Сталинградский калибр

– Товарищ лейтенант, я из головного дозора! Меня к вам старший сержант Ковалев прислал. С переправы.

Взобравшись на танк, боец шумно выдохнул и стал докладывать, то и дело поправляя шапку-ушанку.

– Румыны. Переправа у них там налажена. Видать, пользуются уже не одну неделю. Бревен накатали, речушка мелкая, бревна и вмерзли в лед. Тяжелая техника по накату не пройдет, она или мимо по дну, если это танки, или в другом месте переправляется. А сейчас там какие-то обозы на гужевой тяге застряли. И кухня полевая, похоже. Короче, лопочут по-своему, тужатся, никак не могут вытянуть пару телег. И автомобиль легковой там же.

– Хорошо, солдат, передохни, перекури со своими. Скоро я тебя назад пошлю с приказом.

– Есть покурить и отдохнуть, – козырнул автоматчик и спрыгнул с брони.

Прошло минут сорок, пока слева со склона не стали скатываться автоматчики. Подбежавший сержант дышал с хрипом, пот с него лил ручьями, но в глазах бойца виден был боевой азарт.

– Есть деревенька. Знакомая! Три легких танка видели на восточной окраине. Плохо замаскированные стоят. В центре у большой хаты четыре или пять бронетранспортеров, грузовички. Какие-то повозки стягиваются в село. Никакой налаженной обороны не видно, бегают все открыто. Похоже, у них там несостыковка с ночлегом, ругаются. Драпали с разных сторон, а сошлись в Зеленодольном. У них тягач на тележке бочку с горючим тащил, да, видно, на старой мине подорвался. На нашей.

– Почему думаете, что на нашей? – поинтересовался Соколов.

– Тягач шел с юго-запада, там осенью была наша оборона.

– Хорошо, значит, со стороны переправы дорога свободна, их транспорты там ходят. А с востока тоже опасно подходить к селу. И тут могут остаться старые минные поля. Похоже, не ждут нас так быстро? – спросил Соколов.

– Похоже, что не ждут, – помотал головой автоматчик.

– Раз танки и бронетранспортеры, грузовики да еще гужевой транспорт, – заговорил подошедший Сайдаков, – значит, действительно разные части столкнулись. Сброд, одним словом. Наверняка и хозяйственники, и строевая часть. А может, и штаб какой.

– Надо этих, что на переправе, раскатать для начала, – предложил Заболотный. – В селе к шуму с переправы могут отнестись спокойно, там ведь свои. Можем под шумок со стороны переправы развернуться и по селу ударить.

– Дело старшина говорит, – согласился Сайдаков. – И мы при таком раскладе за спиной никого иметь не будем.

– Хорошо! – Соколов решительно хлопнул рукой по планшету. – Паша, берешь с собой еще одну «тридцатьчетверку», сажаешь на броню разведчиков и по склону поднимаешься здесь. Только с ходу, без раскачки. Как выйдите в поле, встаньте за лесополосой и наблюдайте. Мы ударим по переправе и со стороны реки пойдем на село. Танки обязательно развернутся нам навстречу. Вот тут вы их, как в тире, и будете лупить в борта. Старшина, остальных людей со мной к переправе. Атакуем с ходу, без остановки. «Зверобой» стреляет первым. Как только я встану «на дорожку», вы прыгаете с «волокуш» и атакуете за нами. Уничтожаем всех! Нам пленные не нужны и документы их тоже. Для разведки вся добыча будет в селе. Главное – время, поэтому здесь не останавливаемся. Все понятно? Вперед, ребята!

Полтора десятка автоматчиков прыгали на «волокуши» и забирались на броню танков. Соединив шлемофон кабелем, Соколов остался в люке, наблюдая по сторонам. Вот и поворот. Дозорная «тридцатьчетверка» стояла вплотную к краю балки, почти сливаясь со снегом на склоне. Ковалев махнул из люка рукой, указывая вперед, на переправу. Соколов сделал знак следовать за ним.

