно ясно, что он обязан приобрести пальто. Совсем недавно он сменил свой китель на гражданский костюм, съевший все сбережения. Пальто он сможет купить не раньше лета. К его шинели притерпелись в школе, но это вовсе не значит, что в Институте физических проблем к ней может быть такое же снисходительное отношение.

Вскоре он получил извещение, что его диссертация принята к официальной защите, что не позже, чем через месяц ему сообщат, кто официальные оппоненты. Защита, учитывая загрузку Ученого совета, вряд ли состоится раньше будущего года. Не прошло и недели, как из Института пришло еще одно письмо, от академика Ландау, начинавшееся обращением «Дорогой Генрих Абрамович!» Академик предлагал выбросить в унитаз официальное письмо, так как лично он будет одним из оппонентов, и, следовательно, защита состоится максимум через три месяца.

Академик написал, что у него возникли некоторые мысли в связи со вторым выводом работы, что это должно иметь очень интересное развитие и что, даже если не удастся на этой защите присвоить Генриху Абрамовичу степень доктора, а не кандидата физико-математических наук, что связано с некоторыми субъективными причинами, не имеющими ничего общего с физикой, то в течение нескольких месяцев из второго вывода можно будет сделать еще одну великолепную диссертацию.

Академик предлагал Генриху Абрамовичу немедленно бросить свое учительство в Тмутаракани (так он написал) и приехать работать в его отделе.

Официальное письмо не было выброшено в унитаз по причине отсутствия унитаза. Генрих пользовался дворовой уборной, хлипким фанерным сооружением, грозившим рухнуть в самый неподходящий момент. Дисциплинированный офицер, хотя и не лишённый чувства юмора, решил, что приказ высшего начальства в этом случае надо интерпретировать буквально.

Ответить всемирно известному академику следовало немедленно. Но шок от прочитанного был таким сильным, что лишь спустя неделю Генрих смог записать мысли, формулировавшиеся в течение нескольких бессонных ночей.

После слов благодарности он объяснил, что не имеет права оставить работу, так как из трех лет, которые он обязан отработать после окончания университета, прошла только половина. Затем, кто разрешит ему проживать в Москве без прописки, и главное — где? Что касается развития второго вывода, он тоже заметил эту возможность, и кое-что уже сделал. Генрих приложил к письму несколько листов бумаги в клеточку, вырванных из тетради, густо исписанных формулами.

В следующем письме академик не скрывал восторга по поводу этих листов и выразил уверенность в том, что они уже сейчас решили вопрос о степени доктора физико-математических наук. А квартира, прописка и досрочное прекращение учительства не должны беспокоить Генриха Абрамовича. Этим займется дирекция Института физических проблем.

Генрих снова несколько дней обдумывал ответ. Он уже даже собирался рассказать обо всём директрисе. Но каждый день, встречаясь со своими учениками, испытывал чувство вины перед ними. Нет, до конца учебного года он не уйдет из школы. Так он написал академику.

Генрих обратился в местный комитет с просьбой выделить ему денежную ссуду для покупки пальто. Это стало событием в учительской. Не только преподавательница физкультуры, которая откровенно плотоядно поглядывала на Генриха, и надо было быть Генрихом, чтобы не замечать этих взглядов, но чуть ли не все учительницы пошли с ним в магазин покупать пальто. А затем в учительской обмывали покупку. Во время выпивки решили тут же выбросить шинель. Генрих уже почти согласился. Но в последнюю минуту решил сохранить ее из чувства признательности. А уже через два дня он радовался тому, что не выбросил шинель. Хотя, чему было радоваться?

Он возвращался домой по безлюдной улице, перегороженной сугробами снега. Серые сумерки перекатывались в раннюю темноту. Фонари, пусть даже тусклые, редкие и нерегулярные еще не горели. Генрих шел, не замечая этого, напряженно думая о том, как связать полученный вчера результат с квантовыми переходами. Из калитки внезапно возникла мужская фигура. Блеснуло лезвие щелкнувшего ножа.

— Скидовай пальто!

