Сталинградский калибр

Задыхаясь от ненависти, от переполнявших эмоций, Соколов тыкал в сторону пленного немца стволом своего пистолета и пытался выразить словами все, что рвалось из глубин души. Но пленный, переживший ужас последнего боя, когда советское танковое подразделение в пыль раскатало итальянскую оборону, не понимая русского языка, но очень хорошо чувствуя эмоции молодого танкиста, решил, что его сейчас просто пристрелят. Наверное, перед его глазами уже мелькнуло видение вспышки выстрела прямо в лицо, посмертные ощущения, когда его поволокут за ноги на улицу и голова будет биться о ступни, оставляя кровавый след на старых половых досках.

– Nein, Nein, Herr Offizier! – закричал немец в исступлении, хватая за плечо Краснощекова и будто прикрываясь им от разъяренного советского командира. – Ich werde reden! Ich sage alles! Nicht schießen[4]!

Через полчаса в Новоалексеевский приехал командир батальона Топилин. С одобрением майор смотрел, как готовятся окопы для двух взводов «тридцатьчетверок» на танкоопасных направлениях. Для пехоты рылись окопы полного профиля. С восточной стороны восстанавливались окопы и ДЗОТы, разрушенные во время атаки. Рота готовилась занимать круговую оборону.

Выслушав доклад Соколова о потерях, комбат повернулся к бойцу с рацией за плечами и приказал:

– Пусть отправят сюда санитарную машину за ранеными, и ремонтники пусть привезут все, что ротный скажет.

– Я помещение занял, в котором у итальянцев штаб был, – сказал Соколов. – Что-то они успели вывезти, но большей частью мы подавили их в чистом поле. Я послал бойцов собрать документы, которые найдут. И в доме у них шифровальное отделение располагалось. Мы в мешок собрали все до клочка бумажки.

– Молодец, соображаешь, – улыбнулся комбат. – Вот что значит не первый год на войне! Оборону занимаешь правильно. Одобряю. Помочь тебе пока ничем не могу, даже мин нет. Отстали тылы. Используй, Алексей, все, что есть под рукой. Сможешь, снимай мины с минных полей с восточной стороны поселка. Боеприпасов подбросим. Хорошенько замаскируй взвод подвижного резерва. Немцы могут бросить сюда авиацию. Все-таки понимают, что здесь был штаб итальянской дивизии. Хотя весь итальянский фронт сейчас бежит, только пятки сверкают. Вояки, мать вашу! Пленные есть?

– Есть. Пятьдесят четыре солдата и три младших офицера. Все счастливы, что живы остались. Я под конвоем отправил их к вам в штаб батальона, часа через три добредут по дороге. Есть еще три немца. Один из них майор.

– Ух, ты! – оживился Топилин. – Майор, говоришь? Чего его сюда занесло? Допросил? Ты же вроде с немецким языком дружишь.

– Он приезжал сюда с инспекцией. С ним два младших чина. Штабной, перетрусил во время боя. Его еле достали из стога сена, чуть рукава не оторвали. Мало что знает, он больше по материально-финансовой части. Но когда жить захотел, то лопотал вполне уверенно, что готовится немецкое наступление с целью деблокирования шестой армии в Сталинграде. Слышал о какой-то операции «Винтергевиттер», но что это, точно не знает. К оперативному отделению штаба армии он отношения не имеет.

– «Винтергевиттер»? – задумчиво повторил майор. – Кривит душонкой этот твой немчура. Финансист, тыловик больше других может знать о планирующихся операциях. Каждая операция предполагает затраты, использование материальных ресурсов. А это все учеты. У немцев с этим строго. Не может такого быть, что не знает.

– Говорит, что с южного направления удар готовится. Доложить надо в корпус, у них связь с армией есть, со штабом фронта. Вдруг там не знают.

– С юга? Точно? – Топилин удивленно посмотрел на лейтенанта. – У нас сведения были о подготовке удара с запада. Мы и в прорыв вошли, чтобы разведать силы и средства предполагающейся немецкой операции. А тут получается, что впереди и нет никаких больших сил? Ну-ка, ну-ка, давай сюда твоего немца. Заберу его с собой!