Картина, открывшаяся на переправе, обрадовала Соколова. Гужевые повозки уже перешли бревенчатый настил и потянулись к поселку. Среди расшатанных бревен в осколках мокрого льда солдаты пытались вытолкнуть легковой черный «опель». За ним посреди реки стоял, чуть накренившись, грузовик.

– Логунов, огонь по машинам! Омаев, передать всем: атака на поселок. Всех давить, огонь пулеметами. Снаряды только по укрытиям в поселке и бронетехнике. Вперед!

– Короткая! – почти сразу послышался в шлемофоне голос наводчика.

Осколочно-фугасный снаряд отбросил грузовик в сторону в ярком пламени огня. Покореженный кузов, обрывки тента и тела убитых мгновенно высветились в темноте зимнего вечера. Яркая вспышка на миг ослепила всех на переправе, вызвав панику. Многие бросились на лед, падая и уползая в сторону. Остальные бежали по скользким бревнам к берегу, бросив легковушку. Темные шинели румын были хорошо различимы на фоне белого снега и льда. Омаев валил и валил врагов, срезая длинными очередями темные фигуры. Следовавший за «Зверобоем» танк старшины Лапина несколькими очередями превратил «опель» в решето. Водитель, не успевший покинуть машину, свесился с сиденья. Офицер, выбежавший на бревна, упал без движения.

Танки берегом вышли к дороге, ведущей от переправы к Зеленодольному, круто развернулись, взрывая гусеницами снег и мерзлую землю, и понеслись вперед. Автоматчики, расстрелявшие оставшихся в живых на переправе вражеских солдат, попадали на «волокуши». Соколов снова открыл люк и высунулся наружу. В поле справа и слева было чисто. Темнела стена лесополосы и сейчас там должен быть с двумя машинами лейтенант Сайдаков. Есть в самом поселке паника или нет, пока неясно, но стрельбу там должны были услышать и пушечные выстрелы тоже. Румынские солдаты настегивали лошадей, а когда поняли, что им не уйти от советских танков, стали прыгать с возов и разбегаться по степи. Снова заработали танковые пулеметы, им вторили короткими очередями ППШ солдат с брони и «волокуш». За несколько минут все обозники полегли на дороге и в поле, телеги с хрустом разлетались в щепки под гусеницами танков, и только лошади с оборванными постромками стали разбегаться от рева танковых двигателей и смертельной стали.

Вспышка со стороны крайней хаты показала, что в поселке есть умелый и опытный командир. И что находящиеся в Зеленодольном румыны вполне допускали прорыв советских танков в этом направлении. Удар в башню был чувствительным, но бронебойный снаряд лишь скользнул по броне. Соколов услышал, как выругался Логунов, приказав заряжать болванкой. Три советские «тридцатьчетверки» развернулись веером, выдерживая дистанцию в 20–30 метров. Один за другим ударили танковые орудия. Танк на окраине вспыхнул, осветив отбегающих к домам румынских солдат. Вспух огненным шаром взрыв фугасного снаряда, в стороны полетели бревна какого-то сарая и солома с крыши. Танковые пулеметы били не переставая. Слева показались еще два вражеских танка. Первый остановился, выстрелив из пушки, но тут же получил снаряд со стороны лесополосы. Башню танка сорвало и отбросило в сторону взрывом своего же боезапаса. Второй танк попятился назад, но у него слетела гусеница. Машина закрутилась на месте, разрывая снег до самой земли, но второй снаряд, угодивший точно в борт, заставил замереть вражеский танк.

