Жизнь Людовика VI Толстого, короля Франции (1108-1137)

Было решено потом замок разрушить военными машинами; была возведена тристега[233], очень высокая, сражающихся превосходящая машина, которая в замок защитникам перед лучниками и арбалетчиками войти или через укрепления появиться препятствовала. Затем, так как непрерывно днем и ночью эти зажатые защитниками своим помочь были не в состоянии, [то] в земляных ямах укрывшись, [они] сами себя предусмотрительно защитили и, своими стрелами разя подкарауленных, первым защитникам наверху смертельную опасность заранее обещали. Вел от машины выступающий деревянный мост, который в небо протянувшийся, когда ненадолго опускался на стену, легкий спускающимся приготавливал вход. Поэтому против мужей, в этом закаленных, деревянные консоли напротив по отдельности вынесли вперед, чтобы и мост, и [те,] кто через мост решится войти, вместе обрушившись, подземные ямы, острыми кольями снабженные, не заметили; для виду соломой прикрытые, [они] для жизни опасность и смерть многим несут.

Между тем, названный Ги, муж закаленный и решительный, родственников и друзей подстрекал, господ, прося, обольщал, к осажденным с помощью спешил. Действуя таким образом вместе с графом-палатином[234] Тибо, изысканной молодости и в рыцарской науке искусным мужем, поскольку не хватало осажденным уже съестных припасов, в определенный день помощь оказал, замок от осады вооруженной рукой освободить намерился, сам тем временем в грабежах [и] пожаре, чтобы осаду [Людовик] снял, потел.

Таким образом, в назначенный день, так как названный граф Тибо и помощь привел, он осаду вооруженной рукой снял, господин соправитель не издалека, а поблизости, какое смог, собрал войско и помнящий о королевском высоком качестве, – хвала доблести! – оставив палатки и защитников их, ликующий поспешил навстречу и, выслав вперед [того], кто известит, что они пришли или что они хотят сражаться, сам баронов призвал, в боевой порядок построил рыцарей и пеших, лучников и копейщиков на их места определил[235]. Как только они заметили друг друга, боевые трубы затрубили, коней и всадников возбуждение усилилось, и очень быстро завязалось сражение. Французы же, войны постоянно ведшие, бриаров[236], долгим миром расслабленных, атаковали, копьями и мечами повергли наземь, победу одержали и с ними сражаться стойко как рыцари, так и пешие сами не прекращали до тех пор, пока спиной повернувшиеся в бегство войско не увлекли. Сам же граф, предпочитая первым, чем последним в бегстве [быть] и не быть взятым в плен, себя сохранить, оставил войско и домой возвратиться постарался.

В каковом сражении некоторые убитые, многие раненые, многие взятые в плен знаменитой во всех землях [и] славной сделали победу. Одержавший таким образом такую и столь полезную победу господин Людовик палатки привез обратно, осажденных в замке, тщетной надеждой обманутых, разбил, замок, за собой оставленный, Гарландам поручил[237].

Глава XII.

О взятии замка Сент-Север

Итак, подобно тому как благородных в неблагородных, славных в бесславных превращающая лень в сопровождении праздности даже придавливает, так благородных еще более благородными, славных еще более славными доблесть духа, телесными упражнениями побуждаемая, вверх поднимает и их радостной деятельностью наслаждается, славных деяний во всех землях предоставляя возможность вознаграждает.

Помогли равным образом [и те], которые уговорили нижайшими просьбами и еще многими и дорогостоящими службами в земли Берри господина Людовика пойти, в ту часть их, с которой границы Лимузена соседствуют, а именно: к замку Сент-Север. благороднейшему и наследственным рыцарством знаменитому владению, местность весьма населенную, и господина их, мужа благородного Умбо или к следованию законам принудить, или по суду за злодеяния согласно Салическому праву[238] замка лишить.

Упрошенный же не со [всем] войском, но с отрядом рыцарей [своего] домена[239] в эти пределы вступил; когда к замку поспешил, названный шателен в сопровождении многочисленного ополчения ([он] же был знатного происхождение по крови, весьма щедр и благоразумен), ему [Людовику] навстречу вышел и, за каким-то ручьем препятствия и колья поставив, – поскольку никакая другая дорога не вела, – войску французскому противостоял[240]. И когда там же, разделенные ручьем, на обоих берегах [они] стояли, господин Людовик, – один из них храбрее прочих, – недовольный возникшим затруднением, коня шпорами ударил и, так как был он муж по сравнению с остальными рассудительный, бросив в него, и не только его одного, копьем пронзив, но через него другого одним ударом поверг и, что королю не подобает, в том же ручье обильное – до самого шлема – купание устроил и, чтобы успехи свои использовать не откладывая, узким проходом, которым [тот] вышел, этот вошел и ударами кулаков врагов разгонять не переставал. Увидев это, французы, чудесно воодушевленные, препятствия разрушили, ручей перешли и, многих врагов в сражении преследуя, вплоть до замка оставшихся отбросили.

Молва пролетела, находившихся в крепости и всю округу поразила, что господин Людовик и его [воины], так как [они] сильнейшие рыцари, до тех пор, пока полностью не разрушат замок и знатных из замка или в шейную колодку не закуют, или глаза не вырвут, уходить отказываются. В виду этого [Людовик] осмотрительно действовал, чтобы и хозяин замка сдаться королевскому величию не откладывал, и замок и земли своей власти подчинил. И поэтому возвращавшийся обратно господин Людовик добычей хозяина замка сделал и, одержав победу, его в Этампе оставив[241], в Париж, счастливый успехом, вернулся.

Глава XIII.

О смерти короля Филиппа

На следующий после успешного для сына день похода отец его Филипп дни правления свои закончил и на деле после выше названной графини д'Анжу чего-либо королевского величия достойного не совершил, но, похитив супругу[242], охваченный вожделением, похоть свою удовлетворять старался. С тех пор ни о государственных делах не заботился, ни стройности и изысканности телесного здоровья, более жеребца расслабленный, не берег[243]. Одно то оставалось, что страхом и любовью к [его] наследнику-сыну положение королевства было прочным. И когда он был почти шестидесятилетним[244], от королевства отрешившись, в замке Мелён на реке Сене, в присутствии господина Людовика, последний закрыл в свой день.

В его благородных похоронах участвовали мужи достопочтенные: Галон, епископ Парижский, [епископы] Санлиса[245], Орлеана[246] и доброй памяти Адам, святого Дионисия аббат, и мужи религиозные в немалом количестве. Они, благородного королевского величества труп к церкви блаженной Марии доставив, в торжественных его похоронных обрядах провели всю ночь. На следующее же утро носилки, покровом или всяким погребальным украшением достойным образом украшенные, на плечи старших своих слуг положил сын и в сыновней любви, таким образом, как подобает, то пешком, то верхом вместе с баронами, которых [там] имел, носилки, рыдая, поддерживать старался; он также, чудесное обнаруживая души великодушие, когда всё время жизни его ни за развод с матерью, ни даже за вышеназванную анжуйку его в чем-либо задеть или, королевство его власти лишить обманом в чем-либо, как другие обычно делали юноши, заботился не приводить в расстройство.

Когда же к благородному монастырю блаженного Бенедикта на реке Луаре[247] в сопровождении многих [они] доставили, – так как там же себя [Филипп] посвятил[248], – ибо сказали [те], кто от него слышали, что от гробницы отцов своих королей, которая в церкви блаженного Дионисия как бы по природному праву имеется, удалиться [он] решил, поскольку от него меньше благ в отношении [этой] церкви имелось и потому что среди столь благородных королей не особенно будет уважаема его гробница, – в том же монастыре перед алтарем, положенного, как смогли достойнее, гимнами и молитвами душу Господу поручив, тело обычными камнями [они] накрыли[249].

Глава XIV.

О его возвышении в короли

Названный же Людовик так как в юности Церкви любовь щедрой защитой снискал, дело бедных и сирот поддерживал, тиранов могущественной доблестью обуздывал, с согласия Господа к королевства вершине, словно по желанию добрых [людей], взошел, таким образом злых и нечестивых [людей] долгожданным козням, если бы сделать было можно, воспрепятствовал.

Поэтому по размышлении было решено и главным образом по настоянию достопочтенного и мудрейшего мужа Ива, епископа Шартрского, что, чтобы расстроить козни нечестивцев, очень быстро в Орлеане собраться и для его возведения [на престол] поторопиться приложить усилия[250]. Архиепископ же Санса Даимберт, приглашенный вместе с [епископами] своей провинции, а именно: Галоном, епископом Парижским; Манассэ, [епископом] Mo, Жаном Орлеанским, Ивом Шартрским, Гуго Неверским[251], [епископом] Оссера[252], – прибыл. Он, в день обретения мощей святого первомученика Стефана святейшего елеем помазав[253], мессу благодарственную отслужив и сняв светского рыцарства меч, церковным [мечом] для покарания злодеев опоясал, королевской диадемой с удовольствием увенчал, а также и скипетр, и «руку правосудия»[254], и через это церквей и бедных защиту, и все другие королевские инсигнии, с одобрения клира и народа, благоговейно передал.

