Жизнь Людовика VI Толстого, короля Франции (1108-1137)

Так и Тома де Марль, человек самый негодный[389], когда король Людовик выше названными и многими другими войнами занят был, области Лана, Реймса [и] Амьена – ибо дьявол ему покровительствовал, так как глупцов процветание обычно губит, – до такой степени разграбил, яростью волчьей поглотил, что ни клир из страха перед церковной карой, ни народ из какого-нибудь человеколюбия не пощадил, все уничтожая, всё губя[390]. Даже от монастыря Сен-Жан де Лан, от монахинь[391], два наилучших домена оторвал; крепчайшие замки Креси[392] и Новион прекрасным валом, а также высокими башнями, как собственные, снабдил и, как будто в логовище дракона и пещеру разбойников превратив, почти всю землю как грабежам, так и пожарам безжалостно подверг.

Нестерпимыми притеснениями измученная галльская Церковь, когда заседала в Бовэ на всеобщем соборе против врагов истинной невесты Иисуса Христа, там также на первоначальном суде осуждающий приговор провозглашать начала[393]. Достопочтенный легат Святой Римской церкви Конон, епископ Палестрины, тронутый бесчисленных жалоб тяготой, бедных и сирот страданиями, его [Тома] тиранию мечом святого Петра, а именно всеобщей анафемой, пронзивши, рыцарский пояс у него [врага], хотя и отсутствующего, отнял всех владений, как преступника опозоренного, христианского имени врага по всеобщему приговору лишил.

Таким образом, столь большого совета плачем тронутый, король очень быстро двинул на него [Тома] свое войско и сопровождаемый клиром, которому всегда смиренно служил, к Креси, крепчайшему замку, направился. [Своих] воинов могучей силой, – и даже более того, божественной [силой] – внезапно замок захватил, крепчайшую башню, как будто сельскую хижину, атаковал, злодеев привел в смятение, нечестивых благочестиво уничтожил и [тех], кто немилосердно бил, немилосердно порубил. Вы бы увидели замок, как будто адским огнем охваченный, чтобы признать, не откладывая: «Восстанет против них дух силы и, как вихрь, развеет их»[394].

Итак, более сильный этой победой, успехи свои повторить готовый, когда к другому замку по имени Новион направился [король], пришел [человек], который ему сообщил: «Да будет известно милости твоей, господин мой король, что в этом злодейском замке самые преступные из них ожидают, которые одного лишь места в аду достойны. Они, – говорю я, – которые, воспользовавшись вашим повелением упразднить коммуну, не только город Лан, но и [церковь] благородной Матери Божьей вместе со многими другими церквями огнем сожгли; благородных горожан почти всех, тех, кто истинной верой помочь пытались господину своему епископу, как под предлогом [этим], так и в наказание мучили. Самого же епископа Годри, достопочтенного Церкви защитника, не побоявшись поднять руку на Христова помазанника, жестоким образом убили; голым среди скотины и птицы [они его] выставили, палец с епископским кольцом отрубили и вместе с самым негоднейшим своим соблазнителем Тома о башне вашей ради лишения вас владения спорили»[395].

Поэтому вдвойне воодушевленный король на разбойничий замок устремился, разнес подобное адским карам и святотатствам жилище, невинных отпустивши и виновных сурово наказав, одну из многих обид [он] отомстил и [тех], на кого из отвратительных убийц натолкнулся [он], жаждущий правосудия, алчности коршунов, воронов и хищников на общий прокорм выдав и на виселицу вздернуть приказав, научил, чего заслуживают [те], кто на господина во Христе руку поднять не побоялись.

Итак, разрушив оскверненные замки, те же домены [монастырю] Сен-Жан восстановив, в город Амьен [он] возвратился[396], башню этого города, [принадлежавшую] некоему тирану Адаму[397], церквей и всех окрестностей опустошителю, осадил[398]. Каковую почти два года сжимая осадой, к сдаче защитников вынудив, захватил; захваченную [башню] до основания снес. И этим разрушением мир в отечестве, королевский исполнив долг, «ибо он не напрасно носит меч»[399], – с удовольствием восстановил, а также самого вышеназванного подлейшего Тома, как и его [наследников] владений в [этом] городе навечно лишил[400].

Глава XXV.

[Об Эмоне по прозвищу Пестрая Корова]

Поскольку не в какой-то части земель, а в теснине [отдельных] мест доблесть королевская зажата, пусть будет видно [ее], «известно же, что у королей длинные руки»[401]. Поспешил к нему от границ Берри человек сведущий и продажный в отношении языка, Алар Гийебо[402], который довольно красноречиво пасынка своего[403]жалобу изложивши, господина короля смиренно умолял, прося, чтобы благородного барона по имени Эмон, по прозвищу Пестрая Корова, сеньора де Бурбон, правосудие отклоняющего, племянника [своего], а именно старшего брата Аршамбо[404], сына, – лишившего наследства, столь самонадеянную дерзость подавил и франков приговором, что каждый из них иметь должен, определил[405].

Итак, король как любовью к справедливости, так и к церквям и беднякам состраданием воспылав[406], чтобы, как в этом случае войн, в злобе разраставшихся, бедные, страдавшие от чужой самонадеянности, не понесли наказания, когда названного Эмона безуспешно по [его] делу призвать повелевал, – [тот] отказался даже от правосудия, удалившись. Оставив всякие удовольствия и леность, в область Берри с большим войском [король] направился, к Жерминьи, этого Эмона крепчайшему замку, повернул и многими ударами захватить постарался.

Названный же Эмон, увидев, что никоим образом не может противостоять, в надежде и себя, и замок спасти, этот единственный путь к своему спасению отыскав, у ног господина короля распростертый и к еще большему удивлению многих каившийся [там], чтобы [король] с ним милосердно поступил, настойчиво прося, замок отдал; сам себя королевского величия решению целиком предоставил и настолько от самонадеянности себя избавил, насколько еще смиреннее, им наученный, правосудию себя возвратил. Король же, удержав замок и этого же Эмона во Францию по этой причине отведя, приговором франков или соглашением дяди и племянника тяжбу как справедливо, так и благочестиво разрешил и с угнетением многих и с обильными потом трудами покончил.

Эти и им подобные [деяния] в землях этих многократно [и] милосердно ради спокойствия церквей и бедняков совершать [он] имел обыкновение, которые, если всякий раз пером их передавать, отвращение породят, так что [мы] сочли приличествующим воздержаться.

Глава XXVI.

[О возобновлении войны с королем Англии]

Необузданная гордыня являет себя больше самонадеянности, поскольку эта [последняя] не признает превосходства, та [же] – даже равенства, чему соответствуют поэтические строки: «Цезарь не может признать кого бы то ни было первым, //Равных не терпит Помпей»[407]. И поскольку «в соучастниках власти и каждый // Будет к другим нетерпим»[408], – король Франции Людовик там, где [он] преобладал над королем Англии и герцогом Нормандским Генрихом, поднявшись, над ним как над вассалом своим всегда возвышался. Король же Англии, благодаря знати королевства и богатств удивительному изобилию к униженности нетерпимый, с помощью племянника графа-палатина Тибо и многих в королевстве завистников, чтобы его власть умалить, королевство возмутить, короля привести в замешательство, старался.

Между тем возобновилась между ними прежних войн новая злоба[409]. Так как король Англии с графом Тибо, поскольку их нормандские и шартрские владения соприкасались границами, ближайшую марку короля завоевать старались; Этьена, графа де Мортэн, одному брата, другому племянника[410], на другую сторону, а именно: в Бри, вместе с войском перебросили, опасаясь, чтобы в отсутствие графа [Тибо] землю эту король внезапно не занял[411]. Каковой он же и нормандцев, и шартрцев, и даже бриаров пощадить старался, поскольку от обеих сторон в середине, как в кругу находившийся, то в этих, то в тех из разбросанных земель еще много раз королевского величия воодушевление проявлял.

Однако, так как Нормандская марка как королей Англии, так и герцогов Нормандских благородной предусмотрительностью и расположением новых замков[412] и непроходимых вброд рек течением снаружи от других была опоясана, король [Людовик], поскольку этим был встревожен, пройти в Нормандию страстно желал; с небольшой военной силой, чтобы скрытность действиям обеспечить, к этой марке устремясь[413], мужей из предосторожности выслал вперед, которые как будто путники, [но] в хауберках под плащами и мечами опоясанные, по большой дороге спустились к местечку, которое называется Гуэ-Никэз. старинному городу[414], широкий и удобный проход французов к нормандцам предоставить готовому, который, окруженный рекой Эптой, так что в середине своей убежище предоставляет, [а] снаружи вниз и вверх по течению запрещает проход. Внезапно [они] плащи скинули, мечи обнажили, жителей, узнавших [о них] и оружием теснивших, сильным сопротивлением отогнали, когда вдруг король [к ним], уже весьма уставшим, по склону холма небезопасно поспешив, полезную помощь оказать повелел; как центр города, так и башню укрепленной церкви не без потерь для своих [людей] занял[415].