Соколов обернулся в люке. Автоматчики бежали следом за танками, которые теперь сбавили скорость. Со стороны поселка были видны редкие вспышки выстрелов. Где-то длинными очередями забил пулемет. Было хорошо видно трепещущее пламя его выстрелов. Звонко ударила пушка одной из «тридцатьчетверок» и черная земля разлетелась в стороны, отбросив пулеметчика на стену соседнего дома. Танки остановились, а автоматчики Заболотного, пригибаясь и стреляя короткими очередями, бросились к крайним домам. «Теперь бы не увязнуть в этом бое в самом населенном пункте, – подумал Алексей. – Если в поселке есть еще танки и оборудованы огневые точки, то мы провозимся здесь всю ночь. А с рассветом к румынам может подойти помощь».

Танки медленно шли за пехотой, поводя стволами пушек и изредка стреляя из пулеметов. Автоматчики действовали умело. Их белые фигуры мелькали то тут, то там. Летели гранаты, бойцы стреляли то короткими очередями, поражая отдельные цели, то длинными, когда хотели заставить замолчать огневые точки или когда прорывались через открытое пространство и нужен был шквальный огонь. Развернувшийся на площади грузовик рванул в сторону окраины, но тут же взрыв снаряда под днищем опрокинул его на бок. Трупы солдат полетели под гусеницы «тридцатьчетверки», заскрежетал металл кузова. Танк перевалил через останки автомашины и пошел дальше, расстреливая румын.

– Логунов, сбереги его! – успел крикнуть Соколов.

Башня «Зверобоя» замерла на месте, закончив поворот, и тут же звонко ударило орудие. Снаряд разорвался в нескольких метрах перед бронетранспортером. Вражеская машина тут же остановилась, раскрылись боковые двери, и наружу выскочили водитель и офицер. Оба тут же упали под пулеметными очередями. Где-то горел дом, отсветы пламени плясали на почерневшем от копоти и крови снегу. В поселке стало тихо. Соколов выбрался из люка и осмотрелся. Автоматчики ходили по улицам, осматривая трупы вражеских солдат, заходили в дома и выгоняли оттуда оставшихся в живых.

– «Тройка», Лапин, – приказал по радио Соколов. – Встань на окраине со стороны реки. Гляди в оба! «Восьмой»! К поселку не суйся, тут с твоей стороны могут быть мины. Обойди лесом и выйди на дорогу. Посмотри, что там за лесом. В бой не ввязывайся. Если что, отходи сразу назад.

Приказав Омаеву оставаться на связи с корпусом, Алексей выбрался из танка и подошел к Заболотному. Старшина показал стволом автомата на большой деревянный дом на площади поселка.

– До войны тут сельсовет и клуб были. А теперь эти гады свой штаб устроили. Только там пусто почти. Пустые шкафы и сейф, развороченный во дворе. Гранатой что ли его кто-то вскрывал.

– У тебя потери есть? – остановил Соколов взводного.

– Убитых нет, двое легко ранены. Я их в один дом поместил на окраине, там женщина помогает.

– Сильно зацепило? – беспокойно спросил Соколов, понимая, что даже легкораненые рейд до конца не выдержат. И бойцов придется оставлять в поселке.

– Одному руку, предплечье. Кость задета. А второму плечо, но навылет. Кажется, только мягкие ткани задело.

– Хорошо, пошли посмотрим, что у них в штабе. У тебя люди с технической жилкой есть. Может, кто машину до войны водил?

– А как же, есть такие. Я ребят послал «ханомаги» посмотреть, состояние определить.

В здании оказалось несколько комнат. Самая большая, которая, видимо, и была когда-то сельским клубом, превращена в казарму. Тут валялись притащенные откуда-то матрацы, ворохи соломы, накрытые брезентом. Ни кроватей, ни лавок. Видать, не от лучшей жизни ночевали вражеские солдаты, как скот в хлеву. В других комнатах ничего интересного или важного Соколов не нашел. И не штаб это был, а просто здесь солдаты ночевали в большой комнате, а офицеры в маленьких. Вот только радиостанция на столе его заинтересовала. Он посмотрел на разбитое окно и развороченный бок радиостанции. Видимо, осколок влетел во время боя. Есть надежда, что никто не успел передать о нападении советских танков.

– Разрешите, товарищ лейтенант! – раздался от входа голос.