[Он] ещё после божественной литургии праздничное не снял облачение, когда внезапно с дурными вестями посланцы от Реймсской церкви появились, грамоту протестную передав и с угрозами потребовав властью апостолической, так как вовремя прибыли, чтобы [он] не делал королевского помазания. [Они] говорили, что поскольку изначально королевской короны первенство по праву Реймсской церкви определено и от первого короля франков, которого крестил блаженный Ремигий, – Хлодвига этой прерогативой неприкасаемой и нерушимой [она] владеет; если кто-нибудь ей нарушение дерзостью причинить попытается, вечной анафеме подвергнется[255]. И по этой причине архиепископу ее, достопочтенному и заслуженному мужу, Раулю Ле Вер, который за то, что без его [короля] согласия избран был и возведен на кафедру Реймсской церкви[256], господина короля тяжелейшей и опасной подвергся неприязни, мир выпросить или короля некоронованным сделать надеялись. Поскольку они не вовремя приехали, там немы [были], к себе словоохотливые вернулись; однако что бы [они] не говорили ничего полезного не сообщили.

Глава XV.

О взятии Ла Ферте-Бодуэн и об освобождении графа де Корбей[257], и об Ансо де Гарланд

Людовик же, Божьей милостью король Франции, поскольку в юности себе завел привычку, отвыкнуть не мог, а именно: опекать церкви, о бедных и неимущих заботиться, мира и королевства защитой усердно заниматься.

Итак, вышеназванный Ги Рыжий и сын его Гуго де Креси, юноша приятный, в военной деле смелый, как к грабежам, так и к пожарам пригодный и всего королевства возмутитель быстрейший[258], застарелой неприязни в душе скопив из-за стыда от потери замка Гурнэ, королевского превосходства умаления не прекращали. Ввиду этого даже брата графа де Корбей Эда[259], так как ему никакой против короля не оказал помощи, не щадить выбрал, но подстроив ловушку его простодушию, когда однажды [тот] на охоту пойти у себя [во владениях] спокойно решил; [о том, что] любое дело, любая надежда, сокрушив зависть, кровное родство подчиняет, – неразумный, [он] узнал. Таким образом, схваченный своим братом Гуго, в замке, который называется Ла Ферте-Бодуэн[260], ножными кандалами и цепями закован был; и не имелось возможности, если король не начнет войну, освободиться.

Настолько необычным безумие [было, что] жители Корбея во множестве – поскольку богат замок старой, из многих рыцарей знатью – к королевскому величию [как к] народному убежищу обратились; к его ногам бросившись, со слезными всхлипами о пленении графа и о причине пленения поведали и, чтобы его освободить, по мере сил многократными просьбами уговаривали. Поскольку надежда отбить его силой обещанием была подкреплена, [они] гнев обуздали, боль утешили и, каким способом, какими силами могли бы господина освободить, рассуждали. Поэтому решено было, чтобы кто-то из Ла Ферте-Бодуэна, – который не по праву наследования, но в результате какого-то брака с графиней Аделаидой, с которой, отвергнутой, удержав замок, [он] развелся[261], – за ним понаблюдает; вместе с несколькими корбейцами объединившись, хотя и с опаской, в замок их пустить клятвенно пообещали.

Убежденный ими [корбейцами] король с небольшим отрядом придворных [рыцарей], чтобы не было разглашено, поспешил; поздно вечером, когда там [в замке] близ огня беседовали, те, которые были посланы заранее, а именно: сенешал Ансо де Гарланд[262] как рыцарь решительный, едва сорок воинов взявший [с собой], ворота, которые определены были, чтобы силой их захватить, атаковал. Однако воины гарнизона ржанием коней, всадников внезапным шумом удивленные, навстречу [им] бросились и, так как путь врагами с обеих сторон был стеснен и вошедшим по своей воле или идти вперед, или возвратиться не позволял, [то] перед своими воротами более смелые, беспрепятственно их порубили. Они, и ночной темнотой покрытые, и в неудобном месте зажатые, когда удерживать дольше были не в состоянии, ворота отдали; Ансо, так как был воодушевленный, отступивший и разбитый, хотя ворота, врагом опереженный, не смог [захватить], отбивший башню этого же замка, но не господином, а пленником вместе с графом де Корбей, занял; и [стали] равными в боли, [но] неравными в страхе, так как одному смертью, [а] другому – лишением наследства это угрожало, [то] стих этот к ним приложить можно: «...Когда примирились с судьбою Марий и враг-Карфаген... »[263].

Так как вместе с криками спешивших беглецов королевских ушей слух достиг, из-за того, что сбился с пути в густом мраке ночи, на себя за опоздание досадовавший, мгновенно [он] вскочил на коня и устремился, захватив ворота, помощь своим смело принести; [но] под градом стрел и копий, и камней [он] отступил, отбитый. Поэтому терзаемые болью братья и родственники пленного сенешала к ногам короля бросились: «Смилуйтесь, – сказали, – славный король, решительно действующий, так как если преступный Гуго де Креси, человек бесчестнейший, кровь человеческую жадно пьющий, или сюда придя, или туда уйдя, братом нашим завладеть как угодно сможет, на горло ему быстро наступит и не позаботится [о том], что его [самого] кара ждет, если жесточее самой жестокой внезапной смертью его [Ансо] уничтожит»[264].

Итак, боясь этого, король очень быстро замок окружил, воротами дороги перекрыл, укреплениями четырьмя или пятью замок окружил и для отбития пленных и замка и королевства и свои собственные силы приложил. Названный же Гуго, захвату их первоначально обрадовавшийся, их освобождением и замка утратой сильно устрашенный, встревожился и придумал, каким образом в замок войти сможет то верхом, то пешком, разного вида жонглерами и блудницами притворяясь.

Поэтому, когда однажды это почти всё его внимание занимало, из лагеря узнанный, нападавших решительного натиска сдержать не в силах, [он] в спасительное бегство бросился, когда вдруг среди прочих и впереди прочих душа и коня быстротой Вильгельм[265], брат пленного сенешала, рыцарь радушный и в военном деле заслуженный, его жестоко теснивший, преградить путь попытался. Когда Гуго сам с этой своей быстротой его одного заметил, метнув копье в него часто направлял [коня в разные стороны], но, так как в страхе перед преследованием задержаться не осмеливался, [то] во взаимное бегство увлекал; в этом удивительно и чрезвычайно искусный, так что, если бы с ним один на один через какое-то время вступить [в схватку] смог, [то] отвагу души или в трофее поединка или в смертельной опасности удивительную славу явил. Часто ведь случалось, что деревень, на пути расположенных, и случайно встреченного врага решительного нападения никаким образом избежать [он] не мог, если не притворным обманом: поэтому самого же себя за Вильгельма де Гарланд выдав, громко кричал, что, напротив, Вильгельма Гуго преследует и, с королевской стороны чтобы ему как врагу преградили путь, призывал. Такими и другими подобными [хитростями], как языка ловкостью, так и ума предприимчивостью, бегством ускользнувший, над многими [он] один посмеялся.

Король же, ни из-за этого, ни из-за другого случая от начатой осады не отказавшийся, замок стиснул, воинов гарнизона измотал и сражаться с ними не прекращал до тех пор, пока побежденных, втайне от рыцарей, несмотря на козни некоторых из гарнизона, мощной доблестью к сдаче не принудил. В каковом замешательстве рыцари, к донжону бежавшие, о жизни, не о пленении заботились; даже там запертые, ни себя полностью защитить, ни из донжона уйти каким-нибудь способом [они] были не в состоянии, пока некоторые убитые, многие раненые, королевского величества решению подчинившись, как себя, так и донжон, не посоветовавшись с господином своим, открыли. Так что «благочестивый и греховный в одном и том же деянии»[266], сенешала себе, братьям брата, жителям Корбея [их] графа, как благоразумно, так и милостиво вернул. Из рыцарей замка некоторых, владения их разорив, лишил наследства; некоторых, долгими тюремными мучениями, чтобы устрашить им подобных, сокрушив, более сурово наказать постановил; и начало [своего правления] такой победой вопреки надежде соперников на славную корону, Богом данную, [он] облагородил[267].

Глава XVI.

О переговорах между королем Людовиком и королем Англии Генрихом, имевших место в Планш-де-Нефль

Тем временем[268] случилось прибыть в Нормандские области королю Англии Генриху, мужу сильнейшему, в мире и войне славному. Какового восхитительное и почти всем миром засвидетельствованное превосходство даже этот грубый провидец, англичан вечных судеб волшебный созерцатель и рассказчик – Мерлин[269] – как изысканно, так и правдиво наивысшей похвалой наделил, а также в прославлении его голосом пророческим, вдруг вырвавшимся наружу, как прорицателю обычай внушил: «Наследует, – сказал [он], – лев справедливости, от рыка которого галльские башни и островные драконы задрожат. В дни его золото у лилий и крапивы будет отнято, и серебро из копыт крупного рогатого скота проистечет. Люди с завитыми волосами в различное руно оденутся, так как внешний облик обозначает внутренний. Ноги лающих будут искалечены, мир [они] будут иметь обычно, человечество в мучении будет страдать. Расколото будет устройство торговли, половина круглой будет[270]. Погибнет коршунов алчность, и зубы волков затупятся. Детеныши льва в морских рыб превратятся, и орел его на Орлиной горе[271] совьет гнездо».