И когда [Людовик] узнал, что король Англии с большим войском поблизости [находится, то] как [он] имел обыкновение, баронов своих призвал присоединиться, чтобы за ним последовали, пригласил. Прибыть поспешили граф Фландрии Бодуэн, исключительный рыцарь, красивый юноша и приятный[416], граф Анжуйский Фульк и многие королевства высокие бароны, которые, сломав запор Нормандии, пока одни город снаряжали, другие землю, долгим миром откормленную, как грабежам, так и пожарам подвергли, и, что необычно было, в присутствии короля Англии повсюду опустошающие нестерпимое произвели замешательство.

Между тем, этот же король Англии возведение замка с большим усердием готовил, рабочих подгонял, и пока король [Людовик] под защитой своего снаряженного войска оставался, сам свой замок на ближайшей горе возвел, чтобы оттуда выстрелами арбалетчиков и лучников военную силу и съестные припасы [нормандской] земли им отсечь, и из-за этого землю свою постоянными тяготами привести в замешательство [Генрих] был вынужден. Ему король Франции, удары возвращавший, без промедления в свою очередь отдавал, как будто в кости играл, когда вдруг, собрав войско, на заре вновь прийдя, на этот замок новый, который обычно называется Маласси[417], смело напал. Большим усилием, раздавая и получая многие тяжелые удары, – такая ведь на этом рынке обычно платится пошлина, – доблестно справился, разграбил и разрушил, и к славе королевства и к противной стороны бесчестью, какие бы козни оттуда ни были, с истинной доблестью [их] рассеял.

И так как никого могущественная Фортуна никогда не щадит, ибо говорится: «Если захочет Судьба, ты из ритора консулом станешь, //Волею той же Судьбы ты не консул будешь, а ритор»[418], – король Англии после длительных и удивительных успехов безмятежного процветания, как будто с верхней точки колеса спустившись, изменчивой и несчастливой превратности событий подчинился, когда с этой стороны король Франции, со стороны Понтье, тесно связанного с Фландрией, граф Фландрский, со стороны Мэна – граф Фульк Анжуйский[419] полностью привести его в замешательство, повсюду на него нападать со всей доблестью стремились. Он не только извне, но и внутри от людей своих, а именно: Гуго де Гурнэ, графа д'О[420], графа д'Омаль[421] и многих других, – был в ущербе из-за войн.

Он также из-за скопления зла внутри [дворца] терзался от коварства уроном, когда и камерариев[422], и постельничих[423] частным заговором устрашенный, часто ложе менял, часто из-за ночного страха стражу вооруженную увеличивал; прежде, чем заснуть, щит и меч каждой ночью класть приказывал. Из них же один, Г. по имени[424], из ближайшего окружения, королевской щедростью обогатившийся, могущественный и прославленный, еще более знаменитый вероломством в столь ужасном заговоре уличенный, на ослепление и оскопление, – хотя удавление петлей заслужил, – милосердно был осужден. От этих и [им] подобных нигде в безопасности, король [не был], врожденным великодушием [и] храбростью замечательный, в трудных ситуациях осторожный, даже в [своем] дворце мечом был опоясан и [тех], кого более верными себе считал, если вне дома [они] мечи снимали, безнаказанными не оставлял, [назначая] любой штраф, как в игре.

В то же время еще некий Ангерран де Шомон, муж решительный и благоразумный, смело с военным отрядом выдвинувшись, замок, название которого Лез Андели, так как от них же заговором тайно снаряжены были укрепления, решительно захватил, и полагаясь на королевскую помощь, [он] захваченное смело снарядил, откуда землю от реки, которая называется Анделль, еще от самой реки Эпты до Пон-Сен-Пьер полностью подчинить старался. Он, так же на сопровождение многих лучших, чем он [сам] полагаясь, сам даже навстречу королю Англии на равнину устремился; возвратившегося, его [короля Англии] непочтительно преследовали и землю его в вышеназванных границах как свою использовали. Со стороны Мэна также, когда этот же король осажденным в башне Алансонского замка помощь оказать вместе с графом Тибо после долгого промедления решил, от графа Фулька потерпев поражение, многих своих вместе с замком и башней в этом бесславном деле потерял[425].

И когда от этих и [им] подобных продолжительных тревог едва в [самый] низ не скатился, тогда уже божественное умилостивление – из-за длительного бичевания и затворничества на некоторое время – [он] был также церквей щедрым одаривателем и милостыней[426] распределителем богатым, но беспутным, – пощадить и из такого унижения его милосердно поднять склонилось. Из безнадежности его глубочайших бедствий на вершину процветания колесом [он] внезапно был вознесен, тогда как другие мятежники скорее божественной рукой, чем своей [собственной], или до последней черты скатились, или совсем исчезли, поскольку сама Божественность имеет обыкновение уже совсем отчаявшимся и человеческой помощи лишенным десницу милосердия милосердно протягивать.

Ведь граф Фландрии Бодуэн, который жестокими преследованиями этого же короля жестоко беспокоил, часто в Нормандию вторгаясь, когда после завоевания замка О и соседнего морского побережья необузданной душой [он] от войны отдыхал, внезапным, но одиночным ударом копья в лицо задетый, пренебрегший заботой о такой маленькой ране смертью не пренебрег[427]. Не только короля Англии, но всех потомков конец положивший пощадить предпочел.

Итак, названный Ангерран де Шомон, муж храбрейший и этого же короля мучитель самонадеянный, поскольку Девы Марии, матери Божьей, в архиепископстве Руанском землю опустошать идти не содрогнулся, жестокой пораженный болезнью, после долгого своего страдания, после долгого и нестерпимого, [но] заслуженного своего тела мучения, что Царице небесной [этим] обязан, хотя поздно, [но] узнавший, жизнь закончил[428]. Граф же Анжуйский когда и собственной присягой, и многими клятвами, а также большим количеством заложников с королем Людовиком связан был; скупость верности предпочтя, не посоветовавшись с королем, вероломством обесславленный, дочь свою[429] сыну короля Англии Вильгельму в жены отдал[430] и, скрепив клятвой вражду, столь значительную дружбу с ним [Людовиком], связанный узами, [он] коварно прекратил.

Итак, король Людовик, когда землю Нормандии этим со [своей] стороны при виде себя молчать заставил[431], то с многочисленным, то с малым войском равным образом грабежам ее подвергал; как короля, так и его [людей] по давнему обычаю опустошениями полностью обесценивал, когда вдруг однажды король Англии, собрав множество мужей, возбуждая короля Франции беззаботную храбрость, войско в боевом порядке скрытно к нему направил, пожары, чтобы его в беспорядок привести, разложил; вооруженных рыцарей, чтобы упорнее сражались, спешил [и] мудро беспокоился предвидеть все, какие смог, военные предосторожности.

Король же со своими, никакой подготовки к сражению сделать не соизволивший, на них безрассудно, но с величайшей отвагой устремился. Когда передние, которые бросились на отряды вексенцев с Бушаром де Монморанси и Ги де Клермон [во главе], сначала первый отряд нормандцев сломивших, с поля необычного боя побежали, [то вексенцы] первые ряды всадников, в доспехах спешенных, сильнейшим ударом отбросили. Однако французы, которые их преследовать задумали, смешавшие строй, на прекрасно построенные и расположенные боевые порядки наступавшие, как это случается в таких обстоятельствах, их слаженного напора вынести не в состоянии, уступили[432].

Король же, удивленный поражением [своего] войска, твердостью своей своим [людям] оказавший вооруженную помощь, соответствующую, насколько смог, не только без большого урона для заблудившегося войска, в Лез Андели вернулся[433]. Этим неожиданным несчастливым событием из-за собственного легкомыслия некоторое время огорченный, чтобы дольше враги не оскорбляли, что будто бы в дальнейшем в Нормандию вступить [он] не осмелится, – только еще более воодушевленный в несчастьях и, что лишь мужам свойственно, более стойкий, войско вновь созвал, отсутствовавших привлек, высоких баронов королевства пригласил, определенный день и что вторгнется в [его] землю и в славное сражение вступит, королю Англии сообщил и [то], что ему пообещал словно договор под клятвой, исполнить поспешил. Затем вторгся в Нормандию, замечательным войском ее опустошив, когда сильнейший замок, который называется Иври, многими схватками завоеванный, огню предать приказал [и] вплоть до Бретея дошел[434].

Он, некоторое время в [этой] земле остававшийся, ни короля Англии увидеть был не в состоянии, ни найти того, кому отомстить за понесенную обиду; чтобы также на графа Тибо обрушиться, к Шартру возвратившись, сильнейшим приступом город атаковал, огнем сжечь намерился, когда вдруг как клир, так и горожане, тунику блаженной Богоматери неся перед собой, умоляли, чтобы ради его любви как церкви главный опекун милосердно пощадил, чтобы своим за чужие оскорбления не мстил, с плачем взывали. Король, к их мольбам королевского величия склонив высоту, чтобы благородная церковь блаженной Марии вместе с городом огню не была отдана, графу Фландрскому Карлу[435] повелел, чтобы [тот] войско отозвал, ради любви к Церкви и из страха [перед ней] город пощадил[436]. Когда [они] вернулись домой, за кратковременную неудачу долгой, непрерывной и суровой местью наказывать [все же] не перестали[437].

Глава XXVII.