Соколов и старшина обернулись. В дверях стоял один из автоматчиков в порванном маскхалате и старик в рваном ватнике, старой цигейковой шапке. Старик стоял, согнувшись в поясе, опираясь на суковатую палку, и улыбался грустной улыбкой.

– Вот, местный, просится увидеться с командиром. – Автоматчик посмотрел на старика.

– Чего тебе, отец? – спросил Алексей.

– Что ж вы, сынки, так долго не приходили? – Старик снял шапку и пригладил реденькие пегие волосы на макушке. – Думали, уж совсем нас бросила советская власть.

Соколов стиснул зубы и еле удержался, чтобы не опустить глаза. Не пристало командиру Красной Армии опускать глаза, тем более когда вопрос задает народ, который тебя одевал, обувал, кормил, пока ты учился военному делу. И этот народ вправе знать, а что же не так, почему обученные командиры с красноармейцами бросили свой народ и отошли на Восток. Алексей смотрел на старика и думал, что надо отвечать, за сожженные города надо отвечать, за погибших мирных людей, которых он поклялся защищать. И подумалось молодому лейтенанту, что он готов выслушивать упреки и вопросы вот таких стариков, лишь бы идти на запад, гнать врага. Лучше так, чем отступать. И вот они гонят. Началось!

– Никогда, ни единой минуты никто не думал бросать свой народ, отец! – уверенно заговорил Соколов. – Сколько солдат полегло в этих боях с начала войны, не сосчитать. Силен враг, очень силен, отец! Но мы бьем его и будем бить все сильнее. Ты знаешь, какую огромную армию фашистов мы окружили в Сталинграде? Окружили и уничтожим! И погоним врага, и уже гоним.

– Дай-то бог… – проговорил старик. – Отмаялись, значит. Восстанавливать село нам теперь или как? Отстраиваться можно или бои еще будут? Меня ведь народ прислал, не сам я любопытствую. Ответа хотят от командира, как от представителя советской власти.

– Скажу честно, кривить душой не буду, – решился Алексей. – Бои еще будут, может, и враг ненадолго к вам нагрянет. Но мы его гоним, старик, крепко гоним.

– Значит, уйдете, – поник головой дед. – Ну что же, армия воюет по своим законам, а нам терпеть, покуда совсем не победите. А когда знаешь, что победите, то и помирать не страшно. Я смотрю, ты там пленных нагнал на площадь? Что делать с ними надумал? Расстреляешь или с миром отпустишь?

Выделять охрану для пленных, гнать их в свое расположение – это означало ставить под угрозу выполнение задания, ослабить и так свои небольшие силы. Расстрелять всех? Ненависть позволила бы. И у солдат рука бы не дрогнула поставить два десятка румынских солдат к стене и застрелить. Они такие же враги, как и немцы, они такие же фашисты, как и итальянцы со своим Муссолини. Но что-то внутри сопротивлялось такому поступку. Интуитивно Алексей понимал, что если он поступит так с пленными, сам опустится до уровня этих вурдалаков. А он должен быть выше, он не должен уподобляться врагу, его низости и подлости. Нет, пусть государство решает их судьбу, те, кто уполномочен это решать, пусть народ скажет свое слово. Есть власть, есть суд. Вот пусть и судят!

На улице вдруг стали раздаваться крики, среди мужских голосов послышались резкие женские возгласы. А потом воздух прорезала автоматная очередь!

– Твою мать! – рыкнул старшина и, сорвав с плеча автомат, бросился на улицу.

Двое автоматчиков держали девушку за руки, а пленные итальянцы боязливо и затравленно пятились, вжимаясь спинами в бревна сенного сарая. Девушка рвалась из рук солдат, билась в истерике. Старенький платок сполз с ее головы на шею, русые волосы растрепались. Под распахнутой не по росту ватной фуфайкой у девушки была латаная-перелатаная вязаная кофта, юбка, сшитая из скатерти. Ее тонкие ноги белели в растоптанных валенках, скользили по снегу.