Декабрьский день короток. Под вечер завьюжило, замело по степи. Соколов обходил позиции своей сводной группы вместе с командиром роты автоматчиков и с удовольствием наблюдал, как черная земля на местах земляных работ покрывается белым покровом. Нет ничего лучше естественной маскировки. Укрывшись за сараями и натянув сверху брезент, при факелах и свете лампы от дизельного генератора ремонтировались два танка из второго и третьего взводов. К полуночи Алексей вместе с Гужовым закончил осмотр позиций и остался доволен.

В доме было тепло. Разбитое окно танкисты закрыли досками и брезентом. Логунов вопросительно посмотрел на командира, а когда Соколов согласно кивнул, быстро достал из вещмешка фляжку с водкой. Нехитрая солдатская сервировка из сухого пайка. Сегодня кухня не пришла, и рассчитывать на горячее питание можно будет только на следующий день. Вот только дадут ли фашисты такой шанс, неизвестно. Тушенка, разогретая на печи, банки с кашей, вскрытые ножом и поставленные на горячую печь. Хлеб, нарезанный крупными ломтями, сало, которое удалось купить у местного населения неделю назад, крупными кольцами нарезанный лук.

– Ну что, ребята! – Соколов поднял свою кружку. – Давайте сначала за хозяев этого дома! Где они сейчас, живы ли? Ведь строили дом, была семья, жили мирно и счастливо…

– А может, и не очень, может, муж пил и жену бил, – хмыкнул Бочкин, но, нарвавшись на строгий взгляд Логунова, сразу замолчал.

– Нет, Коля, – неожиданно вставил Бабенко. – Ты посмотри, какой тут раньше сад был. Сейчас, конечно, только пеньки и стволы обгорелые, но сад был хороший, зрелый. А сады не растут там, где нет любви и согласия. Растения вообще очень хорошо чувствуют, что у человека на душе. Растения и собаки.

– Вот ты, Семен, даешь, – засмеялся Логунов. – Городской житель, технический человек, а в какие тонкости углубился. Природные!

– Прав Семен Михайлович, – согласился Алексей. – И неважно, где жил человек, в каких местах вырос. Или в крупном городе, как Бабенко, или в горном ауле среди природы, как Руслан. Мне кажется, здесь все зависит, как душа у человека устроена.

– А как она, интересно, устроена у фашистов? – вдруг спросил Омаев. – Я знаю, что на земле сколько хороших людей, столько и плохих. Но чтобы целая страна была населена плохими людьми, я даже и представить себе не мог.

– Давайте сначала выпьем за хороших, – вздохнул Соколов, – за тех, кто жил в этом доме и, надеюсь, вернется и дальше будет жить! Чья крыша дала нам сегодня приют. А мы уйдем на запад продолжать бить этих самых плохих людей.

Выпили с удовольствием, кто с довольным видом вытер губы рукавом, кто шумно выдохнул. Потянулись закусывать, и сразу завязался неспешный разговор под хруст лука. Лица танкистов порозовели, взгляды стали мягче. Напряжение последнего боя отпускало. Поели, налили по второй, уже не торопясь опрокидывать в рот алкоголь. Теперь перед вторым тостом захотелось поговорить, порассуждать. Алексей ел, подхватывая кончиком финки мясо и посматривал на своих боевых товарищей. Какие они все разные. И по характеру, и по привычкам, и по прошлой довоенной жизни. А вот пришла нелегкая пора, и взялись все как один за оружие. Хорошие мужики: добрые, умелые, умные. И из Руслана Омаева вырастет хороший джигит, настоящий мужчина, который никогда не покривит душой и не обидит слабого. И Коля Бочкин станет хорошим рабочим или инженером после войны. И Логунов все же женится на его матери и станет хорошим мужем и добрым отчимом парню. А Бабенко вернется на восстановленный завод. Или станет сам вместе с другими его восстанавливать. И его опыт эксплуатации техники в боевых условиях поможет в его работе и дальше. А может, он вообще станет большим ученым в этой области, доктором наук, напишет много технических книг. Ведь напишет! Умный мужик Бабенко!