[О схизматике Бурдене[438]]

Тем временем достопочтенной памяти верховному понтифику Римскому Пасхалию из этого света к вечному случилось переселиться[439]. Когда ему Джованни Гаэтано каноническими выборами назначенный как папа Геласий наследовал, [то] этим Бурденом, низложенным архиепископом Браги, на апостольский престол произволом императора Генриха возведенным[440], и народа римского продажностью [и] преследованиями нестерпимо [он] был измучен и от святого престола ими тиранически отогнан; к опеке светлейшего короля Людовика и к состраданию галльской Церкви, как издревле [папы] имели обыкновение [делать], прибег.

Он, когда с помощью корабля – ибо великой бедностью был стеснен, – направился в Магелонн, на тесный остров в море, который управлялся одним епископом[441], клириками и редкими служителями надзираемый, одинокий и незначительный, но со стеной по причине набегов бороздивших море сарацинов, – крепчайший город[442]. От господина короля, так как о приезде его [он] услышал, посланные, [мы] поручения исполнили; определенный день и место взаимной встречи в Везелэ вместе с его благоволением, так как правления первые плоды [мы] пожали[443], с удовольствием [мы] привезли обратно.

Когда к нему господин король на встречу поспешил, ему сообщили, что этот же верховный понтифик, подагрической болезнью долго страдавший, как римлян, так и франков, отдав [Богу] душу, пощадил[444]. На его апостольских похоронах, когда многие религиозные мужи и церкви прелаты участвовать поспешили, присутствовал среди мужей достопочтенный Ги, архиепископ Вьенны, благородный кровным родством, от императорского и королевского величия происходившим[445]; еще более благородный нравом, который, когда во сне ближайшей ночью – довольно сообразным, хотя и простительным предзнаменованием – увидел, что ему от всемогущего существа луна, под хламидой помещенная, была доверена, чтобы дело апостольского перехода Церковь не подвергало опасности из-за того, кто вступил в Римскую церковь верховным понтификом избранный, истинность видений яснее [он] узнал.

Итак, возведенный в столь высокое достоинство[446], [он] славно смиренно, но решительно права Церкви приводил в порядок; любовью и службой господина короля Людовика и благородной Аделаиды, королевы [и своей] племянницы, более целесообразно о церковных делах заботился. Таким образом в Реймсе торжественный собор проводя[447], когда к посланцам императора Генриха ради церковного мира, отложив заседания, на границу по направлению к Музону [он] отправился навстречу[448]; но не преуспел [и] точно так же, как предшественники делали, цепями анафемы на соборе, полном франков и лотарингцев, обременил[449]. Когда же церквей желанными дарами обогащенный, славно в Рим [он] прибыл[450], пышный как клириков, так и народа римского получивший прием, многих предшественников превосходя, [он] заботу о Церкви счастливо исполнял.

Но немногое время с тех пор на Святом престоле [он] пребывал, когда римляне, как его благородству, так и щедрости содействуя, императором навязанного схизматика Бурдена, в Сутри сидевшего и клириков, к порогу апостолов приходивших, колени преклонять принуждавшего, схваченным держали[451], на изворотливое животное верблюда изворотливого антипапу, – мало того, антихриста, – в сырые и сочащиеся кровью козлиные шкуры одетого, поперек положили и, позор Церкви Божьей отомстившие, через центр города королевской дорогой, чтобы еще сильнее перед всеми [он] ославлен был, провезя, по повелению господина папы Каликста на вечное пребывание в тюрьме в горах Кампании близ Санкто-Бенедикто [они] осудили[452] и, чтобы о такой мести сохранить память, в зале дворца под ногами господина папы растоптанным изобразили[453].

Таким образом, господину Каликсту, славно защищавшему и разбойников Италии и Апулии усмирившему, свет кафедры понтифика не под сосудом, но на гору вознесенный[454], ярко освещал блаженного Петра церковь, и остальные [церкви] в городе и вне [его], освободив захваченное, такого господина с удовольствием принимали покровительство. Когда к нему в Апулию, в город Битонто, посланный господином королем Людовиком ради некоторых дел королевства, [я] прибыл[455], муж апостолический как ради господина короля, так и ради монастыря нашего уважения, с почетом нас принял и дольше задержать хотел, если бы любовью к нашей церкви и к братии, аббата Сен-Жермен[456], брата и соученика[457], и других убеждениями [мы] не были отозваны.

Исполнив таким образом дела королевства, которые [мы] взяли на себя, когда благополучно вернуться [мы] спешили, по обычаю паломников получив приют в какой-то деревне, когда закончив матинарии[458], зарю ожидая одетым на ложе, мне показалось в полудреме, что [я] увидел себя на открытом морском просторе, в крошечном легком суденышке одного; всеми гребцами покинутый, [я] блуждал, частыми колеблемый волнами, то поднимаясь, то опускаясь, опасно метался; пронзенный ужасным страхом кораблекрушения, божественные небеса многими криками [я] призывал, когда вдруг божественным снисхождением легкий и кроткий ветерок, как будто из ясного воздуха поднялся, дрожащий и уже в страшной опасности [находившийся] нос кораблика, направление изменив [и], казалось, еще быстрее устремясь, гавани спокойной достиг.

Разбуженный же в утренних сумерках, начатый путь продолжая, когда и видение, и толкование видений и вспомнить, и понять многими размышлениями [я] старался – [я] боялся так же, что неприязнь к колебанию какое-нибудь большое несчастье мне обозначает, – прибежал вдруг мальчик-слуга, который моих [спутников] и меня узнав, радостный и печальный, одного [меня] вызвал, о кончине господина нашего доброй памяти аббата Адама, предшественника [моего], сообщил[459] [и] о персоны нашей всем общим собранием совершенном избрании; но, поскольку без совета с королем сделано было, лучшие и более религиозные из братьев, а также более благородные из рыцарей, когда представили господину королю выбор, чтобы согласие [он] дал, многими упреками осыпанные, в Орлеанский замок были заключены, – [он] передал. Таким образом, выступившими [на глазах] слезами с духовным отцом и воспитателем моим в чувстве человечности и благочестия сострадая, о смерти бренного [тела] тяжело болея, чтобы у вечной [смерти] его вырвать, преданно молил [я] божественное милосердие.

Когда же и многих спутников утешением и своим рассудком в себя [я] пришел, тройным встревожился [я] ущербом: против воли господина короля признав избрание, строгостью Римской Церкви и властью господина папы Каликста, который меня любил, матери Церкви, которая грудью бескорыстной щедростью своей в лоне [своем] нежно взлелеяла, не лишусь ли я, из-за самого себя [став] для обеих сторон разрушителем, разбрасывающим и обманывающим[460], так как ни за что то, чего [они] жаждали, не поддержу. Или братьев и друзей из-за самолюбия изуродовать и обесчестить королевской тюрьмой [я] позволю? Или же это и [ему] подобное отодвинув в сторону, не подвергнусь ли [я] упрекам в поражении? И когда из моих [людей] кого-нибудь к господину папе, чтобы об этом [он] посоветовал, послать [я] решил, вдруг повстречался нам римский клирик, благородный и близкий [человек], который [то], что с большим трудом через наших [людей] мы хотели сделать, сам доброжелательно взял на себя. Также выслали [мы] вперед из наших одного вместе с тем, который приехал от короля, чтобы сообщили нам, в какой конец бурное и запутанное дело вылилось и чтобы также неосторожно под неудовольствие короля [мы] не подставились.

Следуя за ними таким образом, как будто в открытом море без гребцов [мы] носились по волнам, возбужденные, так как неуверенные в ходе событий, [мы] сильно беспокоились; Господа всемогущего щедрой снисходительностью, мягким ветерком гибнущее судно поддержавшей, неожиданно вернулись [те], которые о мире с господином королем, пленных освобождении [и] подтверждении выборов сообщили. Мы же, – из этого самого воли Божьей доказательство увидев, – воля Божья также будет, когда быстро случится то, чего [мы] желаем, – когда к матери Церкви с Божьей помощью [мы] прибудем; так нежно, так любовно, так благородно расточительного сына [она] приняла, что и перед господином королем ранее с суровым, теперь с радостным выражением лица [я] предстал; архиепископом Буржа[461], епископом Санлиса[462] и многими духовными лицами, там же нас ожидавшими, милостиво [мы] были встречены. Каковые с большим почтением, весьма торжественно, к радости собравшихся братьев, нас приняли; на следующий день, а именно: в субботу в середине дня – меня, недостойного, украсил священнический сан[463]. В следующее же воскресенье – «То были дни»[464] – там же перед священнейшим телом блаженнейшего Дионисия аббатом, хотя и незаслуженно, посвящен был.

Каковое обычаем всемогущества Господня делается, когда с низу к вершине, – «из праха поднимает бедного, из брения возвышает нищего, чтобы посадить его с князьями, с князьями народа его»,[465] – [оно] подняло настолько более смиренным и, если слабость человеческая не воспрепятствует, во всем более преданным, рукой как мягчайшей, так и могущественнейшей утвердило. Так что когда во всем более снисходительно к убожеству нашему благополучие делается, ибо знает [он] недостаточность наших как рождения, так и разума, – среди возвращения церкви прежних владений и новых приобретения, и церкви отовсюду приращения, и зданий восстановления или строительства[466] эту самую лучшую и самую приятную высшую милость явил ничтожному, поскольку святую Церковь свою, от святых ее высшую честь, святой порядок в ней же полностью реформировал, святой религии основные положения, чем радость Божия достигается, без возмущения и замешательства братьев, хотя [они] и не привычны, мирно установил[467].