– Отставить! – крикнул Соколов. – Что тут произошло?

Две женщины из группы местных жителей, стоявших в сторонке и прижимавших к ногам малолетних детей, подбежали, обняли девушку и увели в дом. Ноги у несчастной подгибались, приходилось чуть ли не нести ее на руках.

– Откуда она только выскочила, – оправдывался молодой солдат, отсоединяя от своего автомата барабан и укладывая его в брезентовый подсумок на ремне. – Выскочила как бешеная, у меня автомат не на ремне, а в руке был. Она его выбила, схватила и по пленным очередь. Еле-еле успел перехватить руку. Она бы весь барабан в них выпустила.

– Аника-воин! – недовольно стал отчитывать солдата Заболотный. – А если не она, если кто из пленных подбежал бы к тебе и выбил автомат? И тогда не в них, а в вас выпустил бы весь барабан. Ты на войне или в клубе семечки лузгаешь?

– Так за ними я следил, а она же своя! – стал оправдываться автоматчик. – От нее я не ожидал.

– Своя… не ожидал, – передразнил солдата старшина. – Под трибунал захотел! Трое суток ареста! Отбудешь, когда вернемся.

– Есть трое суток, – опустил голову солдат.

– Ты не серчай на девку, командир, – снова оказался рядом прежний старик. – Беда у нее. Да такая, что не приведи господь кому еще испытать такое. Оно, конечно, по все стране такая беда, но Настюшка, она же наша, коренная, мы ее все сызмальства знали. Жалеем. Ее семью танком задавили немцы. Они по осени картошку неубранную по полю искали на коленях. Там много оставалось. Свекла еще. А немцы перли к Сталинграду. И один танк напрямик поехал. Не по дороге, а специально, стервец, в поле свернул. Как есть, и отца и мать ее гусеницами… Хоронить было страшно. Как девка пережила, не знаю. А потом эти пришли. Итальянцы, что ли, или румынцы, черт их разберет. Но не немцы. Так они Настюшку и ее сестренку малолетнюю Веруньку изнасиловали. Затащили в клуб, прямо там и насильничали всю ночь. Уж сколько их было, не знаю. Пьяные все. Настюшку седую всю под утро на снегу бабы подобрали. А Верунька не выжила. Говорят бабы, что у нее внутреннее кровотечение было. Изошла вся кровью. Как такое простить, как жить-то теперь ей. Не знаю…

Алексей смотрел на сбившихся в кучу пленных румын. Вояки. Трусливые собаки, вот вы кто. Вы смелые, когда вас много, когда перед вами гражданское беззащитное население. А когда перед вами армия, вы разбегаетесь, как куры по двору. Убийцы, насильники, грабители. Как вам простить все, что вы творили на нашей земле, с нашими людьми! Можно ли вообще это простить? Алексей вдруг отдернул руку, почувствовав, как она потянулась расстегивать кобуру пистолета на ремне.

– Вот что, отец, – чужим голосом, едва справляясь со злостью, сильно волнуясь, заговорил Соколов. – Ты тут старший в селе остался. Тебя народ слушает…

Глава 4

Омаев прибежал в одном комбинезоне, в сдвинутом на затылок танкистском шлеме. То и дело вытирая рукавом испачканную в смазке щеку, он торопливо заговорил со своим характерным чеченским акцентом:

– Все готово, товарищ лейтенант! Сделали. Три бронетранспортера на ходу, баки залили, по две канистры в запас бензина.

– А грузовики?

– Вообще-то исправных четыре. Нашлись две женщины, которые умеют машины водить. До войны в колхозе учились по комсомольскому набору, работали на тракторах и на «полуторках».

– Хорошо, Руслан, скажи, пусть подгоняют две машины к сельсовету, и пришли мне Заболотного. И смотри, чтобы там не пришло кому-то в голову сжечь или подорвать исправные грузовики. Фашисты, может, сюда и не придут, а если и придут, то невелика им будет помощь от двух грузовиков. А вот селу поддержка в хозяйстве большая – целых две исправные машины!