И снова в душе стала подниматься мрачная злость, заполнять душу, и очень трудно погасить в себе это. Если во время боя, то там проще, там у тебя в руках мощная бронетехника и ты крушишь врага со всей яростью. А в такие минуты затишья как бороться с собой? Трудно спокойно смотреть и понимать, что сделал враг с этими людьми, с целым народом. Даже не говоря о тех, кто уже погиб и кто еще погибнет. А вот те, кто останется жить, не останутся прежними. Даже добряк в быту Бабенко сегодня гнал танк и давил врагов. То-то Ванюшкина затошнило от вида танков после боя, в засохшей крови по самые башни. Что остается от человека, когда по нему проедет 40-тонная махина. Огнем и гусеницами мы их уничтожали и будем уничтожать. И эти картины: трупы врагов, их ненавистные лица и предсмертные крики мы будем помнить до конца жизни. И не будем раскаиваться, потому что мы защищали Родину, своих матерей, отцов и детей. Никто фашистов не звал, никто им не позволит безнаказанно убивать наших людей и жечь наши города. Мы им все припомним, за все ответят. И за Сталинград, и за Москву, и за Ленинград. За все сожженные и разрушенные города. Но самое главное – они ответят за то, что научили нас люто вас ненавидеть и научили вас убивать. Сколько еще поколений советских людей будут носить мучительно ноющие шрамы на своей душе после этой войны!

А Руслан не прав. Нет подлого и гадкого народа. Есть правители, которые умеют превратить целый народ в стаю шакалов и гнать их на другие народы рвать клыками, убивать и жечь. Народ не виноват. Виноваты те, кто у власти. Не сохранить бы нам ненависть именно к немецкому народу, а не к фашизму. Вот еще что важно! Как все не просто, ребята… И дожить бы еще до конца войны…

Глава 3

Выкрашенная белой краской «эмка» остановилась возле каменного дома с разрушенным разрывом снаряда углом. Другая сторона здания оказалась цела, только в ней не было ни одного целого окна. Проемы были завешены брезентом, шерстяными одеялами, а из трубы над крышей лениво курился дымок. Но идиллии в этой мирной картине возле штаба корпуса не было. То и дело подъезжали и отъезжали верховые и грузовые автомашины, мотоциклы. Даже верховые посыльные мелькали.

Соколов потопал ногами на ступенях, сбивая с сапог снег, и открыл дверь. Баданова он узнал сразу, даже со спины. Коренастый, широкий. И голос уверенный, чуть насмешливый. Алексей слышал от командиров, что когда приказ отдает сам командир корпуса, сразу возникает ощущение, что он выполним, что все получится. Ни намека на неуверенность, ни повода сомневаться, что приказ Баданова не продуман им до конца, не взвешены все «за» и «против». Потому и в корпусе был порядок. И не просто порядок, а порядок с какой-то лихостью. И воевали новые подразделения и части, сформированные за последние месяцы, тоже лихо и уверенно. Потому и прошел корпус за короткий период такое расстояние, круша тылы вражеских армий. Вера в командира – великое дело на войне. А в Баданова верили и его подчиненные, и командование. Поэтому столько времени и сил было потрачено на пополнение и подготовку корпуса, и задача, о которой знали немногие, была важной. Такой, которую поставили бы не перед каждым даже очень опытным командиром.

– Вот он, твой орел, – проговорил командир корпуса, разглядывая молодого танкиста, доложившего о прибытии. – Сразу видно, что орел, хоть и Соколов. Ну, ничего, соколы стремительнее, и из их когтей тоже вырваться непросто. А нам сейчас не кружить и добычу высматривать надо, а бить наверняка, точно и сразу уходить. Понял намек, ротный?

– Понял, что мне ждать приказа идти в бой! – уверенно заявил Алексей, зная, что Баданову нравится, когда подчиненные не теряются.