За этой Божьей волей успешной деятельностью столь щедрый поток доброй славы и земельного изобилия последовал, что даже в настоящем, поскольку больше наше ничтожество возбуждается, некоторым образом признается, что мы сами еще и светское вознаграждение получили, так как и апостолов, и королей, и государей с благополучием Церкви поздравлять приятно; драгоценных камней, золота и серебра, плащей и других церковных украшений приток вследствие этого изобилует, чтобы прямо сказать [мы] могли: «А вместе с нею пришли ко мне все блага и несметное богатство через руки ее»[468].

Каковым опытом будущей славы Божьей братьев-наследников наших заклиная милосердием Божьим и Страшным его судом, [мы] призываем, чтобы святое правило, которое и людей, и Бога соединяет, нерушимо укреплять, потерянное восстанавливать, бедность обогащать, позволять согреться, ибо если богобоязненным всего хватает, [то] у небогобоязненных, даже у королей, всё само по себе исчезнет.

Итак, на следующий после нашего назначения год, чтобы в неблагодарности [мы] не были обвинены, – ведь Святая Римская церковь перед нашим назначением [нас] как в Риме, так и в других местах на многих и разных Соборах действовавших, как ради нашей церкви, так и ради других благожелательно принимала, благосклонно споры выслушивала, дело наше выше меня поднимала, -посетить ее спеша, господином папой Каликстом и всей курией с большим почетом принятые, в течение почти шести месяцев, когда подле него оставаясь, на большом Соборе трехсот или более епископов в Латране об умиротворении спора об инвеституре [мы] присутствовали[469]. Ради молитв посетив различные святые места, а именно: Сан-Бенедикто в Монте-Кассино, Сан-Бартоломео в Беневенте. Санкто-Маттео в Салерно. Санкто-Николо в Бари. Санкти-Анджели в Монте-Гаргано[470] – с Божьей помощью, с милостью и любовью господина папы и рекомендательными письмами[471] благополучно возвратились.

Когда же в следующий раз, несколько лет спустя[472], нас сердечнейше, чтобы больше оказать чести и, как в грамоте его содержится, с удовольствием возвысить[473], в курию вновь [папа] призвал, в Тоскане, в городе Лукке, о кончине его правду узнав, римлян новой и древней скупости избегая, [мы] отправились обратно. Ему наследовало из епископа Остии признанное лицо под именем папы Гонория[474], муж серьезный и суровый. Каковой, когда о правосудии нашем из-за монастыря Аржантей. монахинь недостойным поведением опозоренного, как легата своего Матье, епископа Альбано. так и господ [епископов] Шартрского[475], Парижского[476], Суассонского[477], а также господина архиепископа Реймского Рено и многих других мужей свидетельство узнал, наставления древних королей Пепина, Карла Великого, Людовика Благочестивого и других о праве на [это] место, выше названными посланцами нашими представленные, прочитал, по убеждению всей курии как ради нашего правосудия, так и из-за их чрезмерной зловонности святому Дионисию и восстановил, и подтвердил[478].

Глава XXVIII.

[С какой доблестью императору Генриху, в королевство вторгнуться задумавшему, [он] противостоял]

Однако к главной теме, рассматривая историю короля [Людовика] возвращаемся, так как перед кончиной господина папы Каликста император Генрих, собрав с давних пор в душе злопамятность против господина короля Людовика потому, что в королевстве его в Реймсе на Соборе анафемой господина Каликста опутан был[479], войско, какое смог, из лотарингцев, алеманов, баварцев, швабов и саксонцев, хотя ими [последними он] и был обеспокоен, собрал и, притворяясь, что в другую сторону направляется, по совету короля англичанина Генриха, дочь которого[480] королеву [в жены] привел[481], который также с королем [Людовиком] войну начал, на город Реймс неожиданно напасть задумал, предполагая или его внезапно разрушить, и с таким позором и насилием город осадить, с каким господин папа, там [его] преследовавший, проводил заседание[482].

Об этом, когда господину королю Людовику из сообщения близких [людей] стало известно, как решительно, так и смело набор войска, чего [Генрих] не ожидал, совершил, благородных призвал, причину представил[483]. И так как [в том], что блаженный Дионисий особым покровителем и несравненным после Господа защитником королевства [является], многими сообщениями и частыми опытами [он] постиг, [то] к нему поспешив, как молитвами, так и благодеяниями от всего сердца побуждал, чтобы королевство [он] защитил, его самого сохранил, врагам по обыкновению преградой встал и, поскольку это от него [они] имели привилегией, чтобы если иное королевство в королевство франков вторгнуться посмеет, [то мощи] самого блаженного и чудесного защитника со спутниками его словно для защиты на алтарь его возлагаются, [и] в его [короля] присутствии было сделано [это] как торжественно, так и благочестиво[484]. Король же, знамя с алтаря поднявший, поскольку за графство Вексен, а потому церкви вассалом [он] является, взял благочестиво, как будто от господина своего принявший; с немногими против врагов, чтобы самому защитить, издали полетел, чтобы за ним вся Франция последовала мощно, пригласил[485]. Итак, поскольку врагов необычная дерзость возбудила обычное для Франции воодушевление, отовсюду двинувший военное ополчение силы и мужей прежней доблестью и о былых победах памятью, [он] послал.

Они, когда в Реймсе отовсюду [мы] собрались, в таком количестве конного и пешего войска появились, что, казалось, покрыли землю наподобие саранчи, не только по берегам течения вод, но также горы и равнины поглотили. Там, когда король в течение недели поджидал вторжения тевтонов, такое среди высших баронов королевства обсуждение дел происходило: «Перейдем, – говорили [они], – смело к ним, чтобы отступив, [они] безнаказанными не остались [зато], что земли госпожи Франции высокомерно предвкушали. Пусть [они] ощутят упрямства своего воздаяние, но не на нашей, а на своей земле, которая по праву королевства франков франками часто усмирению подвергается, чтобы поскольку [они] сами исподтишка на нас замыслили покуситься, мы им открыто возвратим».

Других же суровый опыт убеждал их дольше подождать, когда вторгшиеся в пределы марки уже бежать, отрезанные, [они] будут не в состоянии, [тогда] нападавшие будут повержены, подобно сарацинам безжалостно уничтожены, варваров непохороненные тела волкам и воронам на их вечный позор будут выставлены, [и] такого смертоубийства и жестокости причина земли своей защитой оправдывается.

Высшие же бароны королевства, во дворце в боевые порядки построенные перед лицом короля, чтобы друг с другом поддержкой соединиться: [воины] из Реймса и Шалона-на-Соне более 60 тысяч как конных, так и пеших первый отряд составили; из Лана и Суассона, не менее многочисленные, – второй; из Орлеана, Этампа и Парижа, и блаженного Дионисия многочисленное войско и короне преданное, – третий[486], в котором также сам [король] находился, надежду на помощь покровителей своих возлагая: «В этом отряде, – сказал [он], – как безопасно, так и доблестно [я] буду сражаться, поскольку сверх святых господ наших покровительства, также [они] меня как своего земляка воспитали, [то] либо живому [они] помогут, либо мертвого как хранители принесут».

Граф же палатин Тибо с дядей благородным графом Труа Гуго, когда из содействия Франции – ведь войну против короля [Людовика] вместе с дядей королем английским [он] начал, – прибыл, четвертый [отряд] составив[487]; пятый, передовой, из [воинов] герцога Бургундского[488] и графа де Невер[489] был образован[490]. Славный же граф де Вермандуа Рауль, кровным родством с королем замечательный, полагающийся на лучшую рыцарскую конницу и многочисленное войско из Сен-Кантена и всей [своей] земли, снабженное как хауберками, так и шлемами, правое крыло держать назначенный[491], понтийцев, амьенцев и бовэзийцев[492] налево поставить согласился[493]. Благороднейший граф Фландрский[494] с десятью тысячами воинов, страстно жаждущих славы, – [он] бы даже утроил войско, если бы вовремя узнал, – замыкающим отрядом для завершения [сражения] построился. Этих же, из мест приграничных пришедших, герцог Аквитанский Вильгельм[495], славный граф Бретонский[496], воинственный граф Фульк Анжуйский в высшей степени ревновали, что мужей преумножить и франков обиду сурово покарать и дальность пути, и краткость срока не воспрепятствовали[497].

Предусмотрено было также, чтобы повсюду, если только пригодно место, войска в сражение вступали, и возы, и повозки, воду и вино утомленным и раненым перевозящие, наподобие маленького укрепления по кругу располагались, чтобы от ратного труда [и] от ран ослабевшие, именно там утолением жажды и перевязкой ран укрепившись, более сильными за стяжание пальмовой ветви [победителя] сражались.