– Товарищ лейтенант, – послышался голос за спиной. Соколов повернулся и увидел двух бойцов. У одного перевязана и зажата шиной рука, у второго было перевязано плечо. – Младший сержант Замятин и красноармеец Будилин прибыли по вашему приказанию.

– Вот что, ребята, – Алексей внимательно смотрел в лица раненых автоматчиков. – Сами понимаете, вам рейд не выдержать. Оставлять вас здесь не хочется. Появятся немцы или румыны – и вам крышка, и местному населению может не поздоровиться за то, что вас укрывали. Поэтому вам задание, с которым вы справитесь, уверен в этом. Пленных румын свяжут покрепче, чтобы бежать не надумали или на вас не напали. Затолкают их в кузова двух машин. Вы в качестве сопровождающих в кабине. Главное не пленные, а документы, которые будут с вами. Передадите в штаб корпуса. Это личные документы солдат и офицеров, в которых номера частей первого румынского корпуса на этом направлении. Несколько приказов по дислокации и хозяйственному обеспечению. Это важные бумаги!

– Нас что же, женщины повезут? – хмуро осведомился Замятин.

– Это не просто женщины, товарищ младший сержант, – усмехнулся Соколов. – Это комсомолки, которые поднимали село, сели на машины и трактора еще до войны. Это наши сестры! Таких девушек много и на фронте: санитарки, связисты, снайперы. Даже летчицы! Это наши советские девушки, которые тоже хотят и могут бороться с врагом и помогать армии. Это наши боевые товарищи, а не женщины, как вы их назвали.

Звук моторов доносился не со стороны Зеленодольного. Сайдаков сдвинул шлемофон и прислушался. Точно, в морозном зимнем воздухе отчетливо слышался натужный звук сильного мотора и жужжание второго. Кажется, легкового автомобиля. За полтора года войны лейтенант научился распознавать по звуку моторы своей и чужой техники, различать выстрелы орудий и стрелкового оружия. Война быстро учит таким вещам.

Танк старшего сержанта Яковлева стоял в десяти метрах справа, в густом молодом осиннике. Общаться в этих условиях по радио нельзя. Это не фронтовой бой, это разведывательный рейд. И поэтому оба командира общались на пределе прямой видимости условными жестами, кодами, специально созданными для танковых войск. Отдельные команды отдавались флажками, электрическим фонарем, переносной лампой, фарами, задним фонарем или просто рукой, в зависимости от обстоятельств.

Сайдаков приложил к глазам бинокль, пытаясь в метельной мгле разглядеть, кто едет в сторону Зеленодольного. И кому это приспичило в такое время суток мотаться по дорогам в прифронтовой полосе, зная, что на этом участке прорван фронт и Красная Армия активно развивает наступление? Э, нет, понял лейтенант, они не в поселок едут, а куда-то южнее. Точно, колесно-гусеничный бронетранспортер и легковая машина. «Научила вас наша зима», – подумал Сайдаков, разглядев, что на колеса легковушки были надеты цепи. Кто-то важный едет, тот, кому подавай комфортабельный «мерседес», кто не будет жаться к ледяному борту «ханомага» вместе с солдатами охраны. «А черт, рискнем, – решил лейтенант. – Для того нас сюда и послали!»

Лейтенант поднял правую руку с белым флажком. Это означало на языке знаков «Внимание. Делай, как я». Наконец, Яковлев с башни второго танка ответил таким же жестом, что следовало понимать, что он понял приказ. Заворчали двигатели. Сайдаков прижал к горлу ларингофоны и скомандовал своему механику-водителю:

– Жми вдоль леса, выжимай все. Там развилка через четыреста метров, и машины могут свернуть. Если шоссе чистое, то нам за легковушкой не угнаться. А пассажиры нужны живыми.