Топилин, стоявший с другими командирами возле стола над картой, еле заметно одобрительно кивнул Соколову. Видимо, комбат был в курсе событий, а может, по его совету как раз и вызвали командира танковой роты Соколова. Сняв полушубок, Алексей затянул ремень, расправил под ним складки гимнастерки и подошел к столу.

– Есть одна идея, лейтенант, – повернувшись к Соколову, сказал командир корпуса. – И поручить ее реализацию мы решили тебе. Комбат сказал, что ты воюешь с июня сорок первого. Что ты просто специалист по рейдам и танковым засадам.

Соколов вдруг подумал, что два года назад, еще в танковой школе, он бы, слушая такие похвалы, покраснел от смущения и удовольствия. А сейчас он просто выслушал мнение командования о себе. Здесь, на фронте, никто не бросается словами и похвалами. Это просто оценка командиром твоих заслуг, твоего умения. И дело сейчас не в том, что тебя хвалят и за что-то хвалят. Ясно, что следом за оценкой последует приказ. Ты выполнишь то, что, по мнению командования, умеешь делать лучше других. А значит, задача будет выполнена и потери будут минимальными. Вот и все, что кроется за словами генерала Баданова.

– Ситуация такова, товарищи, – заговорил Баданов, подойдя к карте и обращаясь ко всем приглашенным на совещание командирам. – В течение шестнадцатого и семнадцатого декабря фронт на реке Чире был прорван нашими частями и соединениями. Из числа дивизий восьмой итальянской армии, находящихся в полосе наступления нашего корпуса, серьезного сопротивления никто не оказал. Враг был разгромлен и бежал. За восемь дней общего наступления фронта наши войска продвинулись местами на расстояние до двухсот километров. И что мы имеем на данный момент, Алексей Семенович?

Полковник Бурдейный, который до этого стоял, склонившись над картой и потирая в задумчивости скулу, выпрямился и одернул гимнастерку.

– Как я и докладывал третьего дня, по данным оперативного управления нашего штаба, по разведданным и сведениям, полученным от пленных, по степени оказания сопротивления вывод напрашивается прежний: никаких немецких группировок, нацеленных на деблокирование шестой немецкой армии, на этом участке фронта нет.

– Так, начальник штаба своего мнения не изменил, – кивнул Баданов своей крупной головой. – Еще какие мнения?

Командиры один за другим стали высказываться. Кто-то засомневался, что по рокаде Ростов-на-Дону – Воронеж можно перебросить войска для наступления на этом участке. Другие стали возражать, что таким образом серьезное контрнаступление не организуешь. Большое количество войск сразу перевозить нельзя, может засечь авиация, есть и другие способы наблюдения. Войска должны занять исходные позиции. «С колес» не наступают – командирам нужно указать ориентиры, подготовить артиллерию или авиацию для предварительного удара по противнику. Составление карт стрельбы тоже требует времени, если батарея или целые дивизионы собираются стрелять с закрытых позиций. А мы уже больше недели наступаем, и картина на фронте меняется каждый день.

– «Винтергевиттер», – подал голос майор Топилин.

– Вот! – Баданов поднял вверх указательный палец. – «Винтергевиттер» – «зимняя буря», «зимняя гроза», так переводится, Соколов? Твой пленный говорил, что слышал об этом в штабе. А когда придумываются такие названия, то они касаются не генеральского выезда на охоту с денщиками, егерями и ручными оленями. А раз есть название, есть и соединения, части, назначенные для участия в этой операции. И они где-то находятся. Мы отошли от Чира почти на двести километров. Это большое расстояние для места расположения и построения атакующих колонн. Но все же лучше нам перестраховаться. Нам нужна разведка боем, Соколов. Нам нужен рейд небольшой группы танков. Нам нужна информация!

– Василий Михайлович, мы и так уже действуем в отрыве от основных сил фронта, – напомнил Бурдейный.