Итак, когда известие о таком и столь внушающем трепет деянии и о столь сильном проявлении любви, ушей самого императора достигло[498], притворяясь и таясь, под пустым предлогом тайком ускользнув, в другую сторону [он] направился, почтя за лучшее позор поражения терпеть, чем и империю, и самого себя гибельному падению из-за суровой мести французов отдать[499]. Когда французы об этом узнали, единственно мольбами архиепископов и епископов, и религиозных мужей от опустошения этого королевства и бедняков притеснения с трудом удержать себя смогли.

Таким образом, с такой и столь великой помощи победой – такой же или даже больше [она] была, чем если бы в полевом сражении [они ее] одержали, – французы возвратились к себе; король, обрадованный и признательный, к покровителям своим святейшим мученикам смиренно пришел, и им после Господа большие благодарности принеся, корону отца своего, которую [он] несправедливо удерживал, – по закону ведь им [святым мученикам] все служат, – благочестиво возвратил[500]. Ланди[501] внешнюю часть на равнине, – поскольку внутренняя уже святым принадлежала, – с великим удовольствием возвратил[502], пространство которого крестами и колоннами мраморными установил, как будто Геркулесовыми Столбами в Гадесе, положившими преграду всем врагам[503]. Также достопочтенных святейших тел святые носилки серебряные, которые, на главном алтаре помещенные, на все время военных действий к народу были выставлены, где непрерывно – днем и ночью – торжественная служба братьями усердно проводилась; толпы благочестивого народа и религиозных женщин о поддержке войску повторяли многочисленные молитвы; сам король на собственных плечах господ и покровителей своих с обилием слез [на глазах и] с сыновьей почтительностью на место их перенес и многими как земельными, так и другими соответствующими дарами за эти и другие благодеяния снабдил[504].

Вследствие этого император тевтонский, этим униженный событием и день ото дня слабеющий, и года не прошло, [своего] последнего дня достигший[505], древних подтвердил изречение, что никому – благородному или незнатному, – королевства или церкви возмутителю или из-за которого перемещения святых тел произойдут, больше года не прожить, но тут же или позже погибнуть[506].

Король же Англии, соучастник тевтонского злого умысла, так как против короля Людовика вместе с графом Тибо войну начавший, замыслил пограничную марку в отсутствие короля [Людовика] полностью или опустошить, или захватить; одним только бароном, а именно: Амори де Монфор, – мужем, в сражении неутомимым, – и доблестным вексенским войском отбитый, или мало, или ничего не добившийся, тщетной надеждой обманутый, отступил[507].

Каковое совершив, ни в нашей современности, ни во многие из времен древности ничего более блестящего Франция не делала ранее или мощью своей подвиг, силами членов своих соединенных, более славно не обнаруживала, чем когда в один и тот же момент над императором римским и королем английским, хотя и отсутствовавшим, восторжествовала. Вследствие этого она же, задушив врагов высокомерие, – «и молкла земля перед ним»[508], – с трудом те недруги, до кого дотянуться [она] смогла, в милость по своей воле вернувшиеся, руку дружбы протягивали. Так, «справедливость поправший //Всё отдает держащему меч!»[509].

Глава XXIX.

[Каким образом графа д'Овернь[510]за нападения па епископа Клермона[511] [он] обуздал]

Также примерно в то же время епископ Клермона в Оверни. муж добродетельной жизни и защитник Церкви знаменитый, оскорбленный и изгнанный овернцев высокомерием новым и древним, которое о них говорило: «Также Арверн[512], что дерзнул назвать себя Лация братом»[513], – к господину королю обратившись, жалобу Церкви [своей], заливаясь слезами, представил, что граф д'Овернь город захватил, епископскую церковь блаженной Марии, декана ее обманув, тиранически сильно укрепил. Несмотря на противодействие, бросившись в ноги, порабощенную Церковь из рабства освободить, разнузданного тирана укротить королевского величия мечом смиренно и настойчиво просил.

Король же, так как имел обыкновение церквям оказывать немедленную помощь, дело Божье с удовольствием, но с большими издержками бравший на себя, поскольку словами и величием своей печати тирана исправить оказался не в состоянии, спеша к действию, военных собрал мужей, двинул на брыкавшуюся Овернь многочисленное французское войско. К нему в Бурж[514] прибывшие лучшие бароны королевства: воинственный граф Анжуйский Фульк, могущественный граф Бретонский Конон, славный граф Неверский и многие другие высокие бароны королевства, – с большими военными силами, королевству обязанные[515], явились, овернцам за обиды Церкви и королевства отомстить торопясь. Таким образом, землю врагов опустошая, когда к городу Клермону приближались, овернцы под защиту города, так как [он] весьма сильно укреплен, покинув [свои] малые замки на вершинах гор, собрались.

Вследствие этого французы, их простоту высмеивая и предусмотрительно взятие города отложив, чтобы [овернцы] либо город оставили, чтобы замки [свои] не бросать, либо, если останутся внутри, съестные припасы использовали, к сильному замку, называвшемуся Пон[516], на реке Алье повернули. Там, вокруг него палатки поставив, равным образом равнины и крутые склоны разграбили; казалось, [их] исполинская отвага неба достигала, ибо укрепленнейшие пики гор [они] захватили, добычей не только скот, но и пастухов в добавок также увели. Военные машины к башне этого замка придвинув, ударами огромных камней, ливнем стрел, многими смертями их к сдаче принудили. Услышав об этом, [те], кто город держали, страхом пораженные, подобного или хуже того ожидая, бежать собрались, из города вышли и его на усмотрение короля оставили. Король же и Богу церковь, и клиру Башни, и епископу город, мир между ними и графом клятвами и многочисленными заложниками скрепив, – победитель во всем – восстановил.

Однако, не прошло и пяти лет, как граф д'Овернь вероломным легкомыслием отплатил, на повторный епископу и Церкви урон [епископ] принес королю повторную жалобу[517]. Тот, даже тяжкого труда утомление с себя не сбросив, собрав много больше первого войско, вновь направился в землю овернцев. И уже тяжелым телом и обилием плоти как глыба тяжеловесный, хотя любой другой, даже бедняк, со столь опасным неудобством тела ездить верхом не хотел бы и не мог, он [же], вопреки отговариванию друзей, чудесным мужеством воспламенялся и, так как даже молодые страшились, летнюю жару июля и августа терпя, над не переносящими жару насмехался; когда часто его стесняли болотистые места, на крепкие плечи своих [людей] опираться был вынужден. Были в этом же походе могущественный граф Карл Фландрский, граф Анжуйский Фульк, граф Бретонский, войско вассалов английского короля Генриха из Нормандии, бароны и высшие бароны королевства в немалом количестве, которые даже Испанию покорить были в состоянии.

Итак, пройдя трудные проходы в Овернь и противодействие замков, [он] Клермона достиг. Когда же к расположенному напротив города замку-недоноску Монферран[518] войско подошло, воины, которые замок защищать должны были, французским великолепным войском восхищенные, хауберками и шлемами, отражающими солнца блеск, пораженные, одного вида испугались и, внешние укрепления покинув, в башню и «рубашку» башни сразу же перебрались. Подложенный же в оставленных беззащитными домах огнедышащий огонь всё, что было, кроме башни и ее «рубашки», в пепел обратил. И в первый же день, из-за разгоревшегося вдруг пожара в городе, снаружи палатки поставив, на следующий [день], когда огонь чуть тлел, [мы] внутрь [их] перенесли.

Король же ранним утром, одно это сделав, и их опечалил, и нас обрадовал, хотя, так как наши палатки, совсем к башне приблизившиеся, многими нападениями, многими стрел и дротиков ударами так, что, даже выслав вперед между нами и ими воинов для защиты, нам щитами прикрываться было нужно, донимать всю ночь [они] не переставали. [Король] назначил воинственного мужа и замечательного барона Амори де Монфор, чтобы им скрытно засаду поставив, чтобы безнаказанно за «рубашку» не отступали [они], позаботился. Каковой, опытный в этом, в палатках схватил оружие и с быстротой коней скрытно, когда наши им [врагам] препятствовали, внезапно некоторых схватил, к королю очень быстро отослал. Прошедший, так как [они] выкупиться очень просили, приказал их изувечить, руки же наказанных в [руках] неся, внутрь [замка] к сотоварищам были отправлены.

Прочие, этим устрашенные, с тех пор нас в покое оставили. И пока военных машин и механизмов [мы] ожидали, вся Овернь воле и решению войска открылась, герцог Аквитанский Вильгельм[519], полагавшийся на аквитанское войско, прибыл. Каковой, поскольку, в горах лагерь [свой] расположил, на равнине видел французские фаланги блиставшие; восхищенный войска такого множеством, он досадовал на [свою] слабость, [на то], что на помощь пришел, и, послав к королю посланцев мира, чтобы говорить, к нему как к господину своему явился сказав таким образом: «Герцог твой Аквитанский, господин король, пребудут с тобой большое благоденствие и всяческие почести. Не отвергайте с высоты королевского величия службу герцога Аквитанского принять, право его ему сохранить, ибо как правосудие требует службы, так и требует справедливого господства. Граф д'Овернь, поскольку от меня Овернь, которую я от вас держу, держит [и], если [он] что-то совершил, перед вашим судом по вашему распоряжению [я] приказываю [ему] предстать. В этом никогда [мы] не препятствовали, таким же образом [мы] предлагаем и, чтобы [вы] приняли, смиренно просим. И чтобы в этом Ваше Величество сомневаться не изволили, многочисленных и достаточных заложников [мы] готовы дать. Если так рассудят высшие бароны королевства, да будет так и не иначе»[520].