Так как все такие и столь древние пророчества настолько и к усердию его персоны, и к королевством управлению применяются, что ни одной йотой, ни одним словом ему противоречить не в состоянии, так как из этого даже [то], что в конце о детенышах его говорится, ярко обнаруживает сыновей его и дочь, утонувших в кораблекрушении[272] и морскими рыбами поглощенных, и изменчиво природой превращенных, что пророчество определенно подтверждает.

Итак, названный король Генрих, брату Вильгельму счастливо наследовавший[273], по совету просителей и добрых людей королевства Англии, по закону древних королевство с удовольствием устроил и сами старинные обычаи королевства для получения их благосклонности клятвенно подтвердил[274]; [он] направился в порт герцогства Нормандского и, положившись на помощь короля Франции[275], землю собрал, законы восстановил, мир силой насадил, не менее, чем вырывание глаз и повешение, ворам, если похитят, пообещав. Таким образом, этими и им подобными обещаниями и частыми приведениями обещаний в исполнение, поскольку «на обещания богат любой быть может»[276]. «И молкла земля перед ним»[277]; мир сохраняют против своей воли воинственные нормандцы из датчан, к соблюдению мира непривычные и в этом самом грубого прорицателя предсказанием уверенные. «Погибнет даже коршунов алчность, и зубы волков затупятся», когда ни благородные, ни неблагородные ограбить или украсть что-либо дерзостью самонадеянной не будут предвкушать. Что также [он] сказал: «От рыка льва справедливости галльские башни и островные драконы задрожат», – так [и] произошло, что почти все башни и некоторые крепчайшие замки Нормандии, которая частью Галлии является, или разрушить [он] приказал или своих [людей] навязав и из собственной казны заботясь, или, если [уже] разорены были, собственной воле подчинил. «Островные драконы задрожали», когда ни один из английских высоких баронов даже роптать все его правление не посмел.

«В дни его золото у лилий», что означает добрые благовония от священников, и «у крапивы», что означает – от светских, исколотых, чем он добился, посвятивший себя тому, чтобы, так как для общей пользы [он] трудится, [то и] все ему служить будут. Безопаснее все же, чтобы один всех защищал, ото всех имея, чем не имея для одного, всем погибнуть. «Серебро из копыт крупного рогатого скота проистечет», когда сельских жителей безопасность полнотой житниц, [а] полнота житниц множеством серебра полным ларям послужит.

При случае и замок Жизор как лестью, так и угрозами от Пайена де Жизор добился ему отдать[278], замок крепчайший, расположенный в выгодном месте, поскольку на общей границе Франции и Нормандии, на реке, вознаграждающей изобильной рыбой, которая называется Эпта, разделявшей некогда межевой веревкой[279] франков и датчан[280]; единодушно [она] пределы разграничивает, к вторжению во Францию благоприятный нормандцам давая проход, французов предохраняя. Так что, если удобный случай обладать [Жизором] представился, [то] король Франции не менее короля Англии ощущал необходимость добиваться [замка] из-за удобства самого места и неприступности по королевскому праву. И таким образом их притязания на замок между обоими королями к внезапной ненависти горючим материалом послужили. Вследствие этого король Франции, когда к нему [королю Англии] для возвращения или разрушения замка послал, но не преуспел, упрекая в нарушении договора, день обсуждения установил [и] место назначил.

Накопилась между тем, как в таких обстоятельствах имеет обыкновение случаться, злословием соперников возбужденная ненависть королей так, что невозможно стало усмирить. Таким образом, для переговоров великолепными и ненавидящими навстречу друг другу [они] поспешили, мужей воинственных [они] собрали. Итак, собравшись в большом числе со стороны Французского королевства высокие бароны, а именно: Робер, граф Фландрский, с четырьмя почти тысячами воинов; граф-палатин Тибо[281], граф де Невер[282], герцог Бургундский[283] с другими в немалом количестве [и] даже многими архиепископами и епископами, – через земли графа де Молан[284], так как [он] примкнул к королю Англии, пройдя, опустошив и пожарам подвергнув; таковыми благодеяниями [они] будущим переговорам угождали.

Вот так, с обеих сторон большое собрав войско, пришли к месту, обычно называемому Планш-де-Нефль, к замку, несчастливому местом, которому давнее соседство почти или всегда мешало поддерживать согласие; на берегу встретившееся и от взаимного перехода удерживаемое рекой, войско расположилось [лагерем][285]. По размышлении же, из благородных и мудрых избранные французы через мост трясущийся, и единичным, и многим переходящим внезапным низвержением угрожавший, к английскому королю направились.

Из них тот, который взял на себя изложение сути вопроса, опытный посредник, не поприветствовав короля, общими устами так говорил: «Когда великодушной господина короля Франции щедростью герцогство Нормандское в качестве собственного фьефа из его же благодатной щедрости вашему возвратил усердию, между прочим и прежде прочего это особыми клятвами скреплено было о Жизоре и Брэ, что в силу любого договора кто-то из вас получить может, [но] ни один не будет иметь, так как владелец в течение сорока дней после получения, подчиняясь договору, этот замок полностью уничтожит. Так как хотя вы [этого] не сделали, предписывает король, чтобы еще вы сделали, [а] если не будет сделано, [то] согласно закону вы будете приведены к послушанию. Ведь не подобает королю преступать закон, так как и король, и закон предусматривают одно и то же величие повелевать. Так что, если кто из этих ваших или забыли, или произнести из пренебрежения не пожелали, [то] в присутствии двух или трех баронов, по закону поединка, [мы] полностью готовы [это] подтвердить».

Это исполнив, еще к королю французы не вернулись, когда нормандцы за ними последовали, появились перед королем, все, что дело расстроить могло, бесстыдно отвергая, в судебном порядке спор рассмотреть требуя, так как ничего иного главным образом не ожидали, кроме как, чтобы, не завершив неподготовленными действиями дело, после какой бы то ни было отсрочки пониманию столь высоких баронов королевства суть дела не открылась. Вновь посланы были вместе с этими первыми более могущественные, чтобы через графа Фландрского Робера Иерусалимского, прославленного красноречием, дело подтвердить смело предложили и по закону поединка, слов нагромождение опровергнув, чье правосудие уступить должно, сразившись, выявили.

Так как, когда [нормандцы] и не согласились, и соответствующим образом не отказались, король Людовик, поскольку был великодушен и душой и телом большой, очень быстро направил [тех], кто королю это представят на выбор: или замок разрушить, или за нарушение обещания вероломством против него лично защищаться: «Действуй, – сказал [он], – того должен быть по сближению труд, кому и победа истины, и слава должна принадлежать». Даже оценить какое-нибудь подходящее место [он] мог: «Пусть отойдет, – сказал, – их войско от берега реки, пока [мы] переходить в брод можем, чтобы надежнее им место предложить большей безопасностью, или, если более угодно, самых знатных из целого войска пусть имеет каждый поручителями спора [до тех пор], пока к нам, когда отведено войско наше, перейти позволит. В противном же случае в брод перейти невозможно». Некоторые же со смешным бахвальством на названном трясущемся мосту, который немедленно обрушится, королей сражаться выкликали, чего король Людовик как с легкостью, так и смелостью добивался.

Король же Англии сказал: «Не настолько мне берцовая кость дорога[286], чтобы ради этого и ему подобного знаменитый и полезный мне замок [я] бесполезно упустил». И эти, и другие выпады отбросил: «Когда я увижу, – сказал, – господина короля [там], где защищать себя я буду должен, я не уклонюсь», – поскольку [он] отказал из-за слабости предложенного места.

Каковым смешным ответом возбужденные французы – «поможет удачное место в битвах»[287] – схватились за оружие, подобно и нормандцы. И так как и те, и другие к реке поспешили, [то] величайшее кровопролитие и пагубное несчастье единственно невозможность сближения устранила. Поскольку переговоры заняли день, с наступлением ночи те к Жизору, [а] наши к Шомону возвратились. «Тогда, где первая Аврора с неба звезды прогнала»[288], французы, ранним утром вечернюю вспомнив обиду [и] вдобавок рыцарский пыл, на самых быстрых конях дорогу преодолев, близ Жизора в сражение бросившись, с удивительной гордостью, с удивительной смелостью состязались и, насколько превосходят многими войнами закаленные долгим миром изнеженных, показать старались, когда нормандцев, бегущих через ворота, теснили. Этими и им подобными событиями начатая война, почти два года продолжавшаяся[289], тяжелее короля Англии поразила, так как почти по всей Нормандской марке[290], как герцогство простиралось, большое войско и дорогостоящих наемников для защиты земли [он] разместил. Король же Франции старинными и природными замками и укреплениями, бескорыстными [и] смелыми нападениями фламандцев, понтийцев[291], вексенцев и других приграничных соседей землю [Нормандии] пожарами, опустошениями беспокоить не прекращал[292]. Когда же Вильгельм, английского короля сын, королю Людовику свою вассальную присягу принес, в виде особой милости и пожалованием названного замка фьеф его увеличил и по этому случаю его в прежнюю милость вернул[293].