В течение долей секунды в сознании прокрутилась картина грабежа тогда, шесть лет назад. Он уже собирался повторить действия той ночи. Но острие ножа почти касалось подбородка. К тому же, он еще не привык к новому пальто и чувствовал себя в нем малоподвижным. А тут еще скользкий снег под ногами, которые и сейчас не были надежными и устойчивыми, хотя уже несколько лет он ходил без костылей. Сейчас Вадим был бы прав.

Генрих снял пальто и отдал его грабителю.

На следующий день, придя в учительскую в своей старой шинели, Генрих не стал объяснять, что произошло накануне. Он вообще старался уйти от вопросов.

Его шутки становились все менее добродушными, и коллеги прекратили приставать, единодушно решив, что это проявление странности, присущей талантливому человеку.

Прошло два дня. Генрих возвращался домой по той же улице, по тем же сугробам, по тем же сумеркам, переходившим в темноту. Мощные ледяные сталактиты висели под крышами, признаки невидимой войны между зимой и летом, хотя холодный ветер пронизывал до костей. Вдруг в этих густеющих сумерках у той же самой калитки Генрих увидел человека в своем пальто. Он почувствовал, как сердце толчком рванулось к горлу. Когда они сблизились, Генрих на мгновенье усомнился, тот ли это молодой человек. Он не запомнил его, даже не разглядел как следует.

— Попался, голубчик!

Молодой человек остановился и испуганно посмотрел на оттопыренную полу истертой шинели. Генрих в кармане из сжатого кулака выставил указательный палец. Молодой человек, вероятно, не сомневался в том, что из кармана на него нацелен пистолет.

— Ну-ка, снимай пальто! — Приказал Генрих.

Молодой человек расстегивал пуговицы дрожащими руками, не отрывая взгляда от оттопыренной полы шинели. Он снял пальто и протянул его Генриху.

Кивком подбородка Генрих показал на сугроб. Пальто тут же упало на слежавшийся снег, а молодой человек стал осторожно отступать задом. Удалившись метров на десять, он повернулся и стремглав пустился по пустынной улице.

Генрих поднял пальто и счастливый, вновь ощутивший себя командиром сапёрной роты, продолжил путь. Давно уже он не был так доволен собой. Черт возьми, недаром прошел он школу войны! Завтра в учительской без стыда он, наконец-то, расскажет эту историю.

На следующее утро, собираясь на работу, Генрих подошел к вешалке и произнес перед шинелью патетическую речь:

— Спасибо, старушка. Верой и правдой ты отслужила мне шесть с половиной лет. Куцая, с кожаными заплатами, без своего родного хлястика, с хлястиком, стыдно признаться, сворованным, потертая и уродливая, ты была моим одеянием и одеялом. Сейчас я отдам тебя хозяйке, и ты станешь подстилкой для ее собаки. Пойми, старушка, это вовсе не пренебрежение. Ты будешь продолжать служить живому существу. Какая разница — человеку или собаке? Еще неизвестно, кто лучше.

Генрих снял с вешалки новое ратиновое пальто и… Не может быть! Он готов был заплакать. Медленно повесил пальто на вешалку и зачехлил его газетами, чтобы оно не запылилось.

Он надел шинель, с которой так тепло распрощался лишь минуту назад и подавленный, пристыженный ушел на работу.

В течение месяца он каждый вечер медленно прогуливался по той злополучной улице, надеясь встретить молодого человека, с которого снял пальто.

Генрих болезненно переносил любое проявление непорядочности. Обостренное чувство справедливости вместе с кровью циркулировало в его сосудах. В неизменных генах оно досталось ему по наследству от библейских пророков. Всю жизнь он старался быть предельно осторожным, чтобы невзначай не нарушить механизм, поддерживающий зыбкое состояние справедливости. Он знал: это очень деликатный и чувствительный механизм. Как взрыватель у мины.

Тогда, в училище, Старик был прав. Со многими сотнями подобных мин Генрих имел дело на войне. Мина не должна была взорваться. Но… Сапер ошибается только один раз.

Распрощавшись с шинелью и собираясь надеть счастливо отобранное пальто, Генрих вдруг заметил, что подкладка у него совсем другого цвета.

1991 г.