– Значит, у нас лучшее положение, – отрезал командир корпуса. – Лучше, чем у других. Мы дальше заглянули в немецкие тылы! Твоя задача, Соколов, под прикрытием удара дивизиона «Катюш» прорваться через оборону противника, углубиться в его тылы на расстояние не менее пятидесяти километров и выйти в бассейн реки Быстрая. Если вражеских войск на восточном берегу Быстрой нет, значит, группировки, нацеленной на прорыв к Паулюсу, тоже нет. Учти, лейтенант, что, основываясь на привезенных тобой данных, штаб корпуса будет планировать дальнейшие боевые действия. Прорваться, добыть и вернуться! Вот и все, что от тебя требуется. Как собираешься действовать, Соколов?

– Для такого рейда использовать всю роту нецелесообразно, – сразу же заявил Алексей, разглядывая карту. – Маневренность и скорость ударов могут обеспечить взвод танков с десантом автоматчиков. Зима, бойцы быстро окоченеют на броне. Нужно хотя бы три полугусеничных ЗИСа.

– С их скоростью? – Баданов с сомнением покачал головой. – Да и отстали наши автоколонны с горючим и боеприпасами. Нет, командир, рассчитывать можно только на себя.

– Может, привязаться автоматчикам? – предложил помпотех. – Мы за час наварим на танках дополнительные скобы, изготовим в мастерских «карабины» по типу альпинистских для быстрого соединения «обвязки» каждого десантника с танком.

– Нет, – покачал головой Соколов. – Кого-то могут ранить, кого-то контузит, и они останутся висеть на башне. «Карабин» заест, или он сломается, и автоматчик не сможет покинуть машину. Лучше сделать «волокуши». Просто и быстро.

– Волокуши? – удивленно переспросил Баданов.

– Да, – подтвердил Соколов, – мы еще в сорок первом зимой их использовали для вывоза раненных, когда, кроме как на танках, больше нечем было. Просто лист железа, края загнуть вверх, спереди побольше, сзади поменьше. Главное, чтобы лапника елового или соломы можно набросать и брезентом накрыть. Чтобы на металле автоматчикам не лежать.

– Это действительно проще, – согласился один из командиров. – И мы такие «волокуши» применяли. Но эта конструкция хороша для одной атаки, чтобы сохранить высокую скорость. А при непосредственном сближении с передовой противника пехота соскакивает с «волокуш» и атакует уже пешим порядком. Вы думаете, товарищ лейтенант, что сможете таскать их несколько дней по тылам за танками? Да у вас автоматчики отравятся выхлопными газами дизельных моторов быстрее, чем вы войдете в соприкосновение с противником.

– При достаточной длине тросов, – возразил Соколов, – да еще если бойцы станут прикрывать рты воротниками полушубков, ничего страшного не успеет произойти. Но я и не намерен несколько дней возить за танками такие хвосты. День, максимум два. После первого же боя постараюсь обзавестись немецким транспортом. Или трехосными пятитонниками, или колесно-гусеничными бронетранспортерами для автоматчиков. Пехота их называет «ханомагами». Проходимость не лучше, чем у наших, но хоть скорость держат.

– Хорошо, прислушаемся к мнению разведчика, – завершил споры Баданов. – Майор Топилин, примите оборону Новоалексеевского. Вам придадут дивизион реактивных минометов и гаубичную батарею. Полковник Бурдейный, на вас взаимодействие с другими частями и подразделениями корпуса. Согласуйте условные знаки и таблицу кодов для возвращения танковой разведгруппы. Соколов должен быть уверен, что его не обстреляют свои. На любом участке нашей обороны, куда бы он ни вышел при возвращении. Вопросы?

«Здравствуй, Ким, сынок!

Я писал тебе, сын, о том, как геройски сражаются наши солдаты. Ты знаешь, ты пересказываешь мои письма своим одноклассникам и друзьям по двору. Но я хочу, чтобы ты знал еще и то, в каком страхе находятся в Сталинграде фашисты. Хочу, чтобы ты знал, в какой они панике, как каждый готов биться головой о стену, жалея, что пошел воевать в нашу страну. Как они боятся заслуженной кары, возмездия за все зло, которое они совершили на нашей земле. Читай, Ким, и перескажи своим друзьям.