Хотя прежде, чем [это] произошло, поводом его же чудесного сравнения и достойная проклятия гибель людей чудесно свершившейся местью стала.

Глава XVII.

О предательстве, совершенном в Ла Рош-Гюйон Вильгельмом, зятем Ги, и о смерти Ги, и о скором отмщении этому же Вильгельму

Стоял на крутом мысу берега большой реки Сены ужасный и неблагородный замок, который назывался Ла Рош-Гюйон. на поверхности сам невидимый, в скале высокой вырытый, который искусная рука мастера в склоне горы с редкими и маленькими отверстиями огромной величины жилище, в скале вытесанное, простерла, поскольку считалось [оно] пещерой предсказателей, в которой для пророчеств Аполлона собирались, или [тем], о чем сказал Луканий: «И хотя Фессалийская ведьма и принуждает судьбу – неизвестно, оттуда выводит или, спустившисъ туда, стигийские тени встречает»[294].

Здесь может быть дорога в подземный мир[295].

Этой ужасной, богам и людям ненавистной крепости владелец – Ги, – хорошо одаренный юноша, предков бесстыдству, так как прервал традицию, чуждый[296], когда благопристойную и весьма далекую от ненасытной алчности жизнь вести постановил; несчастливого места захваченный бедствием, зятем своим негоднее самого большого негодяя, по предсказанию иссеченный, и крепости, и жизни смертью неожиданной лишился. Вильгельм, поскольку зятем его [был], по рождению нормандец[297], предатель, не имеющий равных, так как считался родственником и близким другом его, когда «задумал боль и породил несправедливость»[298]. Однажды в воскресенье, в сумерках дня, когда его преданные [люди] к церкви в рассеченной скале, прилегавшей к дому Ги, пришли, и сам он, но отдельно, в хауберке[299], но без шлема, с кучкой предателей пришел и, пока другие в молитве [пребывали], он сам некоторое время молящимся притворялся, поскольку [на самом деле] обдумывал, к Ги подход высматривая; так как Ги в двери церкви войти спешил, [он] бросился, обнажив меч, с негодяями-сообщниками, безумствуя, несправедливости предался, доверчивого и, пока не почувствовал меч, улыбавшегося [Ги] поразил, заколол и погубил.

Это увидев, благородная супруга его оцепенела, щеки и волосы женской местью терзая, к мужу бросилась, о смерти [своей] не заботясь и сама на него упав, накрыла: «Меня, – сказала, – меня, несчастную и больше заслужившую так умереть, зарубите, ничтожные палачи». И ударами и ранами мечей пораженная, на супруге сверху лежа, [она] говорила: «Чем перед этими [людьми] вы провинились, дражайший супруг? Да разве зять и шурин неразлучными друзьями не были? Отчего же это безумие? Вы помешались». Когда ее за волосы повернувши, сопротивляющуюся, исколотую и почти по всему телу израненную [они] оттащили, мужа подлой смертью убили, детей, которых нашли, с низостью Ирода о скалу разбив, уничтожили.

И когда здесь и там, скрежеща зубами, [они] неистовствовали, лежащая на спине женщина, едва подняв голову, изувеченного мужа узнала; охваченная любовью, [она] подползла, насколько позволяла слабость, наподобие змеи, сама вся кровью залитая, к трупу бездыханному добралась и, как могла, как будто живого, поцелуями нежнейшими покрыла и, скорбную затянув песнь, которой [только и] могла выплатить похоронные дары, воззвала: «На кого ты меня покинул, дражайший супруг? Да разве этого заслужила рядом со мной твоя похвальная добродетель? Да разве это приготовило отцов, дедов и прадедов отвергнутое беспутство? Да разве от соседей и бедных отброшенная алчность, возмещенная недостатком дома?». «Так прокричала она и упала без сил от припадка»[300]. И не было никого, кто бы совсем мертвого и полуживую, одной кровью покрытых, разделил.

Наконец же, когда преступный Вильгельм их, словно свиней, выставил напоказ, пресыщенный человеческой кровью, подобно зверю, остановился; крепостью скалы более обычного восхищенный, [он ее] одобрил; каким образом лучше окрестности [он] бы грабил, каким образом французов и нормандцев, истерзав страхом, подчинить в конце концов, помышлял. Потом голову безумную через окно высунув, позвал коренных [этой] земли жителей, не подверженный добру, зло пообещал, если к нему не примкнут, [но] ни один из них не подошел.

Утром же, когда о таком и столь преступном деянии слух разлетелся, не только [ближних] соседей, но и дальних обеспокоил. Поэтому вексенцы – люди храбрые и в военном деле бывалые, – весьма возбужденные, отовсюду и конных, и пеших воинов каждый ради всех собрав, сколько смог, хотя и боялись, что могущественный король Англии Генрих помощь предателям окажет, к скале поспешили; на склоне скалы многих рыцарей и пехотинцев, чтобы никто не вошел или не вышел, выставили; дорогу со стороны нормандцев, разместив войско, чтобы не оказали помощи, перекрыли. Между тем к королю Людовику [они] послали, о преступлении сообщили и, что [он] об этом прикажет, советовались.

Он могуществом королевского величества смертью особенно позорной повелел наказать, передал, что если будет нужно, придет на помощь. И так как несколько дней войско стояло на месте, преступник этот увеличивавшегося день ото дня войска бояться начал. И когда это по наущению дьявола [он] сделал, им наученный, известил, призвав из вексенцев нескольких самых знатных, каким образом мир на скале [он] сохранит, с ними договорился, что королю Франции наилучшим образом будет служить, обещания многие дал. Они, отбросив заявления и с местью не торопясь, к этой уже уступке пришли, что если какую-нибудь землю клятвенно пообещать себе позволят и безопасность ему дадут, [то он] захваченное отдаст им укрепление. Клятвой это утвердив, большинство из французов отступило.

Так как их уход отложился из-за названной земли, когда утром кроме принесших клятву другие вошли и еще другие [за ними] последовали, усилился шум оставшихся снаружи, и [они] ужасно кричали, чтобы предатели вышли наружу, [и те] или заставят сделать, или подобно предателям наказание как сообщники получат. Так как смелость и страх боролись друг с другом в поклявшихся, те, кто не приносили клятвы, на них превосходящими силами бросившись, с мечами на них напали, неблагочестивых благочестиво уничтожили; [одним] отсекли члены, другим с удовольствием вспороли животы, и все самое жестокое, слишком мягким считая, для них усиливали. И несомненно, что Божественная десница столь скорое отмщение поторопила, когда через окна и живые, и мертвые выброшены были, и бесчисленными стрелами, наподобие ежей, утыканные, на воткнувшихся копьях в воздухе [они] свободно тряслись, как если бы их земля отринула. Этому же небывалому преступлению небывалую [они] нашли месть, так как живым [Вильгельм] был бессердечным, [то] мертвого [его] лишили сердца. Поэтому из внутренностей вырвав сердце, коварством и несправедливостью налитое, на кол насадили, для наглядного зрелища мести за беззаконие на многие дни в определенном месте воткнули.

Трупы же как его, так и некоторых из сообщников, положив веревками связанные на плетни, по реке Сене [с течением] пустили, чтобы если до самого Руана плыть не воспрепятствуют, [то] месть предателям покажут, и те, кто Францию минутно за [их] зловоние порочили, пусть отныне не прекращают столь же порочить Нормандию – родину [этих] мертвецов[301].

Глава XVIII.

О том, как у сопротивляющегося брата Филиппа Мант и Монлери отнял

Редкость веры делает [так], что чаще зло в добро, чем добро во зло оборачивается. Одно божественным [является], другое – ни божественным, ни человеческим; [и] всё же случается. Так [эта] низость проявилась, когда от короля Людовика Филипп, брат от вышеназванной анжуйки, как увещеваниями отца, которым никогда [Людовик] не сопротивлялся, так и лестью благородной и весьма угодливой мачехи соблазненный, сеньории Монлери и замка Мант в самом сердце королевства от него же добился; Филипп, вступив [во владение] такими бенефициями, сопротивляться знатнейшим родам имел самонадеянность. Ведь был Амори де Монфор, прекрасный рыцарь, могущественный барон, дядей его[302]; [а] Фульк, граф Анжуйский, потом король Иерусалимский, – братом его. Мать же, всех их могущественнее, воительница искусная и просвещеннейшая в этих восхитительных хитростях женщин, которыми [они] смелые имеют обыкновение своих уже утомленных несправедливостями мужей снабжать в изобилии, анжуйца[303], [своего] первого мужа, хотя из ложа совершенно изгнанного, смягчала таким образом, что ее как [свою] даму [он] почитал и, на низкой скамеечке у ног ее часто расположившись, с волей ее, во всем соглашался, даже если [она] обманом внушала. Ведь это одно и мать, и сыновей, и весь род поднимало, так как, если с королем несчастье какое-нибудь случайно произойдет, [то] один из братьев[304] наследует, и таким образом вся линия кровных родственников к трону, почестям и участию во власти голову с удовольствием поднимет[305].