Талмуд

В это трудно поверить. До восемнадцатилетнего возраста я не знал, а может быть, даже не слышал слова «талмуд». И это притом, что родился и до шестнадцати лет прожил в городе, в котором, по меньшей мере, половину населения составляли евреи. Более того, лет примерно до восьми при всякой оказии умудрялся заскочить в синагогу, недалеко от нашего дома. Очень нравилось мне пение кантора. Я и сейчас люблю хазанут. А ещё мне понравилось, нет, не понравилось, а полюбилось слово «адонай». Что это такое, я не знал. Не знал я и других слов. Но адонай звучало как мелодия. Адонай!

Не было беды, пока кто-то не донёс в партийную организацию больницы, в которой работала мама, что видели её сына в синагоге. Не знаю, как партийная организация наказала мою маму. Но до сих пор помню, как мама наказала меня. Она била меня безжалостно и при каждом ударе приговаривала: «Я тебе покажу синагогу». Показывать мне не надо было. Я знал туда дорогу. Поэтому побои доставались мне ещё несколько раз. По-видимому, я очень плохое существо для выработки условных рефлексов. Не знаю, выработался ли бы этот условный рефлекс вообще, не помоги мне родная советская власть. Она закрыла синагогу. Не помню, во что её превратили. Кажется, в какой-то склад. Во всяком случае, должен заметить, что из синагоги я вынес только одно слово — красивое слово «адонай». Слова «талмуд» в синагоге я не услыхал.

Не услыхал я его и во время общения с Лейбеле дер мишигенер. К сожалению, общались мы не очень часто. Не чаще, чем я посещал синагогу. А жаль. Я любил Лейбеле дер мишигенер. «Лейбеле» — его собственное имя. А «дер мишигенер» на идише значит сумасшедший. Лейбеле дер мишигенер был городским сумасшедшим. Из-под чёрной широкополой шляпы на плечи чёрного лапсердака свисали длинные пейсы, свёрнутые в спирали. Широкая борода с усами, тоже чёрными, с богатой сединой, начиналась чуть ли не у самых глаз и подобно водопаду ниспадала на грудь. Чёрные штаны ниже колена заправлены в чёрные чулки. И ботинки чёрные, разношенные. Даже мне, малышу, Лейбеле представлялся невысоким и не очень старым.

Сейчас, вспоминая Лейбеле, я могу профессионально утверждать, что Лейбеле был вполне нормальным человеком. Сумасшедшим нарекли его, по-видимому, женщины. Лейбеле собирал милостыню. Так вот, когда милостыню давали женщины, он не брал у них из рук, а просил положить на что-нибудь, пусть даже на тротуар. Это и было его единственным сумасшествием. Только уже в Израиле я узнал, почему Лейбеле вёл себя подобным образом. Оказывается, ортодоксальный хасид не имеет права прикасаться к чужой женщине.

Собранную милостыню Лейбеле приносил в синагогу. Однажды, будучи там, я увидел, как Лейбеле, вывернув карман лапсердака, отдал старосте синагоги все монеты.

Если бы сейчас мне надо было схематически изобразить общение с Лейбеле, я нарисовал бы между нами треугольничек — полупроводниковый диод. Дело в том, что беседа шла в одном направлении. Идиш я понимал, но говорить на нём не мог. А может быть, смог бы, но не пробовал. Поэтому только слушал. С большим удовольствием слушал сказки, которые рассказывал мне Лейбеле. Ах, какие это были сказки!

Пройдёт много лет. Я выживу на войне. Выживу после последнего ранения. Уже врач, понимающий патогенез этого ранения, уже зная печальную статистику исходов такого ранения, но закоренелый, прочно запрограммированный атеист, я не захочу понимать, что произошло чудо, и я выжил. Впитанная с младенчества идеология была куда сильнее очевидных фактов.

Но в ту ноябрьскую ночь 1956 года, когда холодный ливень обрушился на нашу больницу, я впервые в жизни в ординаторской читал Библию. Дворник Андрей-баптист в глубоком подполье, превозмогая страх клюнуть на провокацию коммуниста, сквозь ливень вечером принёс мне, этому самому коммунисту, потрёпанную книгу с «ятями». Принёс всё-таки, хотя днём упорно отказывал моей просьбе, уверяя, что у него нет Библии. Принёс и умолял не сделать сиротами его детей.