Итак, король об этом с высшими баронами королевства посоветовавшись, по требованию правосудия, верность, клятву, достаточных заложников принял, мир в земле и Церкви восстановил, день для рассмотрения [дела] между ними в присутствии герцога Аквитанского в Орлеане – [то], что до сих пор [они] отвергали, – назначил и, войско со славой приведя обратно, во Францию победителем вернулся.

Глава XXX.

[Каким образом за убийство Карла, графа Фландрского, [он] отомстил]

О прекрасном деянии, благороднее которого с юности до конца жизни ничего [он] не совершил, избегая утомления, так как имеется много желаний, коротким изложением вспомнить, не каким образом, но что [он] сделал значительного, [мы] расскажем.

Знаменитый граф, муж могущественнейший Карл, от тетки господина короля Людовика короля Дании сын[521], поскольку наследовал по праву кровного родства сильнейшему графу Бодуэну, сыну Робера Иерусалимского, землей Фландрии весьма населенной как деятельно, так и бережно управлял, церкви Божьей прославленный защитник, замечательный щедростью милостынь, правосудия опекун выдающийся. Каковой, так как был обязан полученным владением неких могущественных [людей] низкого происхождения, богатством возвысившихся, из владения его кровнородственную фамилию удалить высокомерно старавшихся, – ведь были [они] из грязи рабского состояния[522], – на суд в курию соответствующим образом потребовал[523]; они, а именно: прево[524] церкви в Брюгге и его [люди], мужи высокомерные и знаменитые предатели[525], – жестокую ему подстроили ловушку.

Итак, когда однажды в Брюгге [Карл] приехал, ранним утром в церкви Божьей находясь[526], на полу распростертый, молитвенник в руке держа, [он] молился, когда внезапно некий Бушар, племянник выше названного прево, сообщник жестокий, вместе с другими от того же преступного корня и с другими, к наихудшим обычаям склонившимися, к молящемуся, – вернее, с Богом беседующему, – неслышно отступил и, осторожно меч вынув из ножен, шеи на земле распростертого графа нежнейшим образом коснувшись, чтобы чуточку поднявшись, [он] под меч себя неожиданно направил; меч палача на него устремив, одним ударом нечестивец благочестивого раба Божьего преступным образом зарубил[527].

Те же стояли подле, убийства нечестивого соучастники, крови его жаждавшие, подобно псам на оставленных трупах неистовствующим, невинного с радостью терзали, всячески хвастаясь, что дело совершить смогли, чем гнев [они] вызвали и чем породили беззаконие[528]. И добавляя беззаконие к беззаконию, ибо ведь злобой своей ослепленные, [они] всех тех из шателенов, из благородных баронов графа, кого либо в той же церкви, либо снаружи в замке встретить смогли, худшего рода смертью несчастных – неподготовленных и не исповедовавшихся – уничтожили[529]. Однако, им было очень полезно, – [мы] полагаем, – [то], что из-за верности господину своему таким образом [они] были принесены в жертву, и в церквях молящимися будут поминаться, ибо написано пусть будет: «Где тебя [я] найду, там тебя [и] судить буду»[530].

Графа же убийцы в самой церкви погребли[531], чтобы с почестями вовне [он] не был оплакан и похоронен и [чтобы] из-за его славной жизни и еще более славной смерти благочестивый народ отмщением за него не возбудился; церковь саму в логово преступников превратив, как ее, так и графский дом, с церковью соединенный, укрепили и, всякого рода заготовив съестных припасов, и самых себя отсюда защитить, и землю к себе привлечь весьма заносчиво рассчитывали[532].

Однако, такими и столь преступными деяниями ужасно потрясенные [те] бароны Фландрии, кто с этим не согласились, горестные похороны исполнив, пятен предателей избежали в то время, как о этом господину королю Людовику и не только ему, но молвой летящей всему миру [они] сообщили. Король же и любовью к справедливости, и родственной привязанностью к мести предателям настолько возбудившись, что ни с королем Англии, ни с графом Тибо войной не задержанный[533], во Фландрию отважный вступил, так как негодяям самым жестоким образом воздать всей душой и всеми силами стремился[534]. Графом Фландрии Вильгельма Нормандского, сына Робера Иерусалимского, графа Нормандии, – к нему по праву кровного родства [он] склонился, – назначил[535]. Так как потом к Брюгге [он] спустился, не боясь ни варварства земли, ни предательства родственников мерзкой фамилии, самих предателей в церкви и башне осажденными зажал [и иных], кроме их съестных припасов, употребление которых из-за неприятности их [они] также Божьей волей отвергали, лишил. Потом, так как голодом, болезнью и мечами в течение некоторого времени их изнурил, церковь оставив, башню настолько, чтобы их хранила, удержали[536].

Итак, уже потеряв надежду на жизнь, когда уже на скорбный тон перешла кифара их и орган их в голос рыдания[537], негодный Бушар, с согласия сотоварищей в бегство ударившись, из земли уйти желая, но не сумев, одним собственным беззаконием удержанный: в укрепление какого-то друга и родственника завернувший, схваченный по повелению короля, на жалкую смерть особого рода на высоком колесе привязанный, алчности воронов и других [птиц] выставленный наверху, с вырванными глазами и полностью растерзанным лицом, с животом, стрелами и копьями, и дротиками тысячу раз пробитым, ничтожнейшим образом погибший, в сточную канаву брошен был[538].

Бертольд же, глава беззакония, когда подобным образом бежать решился, когда сюда и туда довольно свободно прохаживался, из-за одного высокомерия возвращавшийся, – ведь [он] сказал: «Кто я? или что я?» – своими был схвачен, и на королевский суд представленный [он] на заслуженную и ничтожнейшую смерть был осужден. Ведь на вилообразном кресте вместе с собакой повешенный, сколько раз собаку [он] ударял, на нее [свою] ярость обращая, [столько раз она] все лицо его укусами пожирала, иногда даже, – что страшно сказать, – испражнялась, и так ничтожную жизнь – ничтожнейше ничтожной – вечной смертью [он] закончил[539].

[Тех,] которых в башне [король] запер, многими тяготами к сдаче принудив, поодиночке, одного за другим, в присутствии их [сотоварищей], чтобы головы разбили, сбросил[540]. Одного же из них по имени Исаак, из страха смерти в каком-то монастыре выбрившего тонзуру, лишив монашеского сана, на виселице повесил[541]. И таким образом, одержав в Брюгге победу, король со своими в Ипр, сильнейший замок, против Вильгельма Бастарда[542], предателей доброжелателя[543], чтобы и ему отомстить, поспешил. Ипрцев[544] как угрозами, так и лестью, направив к ним посланцев, [к себе] привлек, и когда Вильгельм с тремя сотнями воинов ему вышел навстречу, одна часть королевского войска на него устремилась, другая скрытно, через другие ворота, замок захватила, и, удерживая его, из всей Фландрии лишенного наследства Вильгельма [король] изгнал, и, так как предательством овладеть Фландрией [Вильгельм] надеялся, заслуженно во всей Фландрии ничего не добился[545].

Таким образом, этими и другого рода карами и большим пролитием крови омыв и как бы снова крестив Фландрию, Вильгельма, графа Нормандского, назначив, король во Францию с Божьей помощью победителем вернулся[546].

Глава XXXI.

[Каким образом Тома де Марль [он] уничтожил]

Но и другую подобную и Господу приятную, и в свою очередь славную месть [он] совершил, когда человека совершенно пропащего Тома де Марль, Церкви Божьей мучителя, ни Бога, ни человека уважавшего, сильной рукой загасил, как дымящуюся головешку.

Ибо жалостными воплями церквей тронутый, [он], когда в Лан для отмщения отправился, по уговорам епископов и высших баронов королевства и главным образом по совету знаменитого графа де Вермандуа Рауля, который могущественнее прочих после короля в этих землях был, там решил повести свое войско в Куси[547]. Когда же король спешил к замку, [те], которые посланы были выведать возможность приступа, полностью неблагоприятным и неприступным сочли, и многие наставляли [его] после услышанного, что замысел изменить [он] должен. Король же негодующий с воодушевлением сказал: «Этот ланский замысел останется. Ведь [то], что здесь решено, ни ради смерти, ни ради жизни [мы] не изменим. По справедливости будет унижено королевского величия великолепие, если из-за страха перед преступным человеком отступим, [то] станем предметом насмешек».

Сказал это и с удивительным воодушевлением, хотя и отяжелевший телом, по дорогам, перегороженным поваленным лесом, хотя и с опасностями, вместе с войском пройдя, под самый замок подступил. Сообщено было храбрейшему графу Раулю, с другой стороны замка двигавшемуся, что войску ловушки приготовлены и от них гибель немедленная грозит. Тот, немедленно вооружившийся, с немногими сотоварищами туда тенистой дорогой направившись, заметил, выслав вперед нескольких воинов своих, что уже уловка эта не удалась; коня пришпорив, устремился на него [Тома] и, смело мечом ударив, смертельную рану нанес, и если бы не помешали, повторено было. Схваченный таким образом и смертельно раненный, и перед королем Людовиком представший [Тома] по его повелению в Лан с согласия почти всех – и его [людей], и наших – был перенесен.