Когда же упомянутый Филипп, часто подговариваемый, слушание и правосудие курии надменно отверг, король грабежами бедных, сокрушением церквей, за все графство же нерадением утомленный, туда, хотя и против своего желания, поспешил и, хотя часто как брат, так и его [сторонники] с большим войском, сильно бахвалясь, поражение [ему] сулили, сами же в замке от страха скрылись. Король в хауберке, беспрепятственно ворвавшись на середину замка, к башне поспешив, осадой обложил и в то же время военные машины – манджаники[306] и камнеметы[307] – начал готовить: не сразу, но через много дней, когда [осажденные] сохранить жизнь отчаялись, [он] их к сдаче принудил[308]. Между тем мать [Филиппа] и дядя Амори де Монфор другую сеньорию, а именно Монлери, боясь упустить, Гуго де Креси, с дочерью Амори[309] браком сочетав, ее отдали, этим королю одно губительное препятствие поставить надеясь, чтобы как самой сеньории замками, так и [замками владений] Ги де Рошфор[310], брата его, а также самого Амори властью, вплоть до Нормандии беспрерывно распространившейся[311], путь перекрывался и, помимо других обид, которые [они] в любой день могли наносить до самого Парижа, даже в Дро пройти никаким образом ему не позволялось. Когда же Гуго, вступив в брак, туда [в Монлери] быстро побежал, еще быстрее за ним король последовал, ибо в то же время, в тот же момент, когда узнал [об этом], на Шатр, названной сеньории крепость, смело поспешил.

Вследствие этого лучших [людей этих] земель надеждой на щедроты свои и испытанную кротость к себе привлекши, от привычного страха перед тиранией и жестокостью избавил. И когда там в течение нескольких дней попеременно Гуго, чтобы иметь, то король, чтобы тот не имел[312], [они], в сражении находились, «хотя один обман повлек за собой другой»[313], Гуго таким поступком был обманут, так как нарочно прибыл Милон де Брэ[314], сын великого Милона[315], который, по праву наследования сеньорию потребовав назад, ринувшись к королевским стопам, рыдая и сетуя, многими просьбами донимал короля, донимал советников, упрашивал смиренно, чтобы королевской щедростью сеньорию [Людовик] вернул, отцовское наследство восстановил; подобно слуге или приживальщику отныне [король его] имел бы, по своей воле использовал. К этой слезной жалобе снизойдя, король поспешил к жителям города, даже уже Милона сеньором предложив, таким образом их, во всех прежде нанесенных обидах успокоенных, порадовал, словно луну и звезды им с неба спустил. И без промедления, поскольку внезапно, от Гуго удалиться [они] потребовали; если же [он] очень быстро не уедет, скорую гибель пообещали, угрожали, что против природного сеньора ни вера, ни клятва, а сила или бессилие ценится.

Этим пораженный Гуго бросился в бегство и, как себя спасти, [а] не свое удержать, размышляя; ради минутной радости супружества долгим разводом опозоренный и не без большого ущерба, утрату конями и украшениями [он] понес и, что значит с врагами против господина выступить, позорно изгнанный, [он] познал[316].

Глава XIX

Каким образом замок Пюизе, пленив Гуго[317], разрушил

Подобно тому, как приятный плод от хорошо плодоносящего дерева или ствола пересадкой, или ветвей прививкой душистый вкус восстанавливает, так и беззакония и беспутства отпрыск, из многих дрянных лоз в одну сплетенный, требующий искоренения, как змея, спрятавшись среди угрей, жалит, природной горечью, как полынью, напивается. Вроде этого [был] Гуго дю Пюизе, муж негодный и собственной и предков тиранией одной сильный, когда наследовал в сеньории Пюизе дяде Ги[318] – ведь отец его[319] с удивительной славой в начале Иерусалимского пути оружие поднял[320], – во всей злобе подражать отцу – семя дрянное – не переставал, но «отец мой наказывал вас бичами, а я буду наказывать вас скорпионами»[321].

Конечно, надувшись спесью, что безнаказанно бедные церкви [и] монастыри жестоко притеснял и в этом до того дошел, что «они предприняли против Тебя злое, составили замыслы, но не могли (выполнить их), Ты поставишь их целью, из луков Твоих пустишь стрелы в лице их»[322]. Ведь так как ни короля всего, ни короля Франции [он] совсем не уважал, на благородную графиню Шартра[323] с сыном Тибо, прекрасным юношей и в военном деле знающим, напав, земли их до самого Шартра опустошив, грабежам и пожарам подверг. Благородная же графиня с сыном раз от раза, хотя с опозданием и неудовлетворительно, насколько могли, отомстить старались, однако никогда или почти [никогда] к Пюизе [ближе чем] на восемь или десять миль не подступали[324]. Такова была храбрость Гуго, таким даром облеченной властью гордости [он] обладал, что, хотя немногие [его] почитали, многие [ему] служили, хотя многие к защите [его прибегали], еще больше сами же к разрушению [его] стремились, поскольку больше [его] боялись, чем любили.

Когда же названный Тибо понял, что сам по себе немногого, [а] с помощью короля многого добьется от Гуго; [он] вместе с благородной матерью, которая всегда благородно королю служить имела обыкновение, к нему поспешил[325], чтобы [король] оказал поддержку, многими просьбами докучал, что многими службами своими помощь заслужил, представил, о поношениях от отца, деда и прадеда этого Гуго напомнил: «Вспомните, – сказал [он], – господин король, как подобает королевскому величию, о поношении и позоре, что дед Гуго[326] отцу твоему Филиппу, нарушив клятву, нанес, когда его, многие прежние обиды отомстить намеревавшегося, от Пюизе позорно отбросил; недостойно гордясь родственниками[327], силой сообщников войско его [короля Филиппа] до самого Орлеана гнал, пленением графа де Невер[328], Ланселена де Божанси, почти сотни рыцарей и, что доныне неслыханно было, некоторых епископов темницей своей обесчестил»[329].

Добавил также, упрекая, что причиной, что происхождением была в середине «земли святых»[330] для опеки ее недавняя постройка замка достопочтенной королевой Констанцией[331], таким образом уже после всё себе [забрав], ничего королю не оставив, [дед Гуго] одни обиды чинил. Сейчас, если угодно, поскольку многочисленное войско из земель Шартра, Блуа и Шатодена, с поддержкой которого сопротивляться [Гуго] привык, не только отсутствует, но и ему противостоит, разрушением замка и лишением Гуго наследства и отцовские, и свои обиды легко отомстить сможет. Так что если ни свои, ни добрых слуг обиды наказать не хочет, [то] церквей притеснения, бедных ограбления, вдов и детей нечестивое терзание, которыми и «землю святых», и окрестные земли [он] мучит, либо своими пусть считает [король], либо устранит.

Итак, когда такими и многочисленными его рассуждениями тронутый король день совета назначил, в Мелён [мы] прибыли[332], где многие архиепископы, епископы, клирики и монахи приехавшие, так как их земли алчнее волка [Гуго] пожирал, кричали, у ног его [короля] даже против воли [его] лежали: чтобы алчнейшего разбойника Гуго обуздал, пребенды[333] их, щедростью королей в Босе. который изобилен хлебом, служителям Божьим установленные, из глотки дракона вырвал, земли священнослужителей, даже под суровостью фараонов единственно свободные, освободить постарался; во владениях Господа, которого изображение ради животворящей силы носит король, [он] наместник Его свободу восстановил, [они] слезно умоляли.

Эти просьбы с доброй душой приняв, ничего необдуманно не предпринимая, когда удалились прелаты Церкви – архиепископ Санса, епископ Орлеанский [и] Шартрский достопочтенный Ив, который был заключен в тюрьму, в которой насильственно содержался в этом же замке многие дни[334], – с согласия доброй памяти аббата Адама, предшественника нашего, [Людовик] послал меня в Тури, приорией которого в Босе, городом святого Дионисия полезным и аннонами[335] изобильным, я прежде управлял, чтобы пока он сам ему [Гуго] по этому делу перед собой [предстать] еще призывал, я о городе позаботился, чтобы люди его и наши военной силой могли укрепить и [чтобы Гуго] пожаром не разрушил, помощь дал я; [король] же его снабдил и, как отец его сделал, замок оттуда атаковал.

Таким образом, когда мы с Божьей помощью конное и пешее войско в течение некоторого времени хорошо снабдили, вынеся приговор Гуго из-за его отсутствия, король к нам в Тури с большим войском пребыл, замок по суду отнятым у этого Гуго провозгласил. И без промедления, когда [тот] выйти отказался, король поспешил атаковать замок, как конное, так и пешее к нему выдвинул войско, многочисленные баллисты[336], луки, «щит, и меч, и брань»[337], чтобы вы видели и могли восхищаться поочередным стрел ливнем, шлемов сверканием, как сверху сыпятся огненные искры под многочисленными ударами, щитами, внезапно и удивительно расколотыми и пробитыми, и, как выбитые через ворота в замок, изнутри с укреплений и высокого палисада чудесным и едва переносимым даже храбрейшими сыпящимся градом, бревен обрушением и камней бросанием [– они] начав [и] не завершив, отступили. Королевские, напротив, твердой душой и крепостью тела ожесточенно сражающиеся, щиты сломав, досками, створками дверей и чем-либо деревянным себя спереди прикрывая, ворота удерживали; повозки же большими грудами сухого дерева с жиром и кровью – быстро загоравшимся материалом – нагрузить [мы] приказали – ведь были [они] отлучены от Церкви и полностью дьяволовы, – напротив ворот силой рук [их] расположили, чтобы и самим повозкам огонь неугасимый [они] передали и их самих позади наваленных дров оберегали.