В ту ноябрьскую ночь 1956 года, читая Библию, я вспомнил доброго Лейбеле. В тексте Библии в некоторых местах я узнавал сказки, рассказанные мне «городским сумасшедшим». Благословенна память твоя, Лейбеле.

В эту пору я уже знал слово «талмуд». И что забавнее всего, услышал его впервые не от религиозного человека, даже не от еврея. Услышал от преподавателя техники в танковом училище, интеллигентного и симпатичного лейтенанта Коваля.

В начале рассказа написал, что не знал слова «талмуд» до восемнадцати лет. Я несколько закруглил. Восемнадцать мне ещё не исполнились, когда после второго ранения из госпиталя попал в училище.

— Товарищи курсанты, — начал лейтенант Коваль, — основательное знание материальной части танка не просто необходимо офицеру-танкисту как залог победы. Посмею добавить к этому кое-что для упоминания героическим танкистам не рекомендованного. Доскональное знание материальной части достаточно весомый фактор, увеличивающий шанс танкиста остаться живым. Вам представится возможность вспомнить правдивость моих слов. Объём информации, которую вы получите у меня, огромен. Запомнить всё не возможно, даже имея гениальную память. А многое из того, что вы услышите от меня, вам придётся вспомнить в боевых условиях. Кроме того, другого источника этой информации у вас не будет. Поэтому я вам рекомендую завести талмуд. Это блокнот, в который вы запишете все полученные у меня данные о регулировке приводов к двигателю и трансмиссии, всё, касающееся эксплуатации машины и так далее. В другой части талмуда у вас будет всё, полученное у преподавателей огневой подготовки, тактики, топографии и всего другого, без чего офицеру-танкисту не выжить.

Так я впервые услышал слово «талмуд».

Я приобрёл пухлый блокнот в чёрном дерматиновом переплёте. К окончанию училища он заполнился действительно необходимыми записями по обслуживанию и пользованию всего, чем начинён броневой корпус танка. Тактики, топографии и марксизма-ленинизма в талмуде не было. Эти предметы я и без талмуда запомнил. А талмудом на фронте пользовался несколько раз, не забывая мысленно поблагодарить лейтенанта Коваля и капитана (забыл его фамилию), преподававшего нам вооружение танка. До самого ранения талмуд хранился в правом кармане брюк. Куда он делся после ранения, не знаю.

Итак, талмуд оказался блокнотом. Почему блокнот называется талмудом? А почему хлеб называется хлебом, а пушка пушкой? Называется и всё. Откуда мне было знать, что в Талмуде содержатся абсолютно всё, что регулирует наш быт, взаимоотношение между людьми, поведение, любую тезу и антитезу? Откуда мне было знать, что вероятно какой-то еврей, курсант или уже офицер, которому, в отличие от меня, было известно, что значит Талмуд, назвал так блокнот, в котором было всё необходимое танкисту, всё, без чего танкист действительно не мог выжить? Талмуд.

Не помню, встречалось ли мне слово «талмуд» после последнего ранения до поры, когда я начал читать Библию. Вот талмудист встречалось определённо. В институте, изучая марксистско-ленинскую философию, постоянно натыкался на талмудисты и начётчики. Так настоящие ленинцы вслед за своим вождём обличали политических противников. Но какие только клички не появляются в политических столкновениях? Всё-таки, талмудист и начётчик звучало не так обидно, как, скажем, проститутка. Опять-таки, к моему карманному талмуду эти талмудисты не имели никакого отношения.

После той ноябрьской ночи с дворником Андреем у меня установились самые тёплые отношения. Он перестал бояться меня. Поверил в то, что и коммунист может быть не стукачом. Библию он приносил мне в мои дежурства без всякого опасения. Многие места в Пятикнижии я уже знал почти наизусть.