Эти записи, которые я с товарищами обнаружил в дневнике убитого во время недавнего боя фашистского офицера Гуго Веймара. Вот что он пишет про Сталинград и бои, которые ему пришлось видеть и почувствовать на своей поганой шкуре: «Этот город – какая-то мясорубка, в которой перемалываются наши части». А еще мы захватили немецкую почту. Там было много неотправленных писем немецких солдат и офицеров. И вот что они писали. Рядовой Герхард Шульц из 194-го пехотного полка 71-й дивизии: «Какой-то ужас. Это может свести с ума».

Да, сынок, Сталинградский котел, который мы устроили для фашистов, – это не только сражения, потери и победы, это еще и вихрь эмоций, поиск смысла жизни и смерти.

Что писали немецкие солдаты в своих письмах, которые так и не дошли домой? Это отчаянные строки о любви, о жизни и смерти. И даже о боге! Понимаешь, Ким, они вспомнили о боге, совершив злодеяния, ничего не имеющие с человеколюбием и христианской верой. Вот слова из этих писем: «Иногда я молюсь, иногда думаю о своей судьбе. При этом все представляется мне бессмысленным и бесцельным. Когда и как придет избавление? И что это будет: смерть от бомбы или гранаты? Или болезнь? К тому же мучительные мысли о доме, тоска по родине стали уже болезнью. Как может все это вынести человек? Или все эти страдания – наказание Божие?»

Но хватит о фашистах! Вот тебе строки о подвигах наших солдат, тех, кто не жалеет своей жизни ради приближения победы!

«Трое суток шли бои за высоту. Трое суток не отходил от пулемета боец Абдула Раджабоба. Герой отражал атаки фашистов, устилая их телами степь. Враг не унимался, подбрасывал все новые и новые силы. Для Раджабобы это была мишень. Фрицы падали, как скошенные. В схватках за высоту Раджабоба уничтожил около 200 фашистских солдат и офицеров.

А коммунист Кривелев вступил в бой с девятью немецкими танками, три подбил из своего ПТР. Остальные обратились в бегство. В этом же бою его товарищ Погребнюк, тоже коммунист, уничтожил из своей винтовки 18 немцев. Он стрелял до тех пор, пока вражеская пуля не сразила героя»[5].

– Младший лейтенант Букин принимает командование ротой. – Соколов говорил быстро и четко. Командиры взводов смотрели напряженно. Каждый чувствовал, что их командира вызывали в штаб корпуса не случайно.

– Есть принять командование, – отозвался со своего места Леня Букин.

– Второму взводу готовность к выходу в рейд три часа. Сайдаков, через час доложишь, что нужно, чего не хватает. Горючее в основные и запасные баки под завязку. Двойной комплект боеприпасов, сухой паек на пять суток. Каждому запасной чистый комплект нижнего белья и портянок. Слышал, старшина?

Подготовка закрутилась, завертелась. Без лишней суеты. Каждый знал, что делать, что проверять, что готовить. Соколов выбрал взвод Сайдакова не только потому, что Павел был самым опытным из командиров в роте. В его взводе танки были в лучшем состоянии. Да и, оставляя роту, Соколов знал, что комбат примет оборону поселка, подразделение не останется без внимания. Хотя Леня Букин и сам бы справился. Увидев пробегавшего мимо замполита, Алексей окликнул его.

– Михаил! Слушай, получен приказ. Я со вторым взводом ухожу в рейд. За себя оставляю Букина, а комбат подбросит еще сил в поселок, включая и артиллерию. Я хочу попросить тебя, собери комсомольский и партийный актив, проведи собрание.

– Боевой настрой и так на высоте! – удивился замполит. – Последний бой тому показатель. Ребята дрались как львы. Тебя что-то беспокоит, командир?