На следующий же день, когда конфискована была равнинная земля его и сломаны заграждения, потому что как господин [эту] землю держал, землю пощадивший, в Лан вернувшись, господин король Людовик был не в состоянии заставить негоднейшего человека ни ранами, ни тюрьмой, ни угрозами, ни просьбой отдать купцов, которых ужасным коварством на кондуите[548], лишенных всего своего [добра], в тюрьме держал. Каковой, когда супругу[549] с королевского позволения к себе принял, больше, казалось, из-за купцов, которых от него требовали, чем из-за потери жизни страдал. И когда уже от ран жестокой болью почти до смерти доведен был, многие все же исповедоваться и отпущение грехов получить упрашивали, [он] наконец-то согласился. Когда же Тело Господне рукой священника в ту, где несчастный обитал, комнату внесено было, как будто сам господин Иисус в ничтожнейший сосуд человека, совсем не раскаявшегося, войти всячески воздерживался; вскоре, едва злодей тот шею поднял, ее, сломанную, откинул назад и дух отвратительный, божественной не приняв Евхаристии, испустил[550]. Король же, отомстив и принебрегши преследованием и мертвого, и земель мертвого, купцов освобождения и большей части его сокровищ от жены и сыновей добился и, мир церквям смертью тирана восстановив, победителем в Париж вернулся[551].

Но и в другое время, когда из-за должности сенешала возник между господином королем и Амори де Монфор, мужем знаменитым, по наущению Этьена де Гарланд, большой спор[552] и как английского короля, так и графа Тибо помощью поддерживался. [Король] спешно с войском замок Ливри осадив[553] и возведя военные машины, частыми приступами, повторяющимся натиском нападая, решительно захватил. И так как знаменитый граф и двоюродный брат [его] Рауль де Вермандуа во время решающего приступа арбалетной стрелой глаза лишился, крепчайший замок до основания разрушил. Но и такие военные бедствия [он] им причинил, что и от должности сенешала, и от наследственного сенешальства, предпочтя добрый мир, [они] отказались[554]. Из-за этой войны также и сам король, так как мужем рыцарственным был, всегда решительным в сражении, был поражен в голень арбалетной стрелой; сильно раненный, [он] большим воодушевлением не щадил себя и, как будто королевского величия трон боль от раны не признавал, невозмутимо терпел затруднение, как будто не терпя.

Глава XXXII.

[Как изгнанного папу Иннокентия [он] принимал]

Тем же временем случилось, что Церковь Римская схизмой опасной тяжело и почти в самое сердце была поражена. Так как достопочтенной памяти верховный понтифик и вселенский папа Гонорий на путь вселенского тела вступил[555], когда Римской Церкви лучшие и наиболее мудрые [мужи] для удаления из Церкви смятения договорились в [церкви] Сан-Марко и нигде в другом месте, и не иначе, чем все вместе, по римскому обычаю торжественные выборы провести. [Те], кто из-за усердия и родства приближенными понтифика были, из боязни возмущения римлян там собраться не осмелившиеся, достойное лицо – кардинала Санкто-Анджело дьякона Григория[556]верховным избрали понтификом[557]. [Те] же, кто Пьетро Леони[558]сторону поддерживали, в Сан-Марко по договору с другими приглашенными пришли и, так как о смерти господина папы узнали[559], самого же Пьетро Леони, кардинала-священника, с согласия многих и епископов, и кардиналов, и клириков, и римской знати по [своему] желанию избрали, и, таким образом гибельную схизму создав, Христа, Господа нашего, тунику без единого шва разодрав, [они] разделили Церковь Божью; и так как «призвал защитника сильного каждый»[560], друг друга привлекали, друг друга анафеме предавали, только собственному мнению внимали.

Когда же сторона Пьетро Леони то с помощью родственников, то с поддержкой римской знати одержала верх, господин папа Иннокентий со своими [людьми] город покинуть решил, чтобы получив мир земной, добиться перевеса. Итак, спустившись на корабле к берегам Галлии за поддержкой, надежным и испытанным избрал для себя и Церкви после Божьей защиты убежищем благородное королевство Францию и, послов своих к королю Людовику направив, и себе, и Церкви оказать помощь усиленно просил[561].

Король же, который был благочестивейшим Церкви защитником, этим подстегнутый, быстро Собор архиепископов, епископов, аббатов и религиозных мужей в Этампе собрал[562], и по совету их больше о персоне, чем о выборах разузнав, – ведь часто случалось, что из-за волнений римлян и всяких затруднений церковные выборы правильно провести было невозможно, – ему [папе] одобрение выбора Собором [религиозных] мужей выразил и отныне поддерживать пообещал. Когда же и хорошего приема и службы первые плоды в Клюни через нас [Людовик] ему направил[563], столь обрадованный поддержкой, с благодарностью и благословением господину королю через нас милости передав, к себе [они] отправились обратно.

Так как до Сен-Бенуа-сюр-Луар [папа] спустился, господин король с королевой и сыновьями его встретивший[564], благородную и часто диадемой коронованную голову[565] как перед могилой святого Петра склонивший, у ног его [папы] распростерся, истинное чувство и преданной службы плод ему и Церкви пообещал. По примеру его и король Англии Генрих, в Шартр поспешивший[566], благочестиво у ног его распростершийся, от себя и своих [людей] торжественный в земле своей прием и [всю] полноту сыновнего послушания пообещал.

И таким образом, посетив Галльскую, как дело требовало, Церковь, в пределы Лотарингские [он] направился[567]. Ему навстречу в город Льеж[568] император Лотар с большой толпой архиепископов и епископов, и тевтонского королевства высших баронов торжественно поспешил; на площади перед епископской церковью, самого себя конюшим представив, пешком через середину святой процессии к нему поспешил; одной рукой скипетр для защиты, другой уздцы белого коня приняв, как господина [своего папу] привел. Когда же сопровождающие спешились, его, сняв с коня, [Лотар] понес, величие отеческое свое знаменитым и неизвестным явил.

Мир таким образом между императором и Церковью был заключен; приближающийся святой Пасхи день у нас в церкви блаженного Дионисия как особой дочери [своей] пожелал [папа] отпраздновать[569]. Мы же из страха перед Господом и матерью-Церковью, и дочерью, с благодарностью в канун Тайной Вечери[570] принявшие [его], торжественную Господу и людям представив процессию, прибытие его песнями, возбуждением охваченные, окружили.

Тайную же Вечерю у нас по римскому обычаю и с щедрыми подарками, которые пресбитерием называются[571], отпраздновав, [он] достопочтенными Господа Страстями проследовавший, ночь в канун святейшего Воскресения с должными почестями провел. Ранним же утром, сверх того к церкви Мучеников, что на дороге[572], со многими спутниками как бы тайно отправился, и там по римскому обычаю [они] сами приготовленные, многими и удивительными облачениями окутанные, ему на голову фригий, украшение императорское, наподобие шлема, золотым кругом изогнутого, возложили; на белого под попоной коня посаженного [папу] повели, сами, также в паллиумы[573] одетые, на различной масти конях под белыми попонами, песнопениями оглашая, попарно двинулись. Бароны же, церкви нашей вассальные, и благородные шателены как смиренные конюшие, пешком его [папу], восседающего на коне, под уздцы вели. Передние также многочисленную монету, чтобы толпу мешавшую раздвинуть, бросали. Королевская же дорога и воткнутыми вербовыми ветвями, и драгоценными плащами украсилась. Ибо и военных отрядов, и многочисленного народа толпы ему с великим почтением вышли навстречу, и даже сама парижских евреев ослепленная синагога участвовала, которая свиток грамоты Закона, а именно: под покровом, – преподнеся, из уст его такой о милосердии и благочестии удостоилась молитвы: «Да уберет Господь всемогущий покров с сердец ваших»[574].

Прийдя же в базилику святых, венками золотыми блистающую, серебра и золота сто крат более драгоценных камней и жемчужин великолепием сверкающую, божественные [Таинства] божественным образом отпраздновав, настоящего пасхального агнца в святейшую жертву при нашем участии принес. Закончив же службу, так как в монастыре, тканями устланном, стояли столы, словно на ложе возлежащие, [они] брали плотского ягненка и под другие кушанья с благородного стола по обычаю подставляли рот. Но и на следующий день ту же процессию от церкви святого Ремигия[575] к главной [церкви] возвратили. Таким образом, по прошествии трех после Пасхи дней, с благодарностью за деяния и помощи и совета обещанием в Париж [он] отправился[576]. Оттуда, галльские церкви посещая и от их изобилия нужды своей истощение пополняя, в Компьене остаться выбрал[577].