Но вот что забавно. Я стал верующим, но оставался коммунистом, почти не находя в этом абсурде никакого противоречия. Единственной шероховатостью была только борьба с религией моей родной партии, которая, в общем-то, никогда не ошибается. О каком противоречии между религией и партией могла идти речь? Как коммунист я всецело был за построение социалистического общества, за социальное равенство и справедливость. Да ведь и в Библии я находил поддержку именно этому стремлению. А как верующий еврей я стал убежденным в том, что без Творца не могло состояться всё, что есть, всё, что мы наблюдаем. Чем больше я узнавал, изучая биологию, чем большим становился мой врачебный опыт, тем больше убеждался в том, что, скажем упрощённо, всё живое не могло возникнуть без вмешательства Творца. Я не понимал, почему не могут, не мешая друг другу, сосуществовать две религии — иудаизм и марксизм-ленинизм. Естественно, я видел извращения теории в действиях моей родной партии. Этакую ересь. Но ведь разоблачили культ личности. Прекратились гонения генетики и кибернетики. Втихую ликвидировали идиотский нервизм. Ликвидируют и антисемитизм. Так вера в Создателя умудрялась сосуществовать с мировоззрением ортодоксального коммуниста.

Излечил меня от этой шизофрении мой пятнадцатилетний сын, ткнув меня в статью Ленина «Партийная организация и партийная литература», показав, что именно в этой статье в 1916 году рождена и озвучена идея фашизма как руководство моей партии к действию.

Всё! От коммунизма я излечился. Но к талмуду не приблизился. По-прежнему не имел представления о талмуде. Не изменилось это и спустя восемь лет после выздоровления, когда мы приехали в Израиль.

Здесь с распростёртыми объятиями встретила нашу семью интеллигентная весьма состоятельная публика. Грешен, не сразу я заметил, что мои правдивые без эмоций ответы на их вопросы о жизни в Советском Союзе вызывают у них явное неудовольствие.

Однажды нас пригласила богатая владелица престижной картинной галереи, жена видного архитектора. В роскошном салоне огромной квартиры в северном Тель-Авиве собралась интересная публика, преимущественно профессора-гуманитарии тель-авивского университета. Всё было замечательно, пока беседа шла о литературе, искусстве. Но тут профессор, кажется заведовавший кафедрой ивритской литературы, затеял разговор о социализме. Его поддержал профессор-социолог, сильный английский акцент которого иногда глушил иврит. Я в меру возражал, стесняясь своего полугодичного иврита (русский акцент не исчез у меня и сейчас, спустя тридцать два года). Хозяйка дома спорила весьма активно и эмоционально. Обстановка постепенно накалялась. На Талмуд никто не ссылался. Я о нём не имел представления. А мои оппоненты? Возможно, они знали Талмуд, но для возражений он не был им нужен. В конце концов, я, невоспитанный человек, спросил, почему бы им, если они такие убеждённые социалисты, ратующие за равенство, не уровняться слегка с бедняками, живущими в кварталах бедноты? Почему не сменить дорогой коньяк, которым нас угощают, дорогое виски, которое пьёт уважаемый профессор-социолог, на более дешёвые напитки, с тем, чтобы за отданную беднякам разницу в стоимости те тоже могли купить напитки? Почему бы милой хозяйке не сменить свою огромную квартиру, явно великоватую для двух человек, на более скромную, а за оставшиеся деньги не купить несколько квартир для бездомных?

Больше нас социалисты не приглашали. Как видите, к Талмуду мы на этом направлении не приблизились и в Израиле.

Вниманием нас всё же не обделяли. Однажды на кидуш пригласил нас рядовой капиталист, миллионер, религиозный еврей. Несмотря на то, что я с интересом и увлечением пополнял свои знания Библии, несмотря на четырёхлетний стаж жизни в Израиле, о кидуше имел ещё меньшее представление, чем о Талмуде.

Был жаркий летний день. Пешком из нашего дома в Гиватайме мы пошли в Рамат-ган. Не мог же я в субботу поехать в автомобиле. Да ещё в гости к религиозным людям. Незнакомым с географией Израиля трудно представить себе, как это в жару, имея отличный автомобиль с кондиционером, пешком идут из одного города в другой. Всё очень просто. Прошли мы всего лишь чуть больше одного километра по улице, один тротуар которой в нашем Гиватайме, а противоположный — в Рамат-гане. На жене был лёгкий сарафан. Вполне естественно. Жарко. К тому же в каждой красивой женщине сидит своеобразный эксгибиционист. Как это не продемонстрировать подаренные Всевышним прелести! Ни жена, ни я не знали, что в дом к религиозным евреям в таком виде не приходят. Женщина должна выглядеть скромно. Руки должны быть закрыты ниже локтей.