И когда одни зажечь, другие погасить [огонь] с опасностью [для жизни] старались, граф Тибо с другой стороны, а именно с той, которая обращена к Шартру, с большим рыцарским и пешим войском на замок, помня обиды, напасть поспешил и атаковал и, пока своих по крутому откосу вала подняться побуждал, как же [он] страдал, [из-за того] что падали вниз [те], которых осторожно, как будто наклоненных вперед, вползи наверх [он] заставил; как неосторожно опрокинутые, [они] низвергались, [он] видел и узнать тревожился, не испустили ли [они] дух, преследуемые глыбами. Рыцари же на быстрейших конях замок защитой окружили[338], руки державшихся за палисад, когда внезапно появлялись, рубили, калечили и с высоты прямо в глубокий ров низвергали.

И уже руки ослабевшие и бессильные колени делали штурм едва тлеющим, когда сильная, даже всемогущая всемогущего Господа длань, такого и столь справедливого отмщения причиной себя назначить пожелала, когда от приходских общин этой земли подошли, их же лысого священника[339] вдохновил [Господь] силой крепкого духа, которому вопреки человеческому представлению стало возможным [то], что вооруженному графу и его [людям] оказалось невозможным. Быстро, так как дрянной доской себя прикрывая, с голой головой поднявшись, до самой внешней стороны укрепления [он] добрался и, прячась под теми, которые к изгороди были прикреплены для прикрытия, их понемногу отрывал. Так что когда тому, что сам свободно сделал, обрадовался, дал знак колеблющимся и незанятым в поле, чтобы пришли на помощь. Те, видя, что священник безоружный храбро преграду рушит, вооруженные бросились, топорами и какими-то железными инструментами, на преграду навалившись, порубили, сломали и, так как чудесным образом Небесного Судьи знак был, как только второго Иерихона стены пали, в тот же момент и короля, и графа войска, сломав преграды, вошли внутрь. Вследствие этого большому числу из них, когда нигде вторжения слетевшихся врагов ни тут и ни там спрятаться не могли, от быстро схваченных, суровая досталась доля.

Оставшиеся, как и сам Гуго, так как внутренний замок, стеной окруженный, надежной не давал защиты, на холм, а именно в деревянную башню, расположенную на вершине, отступили[340]. Вскоре, когда от угрозы дротиков за ним последовавшего войска [он] содрогнулся, разбитый, с капитуляцией не мешкал и плененный в собственном доме со своими [людьми], плачевно скованный кандалами, познал, что столь великая гордыня порождает разрушение.

Когда же король, одержавший победу, благородных пленников – добычу, королевского величия достойную, – увел с собой, всё убранство замка и все богатства отобрать в казну, а замок огню предать, приказал[341]. Только сожжение башни на несколько дней отложилось по той причине, что граф Тибо, не проявляющий милости к тому деянию, которое никогда бы сам совершить не сумел, вознамерился марку[342] свою расширить возведением замка в сеньории Пюизе, которая королевским леном была, в местечке, которое называется Аллэн[343]. А когда король всё это отверг, граф предложил это соглашение через Андре де Бодемон, земли своей прокуратора[344], провести; король же, по правилу и закону поединка, что никогда не давал [такого] обещания, через Ансо, сенешала своего, защищать себя в любом месте, которое безопасным [они] сочтут, Этого мужи опытные, многократно требовавшие для этого поединка [созыва] курии, не добились ни разу.

Итак, после того, как был полностью разрушен названный замок, а также Гуго в башню Шато-Ландона заключен, граф Тибо, положившись на помощь дяди своего английского короля Генриха[345], королю Людовику с его сторонниками войну объявил, землю разорил, баронов его посулами и подарками увел и всё самое худшее государству в ненависти замышлял. Король же, поскольку был мужем в военном деле опытным, многократно его карал и со многими другими баронами, особенно с дядей своим графом Фландрским Робером, [к нему] поспешившим, мужем замечательным, среди христиан и сарацин в самом начале Иерусалимского пути прославившимся[346], земли его опустошал[347].

Потом, когда однажды в город Mo войско привел против графа, увидев его, в ярости на него и его [людей] набросился и бегущих, опасаясь по мосту преследовать, валил и вместе с графом Робером и другими высокими баронами королевства мечами самих по себе падавших в волны сбивал. Вы видели решительного мужа Гекторова движущиеся плечи, по трясущемуся мосту гигантов страстно гнавшего, к опасному вторжению стремившегося через многих сопротивлявшихся город захватить, поскольку даже лежащая между ними большая река Марна не удержала бы [его], если бы за рекой запертые ворота не остановили.

И не менее прекрасным деянием доблести славу увеличил, когда из Ланьи войско двинув, на встреченных рыцарей [Тибо] на подходящей равнине лугов близ Помпонна оружие обратил, в быстрое бегство устремиться частыми ударами заставил. Одни, близкого моста тесных подходов страшась, броситься в воду от смертельной опасности, в страхе спасая жизнь, не побоялись; другие, на мост прорывающиеся, топча друг друга, оружие бросили и, злейшие враги сами себе, так как одновременно все [вперед] хотели, по одному на мост вступали. И когда беспорядочное их стремление перемешалось, чем больше спешили, тем больше задерживались, и стало затем, что «первые последними, и последние стали первыми»[348]. Однако, поскольку вход на мост рвом был опоясан, защитой им стал, так как королевские воины лишь один за другим преследовать их были в состоянии, и даже таким образом не без больших потерь, хотя многие нападали, немногие мост взять смогли. Те же, что каким-то образом вступили [на мост], или своими, или нашими приведенные в замешательство, часто против воли падали на колени и, выпрямляясь, других то же делать заставляли. Преследовавший же король со своими [воинами] их истреблением теснил; [тех], кто сопротивлялся, топтал, [тех], кого растоптал, как ударами меча, так и сильными толчками коня в реку Марну опрокидывал. Но если безоружные из-за легкости своей плыли, то одетые в хауберки весом своим тяжелые, однажды погрузившись, перед третьим погружением с помощью товарищей были вытащены, приняв, коль такой вышел случай, позор повторного крещения[349].

Эти же и им подобные беспокойства графу причиняя, король земли его как в Бри, так и в графстве Шартр, уничтожил и ни его присутствия более отсутствия, ни отсутствия более присутствия неценил. И когда граф неудовольствия и бездействия своих [людей] устрашился, у короля баронов его забрать постарался, подарками обещаниями их приманив и надежду на удовлетворение различных жалоб прежде, чем мир с королем сделает, вновь пообещав.

Среди них привязал [к себе] Ланселена[350] де Бюлль. сеньора де Даммартен, [и] Пайена де Монжэ, земля которых, как бы на распутье расположенная, безопасный подступ, чтобы возбудить Париж, давала По той же причине Рауля де Божанси с супругой, двоюродной родственницей короля[351], дочерью Гуго Великого[352], привлек; [Тибо] соблазнился и, пользу предпочтя чести (как пословицей обычно говорится, «стимул осла заставляет бежать быстрее»), сильно побуждаемый беспокойством, благородную сестру [свою] нечестивым браком с Милоном де Монлери, о котором мы выше упоминали, чтобы король замок отдал, непочтительно соединил[353].

Сделав это, путей сообщения [он] прервал удобство и таким образом в самом центре запертой Франции бурь и войн поместил прежнюю тягость. И так как вместе с ним родственников Гуго де Креси, [сеньора] де Шатофор. и Ги де Рошфор[354] [он] похитил, [то] земли Парижа и Этампа, если бы ополчение не воспрепятствовало, войне бы подверг. И пока графу Тибо и бриарам[355] и дяде [его] Гуго де Труа[356] с людьми из Труа к Парижу и Санлису по этой стороне Сены, а Милону – по той широкий распахнут был проход, [король] лишен был [возможности] по-отечески от одних другим помочь, подобным образом и орлеанцам, так как люди из Шартра, Шатодена и Бри с помощью Рауля де Божанси безо всякого сопротивления [их] удерживали. Король же чаще нападал с тыла на тех, кому и Англии, и Нормандии помощь потоком расточалась, поскольку знаменитый король Генрих всей силой, всеми действиями землю его воевал; [он же] этим настолько смущался, насколько «если б текущие в море начали реки грозить отвести от него свои воды»[357].

Глава XX.