– Осколочно-фугасным, – подал заряжающему команду наводчик, вращая одновременно рукоятки поворота башни и наклона ствола.

Танки неслись по целине наперерез вражеским машинам. «Восьмерка» Сайдакова впереди, «пятерка» Яковлева правее и чуть сзади. Никаких приказов больше не нужно, опытный командир танка прекрасно понимал свою задачу в рамках общей задачи их танковой группы. Приказ «Делай, как я» означал атаковать вместе с лейтенантом, но не раньше. Первый выстрел был за «восьмеркой», решение принимал командир взвода. А то, что людей из «мерседеса» надо брать живыми, ясно было и ребенку.

Офицер из легковушки увидел неизвестные танки первым. Сайдаков хорошо видел в бинокль, как из окна машины высунулась рука в черной перчатке и стала махать, указывая влево. И над бортом бронетранспортера сразу появились каски, головы солдат закрутились, глядя по сторонам. Вот возле пулемета появилась человеческая фигура, ствол на турели развернулся влево.

– Прикончи его, – зло рыкнул лейтенант по ТПУ.

«Восьмерка» остановилась, повинуясь приказу наводчика. Танк коротко клюнул стволом вниз и замер, еле заметно качнувшись на амортизаторах. Короткий доворот башни и звонкий выстрел пушки. Белая пелена поземки осветилась вспышкой, и почти мгновенно на дороге вспух кроваво-красный шар взрыва. Снаряд угодил в переднюю часть бронетранспортера, разворотив кабину и моторный отсек. «Ханомаг» проехал по инерции еще несколько метров, полыхая огнем разбитого двигателя, а потом уткнулся передними колесами в сугроб на обочине. Несколько фигур стали выползать из подбитой машины, наружу валились темные шинели, кто-то горел, его начали тушить. Но тут пулеметные очереди с «пятерки» стали косить фашистов. Несколько человек бросились в укрытие за бортом бронетранспортера, но не успели. Белый снег покрылся трупами, освещаемыми рвущимся из двигателя бронетранспортера пламенем.

«Восьмерка» лихо летела по заснеженному полю, оставляя за собой белый вихрь. Вражеский автомобиль вилял, объезжая воронки, снежные заносы. Через несколько минут стало понятно, что «мерседесу» не уйти. А когда машина вильнула и зарылась колесом в глубокий снег, из нее стали выскакивать люди и размахивать высоко поднятыми руками. Сайдаков разглядел мягкие румынские офицерские фуражки на головах.

– Автомат! Викуленко, за мной! – приказал лейтенант и стал отстегивать кабель ТПУ от шлемофона.

«Пятерка» остановилась чуть дальше, и с брони сразу спрыгнул старший сержант Яковлев в сопровождении радиста-пулеметчика. Четверо танкистов подошли к румынам. Водитель стонал, зажимая разбитое лицо, видимо, ударился о стекло, когда врезался в сугроб. Высокий старший офицер в шинели с меховым воротником заискивающе смотрел на русских и тараторил на своем языке: «Ne predăm. Nu avem rezistență. Nu trage. Suntem prizonieri»[6]. Молодой офицер трясущимися руками пытался расстегнуть кобуру с пистолетом. Наверное, он хотел двумя пальцами вытащить и бросить русским под ноги пистолет, но Яковлев не стал рисковать и резко ударил румына прикладом автомата в голову. Тот рухнул, зажимая руками голову. Между пальцами у него потекла кровь.

– Викуленко, проверь машину, – приказал Сайдаков, продолжая держать румын под дулом ППШ и бросив взгляд вдаль, где, как ему показалось, мелькнул свет фар нескольких машин. Или танков. – Яковлев, обыщи длинного.

– О-па, товарищ лейтенант, – вылез из легковушки танкист и потряс толстым коричневым портфелем из отличной дорогой кожи с пряжками. – Кажись, у нас улов!