Пришли. Солидная вилла. Большой салон тремя ступеньками разделён на два уровня. На нижнем за столом женщины. Кстати, никто не сделал жене замечания по поводу её полуобнажённости. Более того, я заметил, что, когда дочка хозяйки принесла лёгкий платок, чтобы накинуть его на плечи жены, хозяйка незаметно отрицательно мотнула головой. За столом на верхнем уровне мужчины. Меня очень удивило присутствие раввина, депутата Кнессета от рабочей партии. Хозяин капиталист и его политический противник! Брат этого депутата, тоже раввин по телевидению комментировал недельную главу Торы. Я с интересом и удовольствием смотрел эти передачи. Изумительный лектор! А к брату его, зная только то, что он депутат от рабочей партии, относился с предубеждением.

Хозяин представил гостью из Монреаля, мультимиллионершу, именинницу именно сегодня, в честь которой этот кидуш (ага, вот оно что — кидуш, — сообразил я) и предоставил слово профессору-теологу тель-авивского университета. В течение примерно десяти минут, пока профессор излагал тему зарока, как она представлена в Талмуде, я сидел завороженный и обалдевший от услышанного. Затем хозяин предоставил слово депутату. Я уже собирался напрячься, чтобы не демонстрировать кислую морду. Выслушав такую блестящую микролекцию, приобщившую меня к Талмуду, сейчас слушать какого-то демагога-депутата? Но депутат поразил меня не меньше профессора. И он цитировал Талмуд. Ну и социалист от рабочей партии!

Тут хозяин предоставил слово мне. И это после двух таких блестящих речей! А мой словарный запас на иврите? Пусть не такой, как у Эллочки-людоедки. Но сравнить с ивритом всех, сидевших за двумя столами? Помогло мне произнесенное хозяином слово Монреаль. И я начал. Рассказал, как, будучи студентом, на лягушках изучал рефлексы. Как знакомился с высшей нервной деятельностью. Всё это, продолжил я, припомнилось, когда я услышал, что уважаемая гостья из Монреаля, потому что именно в Монреальском университете проведено очень интересное исследование. В настоящее время знание двигательных центров в коре головного мозга и точного введения в них электродов настолько совершены, что нейрофизиологи Монреальского университета провели опыт на ста пятидесяти людях с периферическими параличами. Первой была женщина с параличом верхней конечности. Голова её была завешена. Она не могла видеть своей руки. К электроду, введенному в соответствующий двигательный центр, стали подавать ток. Пальцы руки начали шевелиться. Женщину спросили, что она делает. На это она ответила, что вопрос задан не правильно. Пальцы делают — она точно описала действия пальцев. Но… Это не я. Сто пятьдесят испытуемых ответили подобным образом. Нейрофизиологи были поражены. Как и я, они учили нервную деятельность на лягушках. Как и я, они, атеисты и материалисты были убеждены в том, что Я — это наш головной мозг. И вдруг оказывается, что мозг — это всего лишь орган, инструмент, на котором работает какое-то невидимое и непонятное Я. Надо ли объяснять, как изменилось мировоззрение этих исследователей.

Сидевшие за столом согласились с теологом, что мой рассказ можно было бы приобщить к какому-то не то эпизоду, не то рассказу в Талмуде. К сожалению, я не понял, о чём идёт речь.

Чуть больше чем через три года я снова присутствовал на кидуше уже в мою честь. Меня командировали в Лондон на годовое поминовение воинов, погибших в боях с нацизмом. Парад ветеранов и конной гвардии был зрелищем неописуемым, произведшим на меня впечатление, как и на сотни тысяч лондонцев, наблюдавших этот парад. Почти все одиннадцать дней пребывания в Лондоне, кроме торжеств, заполнялись деловыми встречами, в том числе с министрами военным и иностранных дел, мэром Вестминстера и мэром Лондона, депутатами парламента и активом еврейской общины, интервью на ВВС. Даже ланчи с Ротшильдом и администрацией фирмы «Маркс и Спенсер» носили деловой характер.