Об освобождении этого же [Гуго]

Между тем[358] умер граф Корбея Эду, человек непохожий на нечеловека, так как не разумен, а скотоподобному, сыну Бушара, заносчивого графа, который странным великодушием [был] беспокойным главой злодеев, когда королевской власти возжелав, однажды оружие против короля поднял[359], меч из руки протягивающего[360] отверг, стоявшей рядом жене-графине резко сказав так: «Подайте, благородная графиня, благородному графу великолепный меч, исполненная радости, так как тот, кто как граф от тебя [его] получит, как король сегодня к тебе вернется». Однако Божьим соизволением обратное случилось, ибо ни тем, кем был, ни тем, кем быть хотел, на исходе дня [он] не стал, так как в тот же день пробитый копьем графа Этьена, на стороне короля сражавшегося, в королевстве мир укрепил и себя, и свою войну в самую глубину ада для окончания перенес.

И таким образом, когда умер сын [его] граф Эд, граф Тибо с матерью и с помощью Милона и Гуго[361] всё, что смогли, сделали дарами и подношениями, и обещаниями, всячески старались, чтобы этого замка вместе со своими родственниками добиться смогли, короля полностью выпотрошить. И напротив, король и его [люди], им противостоя, многими и дорогостоящими усилиями овладеть [замком] старались; помимо названного Гуго освобождения, который графу [Эду] племянником был[362], было [это] совсем не возможно. Итак, назначены были для разрешения [дела] день и место, – ясно предчувствую я несчастья, – а именно: в домене епископа Парижского Муасси, где мы [и] встретились; и отчасти опасным и отчасти полезным будет его освобождение, так как мы не могли [того], чего хотели, [то] хотели, что могли. Ведь клятвенно отрекшись сам от замка Корбей, коего наследником себя держал, отрекся [он] клятвенно [перед] нами всеми ото всех гужевых повинностей, всех талий, всех притеснений церковных и монастырских владений и, дав заложников за это всё и [за то], что Пюизе никогда, помимо господина короля воли, не укрепит; вероломством, а не искусством обманутые, [мы] поехали обратно.

Глава XXI.

О захвате Тури и о восстановлении Пюизе

И без промедления, когда еще не замерзшая, но подвижная и совсем недавняя клятва не затвердела, Гуго, долгим озлобленный пленом, уподобившись псу, долго сидевшему на цепи, который, накопив и сдерживая долгое время в цепях [свою] ярость, освободившись, нестерпимо неистовствует, отбросив цепи, кусает и рвет на части; именно так Гуго, застывшее оттаявший беспутство, возбуждается, приходит в движение, к обману торопится. Итак, объединившись с разрушителями королевства, а именно: с графом-палатином Тибо[363] и славным королем Англии Генрихом, – когда узнал, что господин король Людовик во Фландрию для переговоров собирается отправиться[364], собрав, сколько смог, конного и пешего войска, замок Пюизе восстановить задумал, соседнюю область или пойти разорить, или себе подчинить поспешил.

Итак, прийдя в какую-то субботу на развалины [своего] замка, где все же с королевского позволения проводилась открытая ярмарка[365] с особым вероломством ее безопасность, через глашатая возвестив клятвенно пообещал; там же [тех], о ком [он] смог узнать, что богаты, внезапно в тюрьму бросил и, как бестия, скрежеща зубами и что бы ни встретил раздирая на части, в Тури – укрепленный домен блаженного Дионисия, – вместе с графом Тибо, чтобы разрушить до основания, поспешил. Он, накануне прийдя к нам, в хитрости и бесстыдстве искусный, многими просьбами, чтобы за него вступиться к господину королю в тот же день мы отправились, добился; в отсутствие наше в город беспрепятственно полагая войти или, если ему воспротивятся, всё уничтожить.

Однако [те], кто на стороне Господа и блаженного Дионисия укрепления занимали, и с Божьей помощью и с помощью устроенных укреплений в городе как мужественно, так и отважно сопротивлялись. Мы же, на эту сторону Корбея прийдя, когда господина короля, который уже в Нормандии истинное положение вещей узнал[366], встретили[367]; так как очень быстро рассмотрев нашего приезда причину, над простотой нашей [он] посмеялся и, с большим негодованием обман Гуго обнажив, на помощь городу спешно отправил.

И пока сам [он] по дороге на Этамп собирал войско, мы самым прямым и коротким путем в Тури направились, много и часто взглядами издали ловя это единственное доказательство [того, что] пока не заняты укрепления, так как виднелась трехэтажная башня, в этом укреплении над широкой равниной возвышавшаяся, которую, взяв укрепление это, огнем враги бы уничтожили. И, поскольку враги все окрестности, разграбив [и] опустошив, заняли, никого встреченного проводить нас даже дарами или обещаниями [мы] не смогли [уговорить].

Поэтому чем меньше числом, тем больше в безопасности. Когда уже солнце клонилось к вечеру, когда враги, весь день сражавшиеся, наших [людей] атаковать были не в состоянии, утомленные, [они] на короткое время остановились; мы, как если бы из их были сотоварищей, воспользовавшись удобным случаем, но не без большой опасности, в центр города проникли; так как им [мы] давали знаки, в укреплениях наши ворота приготовили, [и] очень быстро, с Божьего согласия, [мы] вошли. Они, нашим присутствием обрадованные, над бездействием врагов насмехались и, многими оскорблениями и порицаниями изводя, к повторному штурму, вопреки моему желанию и требованию, вновь призывали. Правда, как и при моем отсутствии, так и в присутствии защитников и защиту божественная длань хранила. И когда немногие из малого числа наших, [а] из множества их раненые скончались, другие многие из них на носилках были унесены, другие были похоронены, тонким, ничтожным слоем земли покрытые, завтра или послезавтра на съедение волкам выставленные

Отбитые [враги] еще в Пюизе не вернулись, когда Вильгельм де Гарланд[368] и из королевского домена немалое количество решительных и хорошо вооруженных [воинов] городу помочь поспешило; их [врагов] поблизости найти, чтобы показать королевского рыцарства отвагу, всей душой [они] страстно желали. За ними сам господин король тотчас на заре последовал, когда о гостеприимной встрече их в бурге узнал, к вожделенной мести врагам приготовился настолько веселый, настолько радостный, насколько им внезапной гибелью, неожиданной местью за неожиданные обиды достойно отомстить удастся.

Однако враги, узнав о его прибытии, удивились, что о мятеже, до того тайном, ему стало известно, [что] путешествие во Фландрию [он] вдруг отложил, на помощь не просто очень быстро пришел, но прилетел. И когда ни на что другое не осмеливаясь, [они] замка восстановлением усердно занимались, король в окрестностях по возможности собрал войско; ведь во многих местах ему война угрожала. И когда в наступивший вторник [он] войско вывел, в боевой порядок построил, впереди начальников поставил, лучников и арбалетчиков на свои места расставил, шаг за шагом к замку, еще не завершенному, приближаясь. Так как он узнал, что граф Тибо устремился против него в поле сражаться, с обычным великодушием, вооруженный среди вооруженных, [он] спешился, коней увести приказал, [тех], кому [он] приказал спешиться вместе с ним, к смелости призвал, чтобы [они] не сгибались, побуждал, чтобы крепко бились, звал. Когда его столь доблестное появление враги и увидели, и устрашились, боясь дальше предполья[369] замка выступить, робко, но предусмотрительно предпочли позади какого-то прежнего рва снесенного замка [свои] отряды выстроить и там ожидать, опытные в том, что когда королевское войско в ров упрется, чтобы подняться там сопротивляться, построенные отряды потеряют порядок и беспорядочно поколеблются, что по большей части и случилось.

Действительно, в первом порыве схватки, когда королевские рыцари в большой рубке, с удивительной отвагой ото рва их [врагов] как побежденных отбросили, смешав отряды, их без разбора преследовавшие погнали. Между тем, Рауль де Божанси, муж большой мудрости и храбрости, того, что произошло, заранее опасаясь, укрыл в части замка [свой] отряд, из-за возвышавшейся какой-то церкви[370] и тени от соседних домов не обнаруженный. Он, когда своих бегущих, уже через ворота отступающих, увидел, оставленный отряд [свой] против уставших королевских рыцарей выдвинул [и] сильно поразил. Они же толпой бежали, доспехов и оружия тяжестью ноги нагружая, построенного конного клина едва ли в состоянии были выдержать [удар]; через занятый ров вместе с пешим королем, после бесчисленных схваток, после долгой упорной борьбы [они] отступили. Насколько мудрость превосходит смелость, хотя [и] поздно, [они] узнали, ибо если бы их [врагов] в боевом порядке в поле [они] ожидали, воле своей их полностью [они] бы подчинили.

Однако, когда смешением отрядов расстроенные, ни коней своих отыскать, ни что делать, [они] не решались, мужественный король, не на своего, а на чужого севший коня, сопротивлялся, криком призывал по имени более храбрых, чтобы не бежали, убеждал. Сам же среди вражеских боевых порядков, с обнаженным мечом, кому мог, защитой был, беглецов удерживал и, несмотря на то, что [это] королевскому величию не подобает, с рыцарями опытными по долгу рыцаря, но не короля, в одиночку сражался. Впрочем, когда уберечь войско от поражения один, с уставшим конем, [он] был не в состоянии, подошел оруженосец, который [его] собственного подвел боевого коня. На него быстро вскочивший король, гонфанон[371] выставив вперед, с немногими на врагов опять устремился; многих своих плененных удивительной доблестью спас, некоторых врагов сильнейшим натиском поразил и, чтобы дальше не досаждали войску, потом в бегство обратил, [так что] в Гадесе ли [они] на Геркулесовы Столбы наткнулись или Великий океан [им] преградил путь[372].