– Хорошо, – кивнул Сайдаков и снова бросил взгляд на юг. – Викуленко, портфель в танк, свяжи длинного и привяжи к скобе за башней. Останешься с ним. Мы идем первыми, Яковлев, прикроешь сзади. Посматривай назад, кажется, здесь скоро будут гости.

Румыны, кажется, тоже поняли, что русские торопятся, и их беспокоит свет фар вдалеке. Высокий офицер снова что-то залопотал по-своему, но танкисты толкнули его на гусеницу, и ловко связали ему за спиной руки. Сайдаков повел стволом и двумя короткими очередями расстрелял молодого офицера и водителя легковушки.

– Все, сматываемся! Бегом, славяне!

Две «тридцатьчетверки» ворвались в Зеленодольное, когда Соколов уже готов был отправиться навстречу Сайдакову на помощь. Он слышал стрельбу на дороге за лесом и беспокоился, что его взводный нарвался на большие силы фашистов. Закоченевшего румынского майора сняли с брони, развязали, но стоять он не мог и все время падал на подкашивающихся ногах. Отчасти из-за холода – не было у румын, как и у немцев, настоящего теплого зимнего обмундирования. Не были они готовы к такой затяжной войне, не знали русских зим. А еще на румынского офицера очень подействовала расправа над вторым офицером и водителем. Он, видимо, прекрасно понимал, что русским нельзя было оставлять на дороге живых свидетелей нападения танков, а забрать с собой всех пленных они не могли. Законы войны суровы.

– Отлично, Паша, – тихо проговорил Соколов, рассматривая документы за столом в здании сельсовета. – Вовремя нам этот майор попался, а то я хотел было идти на север. А там, судя по всему, до реки Березовой и до Ильинки вообще никого нет. Голые степи и сожженные села. Укрепления только за рекой. А в Иваново располагается штаб первого румынского корпуса. Ты понял, Паша? Всего тридцать километров!

– Шестью танками? – глаза Сайдакова загорелись боевым азартом. – На шоссе Морозовск – Белая Калитва могут быть войсковые колонны.

– И в штабе корпуса, я думаю, найдутся документы, подтверждающие наличие сил, планы переброски войск и схемы и структуру обороны. Майора в грузовик – и к нашим, вместе с остальными пленными. Двое раненых ребят Заболотного их отконвоируют, а мы сажаем автоматчиков в три немецких бронетранспортера – и айда в Иваново. Теперь нам шуметь можно и даже нужно!

«Ким, сынок!

Пишу тебе утром, после вчерашнего страшного боя. Немецкая танковая группа пыталась прорваться к Сталинграду на помощь окруженному немецкому фельдмаршалу Паулюсу. Этого допустить было никак нельзя. И наши артиллеристы, зарывшись в землю, встали насмерть перед вражескими танками. Меня пустили на командный пункт дивизии, и я видел все.

Танков было много, очень много. Сначала на наши позиции обрушились немецкие бомбы. В воздухе была схватка истребителей. Многие самолеты наши соколы отогнали, но все же артиллеристам на позициях досталось крепко. Танки шли и шли. Стреляли орудия с закрытых позиций, били пушки, поставленные на прямую наводку прямо между траншеями пехоты. Горели танки, горела земля, мне кажется, что горел даже снег! Плавились стволы, в разорванных гимнастерках герои бросались на танки с гранатами и погибали вместе с объятой пламенем вражеской машиной.

Я помню, как командир дивизии тряс меня за грудки и требовал, чтобы я писал, чтобы я написал, как все это было, как гибли батареи и полки, но никто, слышишь, сынок, никто не отошел назад. Мы не думали, что кто-то выжил, но когда утром наши танки нанесли контрудар и уничтожили прорвавшихся фашистов, то из земли стали подниматься почерневшие, обожженные солдаты. Те, кто не отошел, горел, выжил, и не отошел. Это была победа, понимаешь, сын! Победа не человека над человеком, не человека перед машинами. Это была победа величия духа над варварской хищной кровожадностью.