В одну из суббот с женой мы были приглашены в синагогу в Гендоне. Это богатый район на северо-западе Лондона, где проживают многие состоятельные евреи.

Ещё в Израиле мне велели взять пиджак с орденами и медалями. Пригласившие в синагогу попросили надеть этот пиджак. Но, сняв куртку, я накинул талит. Таким образом, весь иконостас оказался скрытым. Рядом со мной сидел удивительно симпатичный джентльмен. Познакомились. Бывший раввин этой синагоги. Сейчас на пенсии. Выпускник Оксфордского университета. Во время войны майор английской армии. Молодой раввин рассказал обо мне публике, немало удивив меня знанием подробностей моей военной биографии. Я ведь ни в Киеве, ни в Израиле никогда никому не рассказывал этого. Сосед предупредил меня, что после молебна будет кидуш.

Закончилась служба. Я сложил талит и надел куртку. Мы вошли в красивое двухэтажное общинное здание. Вдоль зала на втором этаже стол длиной примерно пятнадцати-двадцати метров уставлен тортами, фруктами, напитками. С женой мы остановись между входом и торцом стола. Мой новый знакомый снял с меня куртку и пошёл к противоположному торцу стола. Думаю, что даже сейчас только два-три генерала в Союзе танкистов Израиля знают обо мне подробности, которые в своей речи излагал бывший майор. Только спустя десять лет я понял, что все эти подробности были получены в архиве Советской армии в Подольске.

— Ты должен ответить, — сказала мне жена.

— О чём ты говоришь! Я не представляю себе, что мог бы сказать по-русски!

Но бывший майор пригласил меня к себе. Вероятно, по пути к тому торцу стола что-то щёлкнуло в моём мозгу-инструменте, и кто-то, не я, заговорил.

— Уважаемые дамы и господа! Подозреваю, что среди присутствующих немало людей, которые посещают эту синагогу не чаще двух раз в году. На Йом кипур и на годичное поминовение. Действительно, зачем неверующим посещать какую-то синагогу? А как можно верить всем этим сказкам про чудеса? Если когда-то были чудеса, почему их нет сейчас? А кто вам сказал, что сейчас нет чудес? Разве это не чудо, что бывший офицер Красной армии, бывший коммунист, сейчас с кипой на голове выступает в синагоге в Лондоне как представитель Израиля? Разве это не чудо?

Затем я очень кратко сказал что-то о нынешнем положении Израиля и о том, как необходима ему моральная поддержка евреев. А завершил, сказав, что верю в приход Мессии, время прихода которого в значительной мере зависит от поведения и солидарности евреев.

Рукопожатия, объятия и всё такое прочее. Даже жена, мой самый строгий критик, не поскупилась на комплимент:

— Это, пожалуй, самое лучшее твоё выступление.

Бывший майор, крепко пожимая мою руку, улыбнувшись, сказал:

— А вы оказывается талмудист. — Он не добавил «и начётчик».

Хоть он из Оксфорда, который подарил Советскому Союзу нескольких шпионов-аристократов, пропитанных коммунистическими идеями, ленинских «шедевров» бывший раввин, по-видимому, не знал. Нет, к сожалению, я не был талмудистом. Не знал Талмуда, хотя уже имел возможность восторгаться его мудростью.

К этому времени я года полтора посещал лекции раввина Зильбермана в Бней-Браке, в его скромной квартире. Лекции для врачей. Тема врачевание и Галаха. Галаха — это сборник еврейских законов из Торы и из Талмуда.

Будучи студентом-медиком, я ни разу не слышал лекции по деонтологии, науке о морали и этике, о взаимоотношении врача и пациента, врача и его коллеги. Хорошие профессора-клиницисты изредка в своих лекциях подбрасывали нам некоторые примеры. Но как необходим врачам полноценный курс деонтологии!