Между тем случилось странное и прежде неслыханное в королевстве Франция несчастье. Ибо короля Людовика сын – цветущий и милый мальчик Филипп, надежда добрых и страх дурных [людей], – когда однажды через предместье города Парижа скакал верхом, встретившийся с дьявольской свиньей [его] конь тяжело упал и седока своего, благородного ребенка, на булыжник опрокинутого, тяжестью веса своего прижав, раздавил. Какой болью охваченные город и все, кто [об этом] услышали, – поскольку в тот день войско для похода [король] привлек, – вопили, плакали и рыдали. Юного мальчика, почти угасшего, подняв, [они] в ближайший дом отнесли; следующей же ночью – о, горе! – [он] дух испустил[578]. Какая же и сколь удивительная боль и скорбь отца и мать и высших баронов королевства поразила, и сам Гомер выразить был бы не в состоянии. Его же в церкви блаженного Дионисия, в гробнице королей и в левой части от алтаря святой Троицы, при большом стечении епископов и высших баронов королевства по королевскому обычаю похоронив[579], мудрый отец после скорбных сетований, после проклятий ничтожной жизни пережившими, религиозных и мудрых [людей] советом утешить себя позволил. Ведь мы, близкие его [друзья] и родственники, опасавшиеся, что под бременем страдания своего бессильного тела [он] внезапно изнеможет, посоветовали ему, чтобы с этих пор сына Людовика, прекрасного мальчика, королевской диадемой короновать, святого елея помазанием королем вместе с собой, чтобы устранить завистников волнения, установить. Тот, советами нашими успокоенный, в Реймс с супругой и сыном, и высшими баронами королевства отправился, где на полном и торжественном Соборе, который господин папа Иннокентий созвал, через помазание святым елеем и королевской короны возложение в короли возведенный, [сын] счастливым королевства наследником был заранее назначен[580]. В том многие как бы некое предсказание увидели, что должно увеличиваться его могущество, [того], кто столь много от стольких и столь разных архиепископов, епископов французских, тевтонских, аквитанских, английских, испанских получил обильное благословение[581].

И когда отец, живой радостью боль о погибшем облегчивший, в Париж вернулся, господин папа, завершив Синод, Оссер избрал для пребывания[582]. Благоприятную же возможность для возвращения случайно получив, в сопровождении императора Лотара[583], так как ему [папе] сильной рукой в Рим привести и Пьетро Леони низложить торжественно пообещал, туда с ним и отправился[584]. Но когда его Августом императором установил, из-за сопротивления римлян мира добиться при жизни Пьетро Леони не смог. Но когда Пьетро Леони из общественной жизни исчез, мир Церкви после долгих волнений[585], после длительного и почти истощившего бездействия с Божьей помощью восстановив, господин папа со счастливым успехом Святейшую кафедру жизнью и обилием заслуг облагородил[586].

Глава XXXIII.

[С какой силой духа болезнь [он] переносил]

И вот уже господин король Людовик, и телесной тяжести грузом[587], и трудов постоянных потом некоторое время сломленный, – ибо следует из человеческого обычая, что тело, но не дух изменяет, – когда всё же, если что-либо королевскому величию противное возникало, оставаться не отмщенным каким-либо образом [он] не позволял. Ведь с таким опытом и усердием шестидесятилетним [он] был[588], что если бы тяготам бремени ожиревшего тела [он] не сопротивлялся, то всякого врага повсюду победив, растоптал бы. Отсюда, часто близким горько жалуясь, сетовал: «Увы, – говорил [он], – жалкому состоянию, которое уметь и мочь одновременно или почти, или совеем не допускает! Если бы [я] молодым умел или сейчас старым мог с успехом бы многие королевства покорил».

Однако, из-за тяжести тела изнемогший, даже на ложе обездвиженный, [он] так и королю Англии, и графу Тибо, и всем противостоял, что [те], кто его видели и о замечательных трудах слышали, духа благородство превозносили, о слабости тела сожалели. Даже этими тяготами обремененный, так как против графа Тибо с поврежденной голенью[589] и едва передвигающийся, Бонневаль, кроме монастырских строений, которые [он] защищал[590], огнем сжечь приказал; но и в свою очередь, когда Шато-Ренар во владениях графа Тибо из-за людей, даже отсутствующих, разрушил[591]; после чего последний провел поход, с благороднейшим войском замок Сен-Бриссон на реке Луаре из-за его алчности и ограблений купцов и пожаром разрушил, и башню и сеньора [его] к сдаче принудил[592]. Когда возвращался [Людовик] из [этого] похода, в новом замке Монтраэр[593] сильным поносом, как прежде ему случалось[594], живот тяжело начал мучиться. Он, так как был советами предупрежден, сам о себе пекущийся и страдающий в душе своей, Богу угодный, частыми исповедями и молитвами о себе заранее позаботился, одного того всей силой души страстно желая, чтобы к святым Мученикам, покровителям своим, Дионисию и его спутникам, любым способом [его] перенесли и перед святейшими их телами, королевской власти и короны [с себя] сложением, корону на корону, на королевские инсигнии и императорские украшения смиренную святого Бенедикта рясу[595] обменяв, монашеским состоянием [он] воспользовался. Пусть видят [те], кто монашескую бедность ограничивает, каким образом не только архиепископы, но и сами короли, преходящую жизнь вечной предпочитающие, к особенной опеке монашеской жизни безопасным образом пусть прибегнут.

Когда же день за днем от сильных приступов поноса [он] страдал, такими и столь неприятными средствами лекарей, различных и горчайших порошков приемами для исцеления был измучен, что даже сами здоровые и стойкие выдержать были не в состоянии. Он среди этих и им подобных тягот, врожденной привлекательностью доброжелательный, ко всем был столь милостив, всех допускал [к себе], со всеми был ласков, как если бы никаких мучений не терпел. И так, из-за жестоких приступов поноса и долгого ослабления измученного тела отказываясь недостойным или неожиданным образом умереть, [он] призвал религиозных мужей, епископов и аббатов, и многих церквей священников, пожаловался, отбросив всякую стыдливость, из почтения к Божественности и святым ангелам при всех благочестиво исповедоваться [пожелал] и спасительным причастием Господнего тела и крови исход свой снабдить. И когда всё необходимое приготовить [они] поспешили, король сам, неожиданно поднявшись и приготовившись, одетый, в комнату, ко всеобщему удивлению, навстречу Телу Господню Иисуса Христа вышел; благоговейно преданный, перед ним предстал. Там, на глазах у всех, как клириков, так и светских, от короля отрешившись, королевскую власть [он] сложил с себя, признал, что во грехе королевством управлял, сына своего Людовика кольцом инвестировал; Церковь Божью, бедных и сирот опекать, каждого в праве его охранять, никого в курии своей не брать в плен, если непосредственно там же не провинился[596], клятвой исполнить обязал.

Еще там золото и серебро, сосуды желанные, и плащи, и покровы на тюфяки, и многое движимое [имущество], которым владел и которое ему служило, церкви и бедным, и нуждающимся раздав, и ни верхнего платья, ни королевских одежд вплоть до камизия[597] не пожалел. Часовню же свою драгоценную, Библию драгоценнейшую, золотом и камнями [украшенную], курильницу золотую в сорок унций[598] [весом], канделябры в 160 унций золота, потир самый дорогой из золота и драгоценных камней, десять драгоценных плащей с капюшонами, драгоценнейший гиацинт[599] бабки, русского царя дочери[600], который из своих рук в наши отдавая, предназначил в терновый венец Господа нашего[601] поместить; святым Мученикам через нас [он] назначил и каким-либо образом последовать, если сможет, благочестиво и торжественно пообещал.

Итак, от этого избавленный и милосердием Божьим покрытый, смиренно преклонивший колени перед священнейшим телом и кровью Господа нашего Иисуса Христа, – [те], кто только что мессу провели, это ему с процессией благочестиво внесли, – устами и сердцем истинно и искренне исповедуясь, этими словами не как безграмотный, но как ученейший теолог, [он] воскликнул: «Я, грешный Людовик, верую в единого и истинного Бога, Отца и Сына, и Духа Святого, в единую в этих лицах святую Троицу, а именно: в единорожденного и единосущного, и совечного Богу-Отцу Сына, от святейшей Девы Марии воплощенного, страдавшего, умершего и погребенного, который на третий день воскрес, на небеса вознесся, чтобы по правую руку от Бога-Отца сидеть, [чтобы] живых и мертвых последним и великим судом судить. [Мы] веруем, что эта Евхаристия святейшим телом Его [и есть] Его же тело, которое воспринято от Девы [Марии], которое ученикам своим, чтобы оставались в нем соединенными и объединенными, передал [он]; что эта священная кровь [есть] та же самая, что из бока Его, на кресте распятого, текла; и крепчайшим образом [мы] веруем и устами и сердцем признаемся, и этой спасительной исповедью уход наш снабдить и против всех сброшенных с неба сил[602] вернейшей защитой защитить страстно желаем».

Когда же ко всеобщему удивлению, в первом из грехов исповедовавшись, благочестивейше тела и крови Иисуса Христа [он] причастился, словно от этого выздоравливать начав, в комнату [он] вернулся и, светского высокомерия отбросив пышность, на один льняной тюфяк лег. И когда увиделся он настолько малым, из столь высокого столь смиренным, [то] по человеческому обыкновению, [я] заплакал: «Не надо, – сказал [он], – дорогой друг, обо мне плакать, так как скорее [надо] бурно радоваться, что милосердие Божье позволило мне к встрече с Ним, как [ты] видишь, приготовиться».