– Понимаешь, Миша, мне кажется, что нужно нашим солдатам объяснить, что немцы и фашисты – это не одно и то же. Да, враги, да, мы их должны и будем истреблять, но мне не хотелось бы, чтобы кто-то вынес из этих боев ненависть ко всему немецкому. А еще ведь есть румыны, итальянцы, которых мы громили эти дни! Они ведь фактически пригнаны сюда на убой своими правителями, они не разделяют нацистских идей. Поэтому они и бросали с такой легкостью позиции, бежали, сдавались в плен. Не хотят они воевать. Мы, Миша, с фашизмом боремся, а не с немецким, румынским и итальянским народом.

– Вот как? – хмуро посмотрел на ротного командира Краснощеков. – А я думал, ты только командовать умеешь, приказывать «вперед», стрелять. А ты вон о каких вещах задумался. Правильные слова говоришь, Алексей, нужные слова. Да, я проведу собрание, мы поговорим с ребятами о таких вещах. Каждый красноармеец обязан ненавидеть фашиста, но не немца, среди которых тоже есть обманутые, есть рабочие.

– Есть, – кивнул Соколов, вспомнив Мосток, вспомнив, как они спасали свою «семерку». Вспомнив немецких рабочих-подпольщиков, которые помогли советским военнопленным и, кажется, погибли.

Отпустив замполита, Алексей поспешил к кузнице, где готовились «волокуши». Гремело железо под кувалдами, от красноармейцев, работавших в одних телогрейках, валил пар. Здесь он столкнулся с командиром роты автоматчиков Гужовым. Старший лейтенант похлопал по плечу коренастого старшину с широко расставленными глазами, отчего у того взгляд казался каким-то удивленным.

– Вот тебе старший – командир взвода старшина Фома Заболотный, – сказал Гужов. – Парень боевой, командир знающий, опытный и хладнокровный. Второй год замкомвзвода ходит, ну а в последний месяц взводом у меня успешно командовал. Вернется, представление напишем на звание младшего лейтенанта. Бери, не пожалеешь. Воевать умеет, людей сбережет, да еще и дельным советом поможет. Из сверхсрочников, с сорокового года в армии.

Соколов пожал старшине руку и кивнул в сторону сложенных волокуш.

– Беритесь за тросы и крепите к танкам. Танкисты вам помогут. Солому настелите, накройте брезентом. Главное, уложите аккуратно НЗ, боезапас и свои вещмешки, чтобы мягче лежать было. Я вернусь через полчаса, договоримся о взаимодействии на марше и во время боя.

Метельную пелену в 15.30 разорвали залпы гаубичных батарей. Снаряды рвались на окраине разрушенного и сожженного еще осенью села. Здесь не было оборонительных укреплений, несколько рядов траншей и ходов сообщений осыпались, покосились бревенчатые накаты блиндажей. Основные силы румынской армии откатились дальше на запад, к Ростову-на-Дону. Возможно, растерявшееся командование и пыталось создать линию обороны перед наступавшими частями Красной Армии. Но построить ее в полной мере за короткий срок не удастся. Только отходить за естественные рубежи или на созданную ранее линию обороны.

Соколов сидел в люке своего командирского танка и слушал эфир. Даже в шлемофоне были слышны оглушающие залпы батарей. Но лейтенант думал сейчас о своем маршруте, который выбрал сам, опираясь на сведения авиационной разведки, и который одобрило командование. Сплошной линии обороны у румын здесь нет. Разрозненные части цепляются за населенные пункты, за старые укрепления многомесячной давности, когда тут шли бои и отступали советские войска. Но за пару дней восстановить укрепления, организовать эшелонированную оборону невозможно. Даже устроить минные поля, тем более зимой, очень сложно. Да еще с противником «на плечах».

Алексей посмотрел вниз, в люк танка. Наводчик Логунов спокойно сидел, откинувшись спиной на броню возле прицела, и пожевывал спичку. А Коля Бочкин, как обычно, немного нервничал перед боем. Опять теребит ветошь, то и дело протирает бока снарядов в укладке. Нечем парню себя занять в минуту напряженного ожидания, не умеет отвлекаться. А вот Бабенко, как всегда, думает не столько о бое и предстоящих опасностях, сколько о том, как ровно работает двигатель, смотрит на стрелку амперметра, как идет зарядка аккумуляторов, нормальное ли давление масла.