Слушателей рава Зильберштейна становилось всё больше. Маленькая квартира не вмещала врачей, желавших услышать блестящие лекции. Они продолжались в малом зале синагоги, а сейчас продолжаются в большом зале. Среди слушателей видные израильские профессора, заведующие отделениями престижных больниц.

Лекция строится по такому принципу: кто-то из врачей в письменной форме задаёт раву вопрос. Например: в больницу поступили два пациента в предсмертном состоянии. Необходимо начать реанимацию. Но у врачей только один аппарат. Кто из этих двоих должен быть присоединён к аппарату? Или: больной восьмидесяти с лишним лет. Точно не установлен диагноз. Подозревается особая форма тяжёлой пневмонии. Её можно лечить антибиотиком, введение которого пациенту в таком возрасте чревато десятипроцентной смертностью. Применить антибиотик, или отказаться? Я привёл наиболее примитивные вопросы из сотен, заданных раву Зильберману.

Раз в месяц во время двухчасовой лекции мы слушаем обстоятельный подробнейший ответ с десятками примеров. Оказывается, в Торе и Талмуде есть ответы на все самые неожиданные вопросы, которые по логике не могли быть известны в 210 году новой эры, когда Иегуда а-Наси собрал и отредактировал в Мишну устную Тору; когда позже в Иерусалиме и Вавилоне толкование Мишны — Гемора дополнила её и вместе с ней стала Талмудом. Ну, скажите; кто в третьем-четвёртом веке, когда записывался Талмуд, имел представление об аппаратуре для реаниматизации? А ведь письменную Тору даже скептики датируют восьмым веком до новой эры.

Рав Зильберман не имеет медицинского образования. Но почти в течение тридцати лет я не услышал в его лекциях ни одной медицинской ошибки. Удивительно! При этом поражает его скромность. Несколько раз он признавался, что не мог найти нужного ответа, и в этих случаях обращался к своему учителю и тестю, одному из самых видных раввинов Израиля. Сколько же необходимо учиться и какой памятью обладать, чтобы овладеть Талмудом!

Надо полагать, это было известно тому, кто мой курсантский блокнот в чёрном дерматиновом переплете назвал талмудом. Спасибо тебе, мой Господь, что я, хоть и поздно, сподобился узнать всё это.

Кстати, мой Господь на иврите — АДОНАЙ. Это именно то слово, котороё я, ребёнок, услышал и полюбил в синагоге.

Октябрь 2009 г.

Новый израильтянин

Николай долго размышлял, добавить ли в яичницу четвёртое яйцо. Тем временем сковородка начала издавать предупреждающие шипящие звуки. Николай не без сожаления погасил конфорку и перенёс сковородку на стол. Всё это он осуществлял, сидя на табуретке. Не хотелось надевать протез. А Сима в кухне предметы расположила так, чтобы до всего он мог дотянуться, сидя на табуретке. Словно знала, что ему предстоит остаться бобылём. И до холодильника дотянулся. Извлёк полупустую бутылку «Гольд». Не обеднел бы, конечно, покупая «Абсолют» или «Смирновскую». Пенсия позволяет. Но его и эта водка устраивает вполне. Тоже мне, аристократы интеллигентные! Разный вкус они в водке находят! Говнюки! На завтрак сейчас он допьёт оставшееся в бутылке. Главное — со всей жратвой не забыть купить сегодня новую.

Полного стакана не хватило залить опалившую его жалость к себе, когда он вспомнил о предстоящем походе в магазин за продуктами.

Вот уже больше двух недель Сима в этом… как его? И не переведёшь эту херню с иврита на нормальный язык. Да и на иврите никак запомнить не удаётся. Богадельня — не богадельня. Больница — не больница. Санаторий — не санаторий. Но питание там — будь здоров! Наверно, в цековском санатории такого не было. А уход! Что сказать. Родная мать за ребёнком не ухаживает лучше. Ему бы туда. Так ведь он же здоров. Какого хера здоров в его возрасте! А Сима болела-болела, и на тебе, доболелась до состояния, когда еле узнаёт человека, с которым прожила более пятидесяти лет. Был он там, правда, только один раз. Навестил её. А чего навещать? Узнавать почти не узнаёт. Видеть это… как его, ну, заведение это, только расстраиваешься от зависти.