Им, прежде чем в Пюизе [они] возвратились, в пять сотен или более войско нормандских рыцарей встретилось, которые, если бы раньше пришли, когда [наше] войско было разбито, большой урон нанести, пожалуй, могли бы. И когда королевское войско во все стороны было рассеяно, одни в Орлеан, другие в Этамп, третьи в Питивье направились; король уставший в Тури приехал, – «Так же, отогнан от стад соперником в первой же схватке, // Прячется бык по лесам и, скитаясь в пустынных равнинах, // Пробует крепость рогов повсюду на встречных деревьях»[373] – и, крепко души [своей] силу собравший, на врага через железо, «рану такую презрев, (... ) он прыгает дерзко»[374]. Именно так король, войско вновь созвав, бодрость восстановил, смелость возродил, поражение войска, а не неопытностью объяснил, а сказав, что с неизбежностью это иногда рыцари испытывают, сказал; еще более мужественно и отважно, если представится случай, сражаться [и] за ту обиду наказать, как лестью, так и угрозами воодушевить старался. И пока как французы, так и нормандцы восстановлением замка занимались усердно, пришли еще вместе с графом Тибо и войском нормандским и Милон де Монлери, а также как Гуго де Креси, так и брат его Ги, граф де Рошфор, тринадцать сотен воинов которых осадой Тури угрожали. Король никакого страха не испытывал, их старался ночью и днем беспокоить, ущерб наносить [и] препятствовал чтобы съестные припасы дольше, чем обычно, [они заготовляли].

Таким образом, восстановив замок в течение недели[375], когда ушли некоторые из нормандцев, граф Тибо со значительным войском остался; собрав силы, король [вновь] двинул машину войны, с большими силами к Пюизе вернулся, врага встреченного растоптал, через ворота пробившись и прежнюю обиду отомстив, в замке запер; из воинов заслоны, чтобы [они] не вышли, поставил. Древний, его предками заброшенный холм[376], от замка на расстоянии броска камнем, [он] занял, замок возвел необыкновенным усердием, в необычайной тревоге, поскольку палисад из соединенных бревен не был возведен для защиты строителей, подвергая гибели, выпущенной пращниками, арбалетчиками и лучниками; к тому же [было] очень тяжко, поскольку [те], кто их донимали, за замковой оградой в безопасности, наружу стреляя, никаких ответных действий за причиненный вред от врага не опасались. Разгорелось страстное опасное состязание за победу внутренних и внешних, [те], кто из королевских воинов были потерпевшими, сильнее причинить ущерб, памятуя обиды, старались, но не отказывались от [своего] намерения [до тех пор], пока неожиданное и как будто предсказанное укрепление множеством воинов, множеством снаряжения не снабдили, уверенные, что, так как король в скором времени уедет, от ближайшего места дерзости защищаться или от жестоких мечей врагов жалким образом погибнуть [придется].

Итак, вернувшись в Тури и собрав мужей, добавив к войску на названном холме, то тайным образом с немногими, то открыто со многими через середину вражеского строя съестные припасы так же рискованно, как и отважно переносил до тех пор, пока люди из Пюизе, тягостной близостью их [наших] нестерпимо удручавшие, не стали угрожать осадой. Король вплотную [свой] лагерь пододвинул, Жанвилль на расстоянии примерно одной мили от Пюизе занял, неожиданно кольями и фашинами внутренний двор опоясал. И пока войско снаружи укрепляло [свои] палатки, граф-палатин Тибо, собрав сколько смог сил и своего, и нормандского войска, смелым натиском на них устремился, неготовых и даже пока неснаряженных как отбросить, так и повергнуть страстно желал.

Когда к нему король вооруженный наружу вышел навстречу, в поле вперемешку жестоко дрались равным образом как копьями, так и мечами; скорее о победе, чем о жизни дело шло, о трофеях, нежели о смерти советовались. Там удивительной отваги пример [вы] бы увидели, когда графское войско, поскольку втрое королевского войска многочисленнее [было], воинов короля в город оттеснило, король сам с немногими, а именно: с благороднейшим графом де Вермандуа Раулем, родственником его[377], с Дрогоном де Муши [и] двумя или тремя другими, – презрев из-за страха возвращаться в город, «вспомнив былую доблесть»[378], предпочел вооруженных врагов напор, жестокие и почти бесчисленные держать удары, чем, если вынужденно в город войти [они его] заставят, особенно доблесть и королевское величие утратить.

И когда граф Тибо, уже себя победителем считая, палатки названного графа де Вермандуа срубить с большой храбростью нацелился, направился к нему граф с удивительной быстротой, который, ему делая упрек, что никогда прежде бриары у вермандуанцев таким образом не брали взаймы заранее, устремился на него и, многими ударами за эту обиду в [свою] очередь отплатив, сильно потеснил.

Его как доблестью, так и криками обрадованные воины короля на них [врагов] бросились, всей душой их крови возжаждавшие, [они] атаковали, рубили, бесчестили и до самого Пюизе, даже если [эти] ворота вызывали неприятные мысли, многих из них схватив, еще больше уничтожив, силой отогнали. И поскольку был сомнительным исход сражения, [те], что прежде себя победителями считали, стыдились побежденных, сочувствовали пленным, оплакивали погибших.

И когда потом король над ними возобладал, граф [Тибо] же, словно от высшей точки колеса отклонившийся, падая, потерял силу; после долгого своего и своих [людей] изнурения, после нестерпимого и истребляющего своего и своих [людей] унижения, так как день ото дня короля и его [людей] возрастала сила и количество высоких баронов королевства, возмущенных графом [Тибо], названный граф, воспользовавшись случаем отступить из-за вчера полученной раны, к королю гонцов послал, посредников направил, чтобы ему господин король безопасно уйти в Шартр позволил, смиренно и усиленно просил. К каковым мольбам король, так как был мягким и снисходительным сверх людского мнения, снизошел, когда многие отговаривали, чтобы [он] врага, уже пойманного из-за нехватки продовольствия, не отпускал, чтобы потом новые обиды [он] не терпел. Покинув как замок Пюизе, так и Гуго при посредничестве короля, граф Шартрский, тщетной надеждой обманутый, удалился, и [то], что началось счастливым вступлением, несчастным концом завершилось[379]. Король же Гуго дю Пюизе не только лишил наследства, даже замок Пюизе, разрушив стены и засыпав колодцы, в плоское место, Богом проклятое, уничтожив, разровнял.

Глава XXII.

О повторении его [Гуго] предательства

Но и в следующий раз, много времени спустя, когда в милость короля многими залогами, многими клятвами возвращен был, вновь вероломством взбрыкнувший, «он в преступленьях своих превзошел учителя Суллу»[380]. Повторно королем осажденный, повторно лишенный наследства, когда сенешала его Ансо де Гарланд, барона заслуженного, собственным копьем пронзил, от природного и привычного вероломства отучиться [он] был не в состоянии[381], покуда в путешествии в Иерусалим, подобно и многих других злобе, его всеми ядами воспламененная злоба [лишь] с вырыванием жизни угасла[382].

Глава XXIII.

О мире, с королем Англии заключенном

Итак, когда мирному соглашению между королем Англии и королем Галлии, и графом Тибо как высокие бароны королевства, так и духовные мужи поспособствовали[383], справедливым решением [те], кто участвуя в заговоре, ради собственных жалоб удовлетворения как короля Англии, так и графа Тибо вовлекли, войной изнуренные, от мира ничего не приобретшие, [за то], что сделали, в конце концов достойный приговор узнали, когда Ланселен, граф де Даммартен, жалобу о кондуите[384] в Бовэ[385] без надежды удовлетворить утратил; Пайен де Монже в жалобе о замке Ливри обманулся, когда в одном и том же месяце искренне оплакивал одного и того же замка разрушенные укрепления, потом же более сильное [их] восстановление за деньги английского короля[386]; Милон же де Монлери, скорбевший и вздыхавший о столь приятном брачном союзе с сестрой графа, которого из-за родства лишился[387], не столько почестей и славы в получении, сколько позора и печали в разводе принял. Таким образом что-либо, сделанное людским судом, целиком им из канона взято, где имеется эта сентенция: «Обязательства против мира на тщету полностью обречены»[388].

Глава XXIV.

[О Тома де Марль и каким образом замки его. король разрушил]

Таким образом очень крепкой десницей короля, по праву, положением данному, [он] обуздывал дерзость тиранов столько раз, сколько видел, что [они] начинали войны, с бесконечным удовольствием грабили, бедных в смятение приводили, церкви разрушали, – искаженное своеволие, которых, если будет позволено, [так как] еще безумнее [они] воспламеняются словно злые духи, которые [тех], кого боятся потерять, скорее убивают, [тех], кого надеются сохранить, полностью уничтожают, подкладывают дрова в огонь, бесконечно более жестоко поглотить.