Да, спокойно на душе, когда знаешь каждого, когда прошел с ними огонь и воду. Когда экипаж понимает друг друга и своего командира почти без слов. Лейтенант не удержался от улыбки, но тут же боковым зрением увидел, как жестикулирует Сайдаков, сидя в люке своего танка. Взводный показывал рукой в сторону Барталамеевки. Так и есть, огневой вал уходил дальше на юго-запад. Батареи переносили огонь, освобождая для танковой группы коридор прорыва. Значит, вот-вот прозвучит в эфире приказ.

– Внимание, я «Семерка»! Всем приготовиться, – передал Соколов в эфир, переключившись с ТПУ на радиосвязь.

Минуты стали тянуться еще медленнее, даже метель, казалось, превратилась в белый тягучий кисель. Зимние сумерки поглощали окружающий мир, оставляя на белесом фоне только неясные очертания кустов, деревьев и застывших белых танков. Автоматчики лежали, покуривая и бросая взгляды на командира в люке танка. Не поднимет ли руку, давая знак, что приказ получен.

Черный дым поднимался от разрывов в серое небо и постепенно терялся там, растворялся. К ночи мороз крепчал, начинало пощипывать щеки и нос. «Ничего, – подумал лейтенант о пехотинцах на «волокушах». – Не успеют продрогнуть. Будет возможность – сбавим скорость, и ребята поочередно пробегутся, согреются». Соколов вспомнил, как просился с ним в этот рейд корреспондент. Глаза у Ванюшкина горели так, будто готовы были испепелить врага. Пришлось строго отказать. С его хромотой в такой операции пропадешь. Тут бегать надо, быстро и много. Во взводе Заболотного все мужики молодые, крепкие. Никого нет старше 35 лет, многие до войны серьезно спортом занимались. Подразделения автоматчиков в стрелковых частях не просто солдаты, у которых вместо винтовок в руках ППШ. Винтовки хороши в обороне. Если умеешь управляться с «мосинкой», то у тебя что ни выстрел, то попадание, причем на расстоянии больше 200 метров. И расход патронов низкий, и урон атакующему врагу большой. А с ППШ в окопах отстреливаться – дело безнадежное. Скорострельность такая, что зевнуть не успеешь, а барабан пустой. И все в небо или в снег. Автоматами вооружают те подразделения, которым огневая мощь нужна в короткий период в конкретном месте. При штурмах, боях в зданиях или оборонительных сооружениях. Автоматчики – штурмовые подразделения, там выносливость и сила нужна.

– Командир! – раздался по ТПУ голос Омаева. – Передает «Десятка». Нам «восемь-два-один»! Нам «восемь-два-один».

– Понял, Руслан. Всем вперед!

Повинуясь взмаху руки Соколова и командам командиров отделений, взвод автоматчиков попадал на «волокуши», сжимая в руках оружие. Танки взревели моторами и, выпуская клубы дыма, рванули вперед. Из-за грохота канонады не было слышно ни моторов, ни лязга гусениц. Только покачивались на белом фоне темные фигуры командиров в люках танковых башен. Танки шли по ровной целине, прикрываясь лесополосой. «Зверобой» шел головным. С такими силами, ожидая неизвестное, Соколов намерен был сам принимать решения. Не так велики его силы в этом рейде, чтобы перепоручать что-то своим командирам.

– Внимание, Семен Михалыч! – сказал Алексей, прижав пальцами к горлу ларингофоны. – Справа кусты, а за ними спуск в балку.

Все, в эфир пока лучше не выходить. Соколов сделал отмашку флажками следовавшим за ним танкам. Сейчас они спустятся в широкую долину речушки, и километров тридцать их вообще не будет видно и слышно. Эта долина, судя по топографической карте, выведет их к переправе. Хорошо, что ночь и там не будет вражеской техники. Тогда можно Зеленодольное обойти с севера, убедиться с помощью бинокля, есть там враг или нет, и действовать по обстоятельствам. Нужны дороги, нужно наблюдение за переброской войск. А поселки и деревни – дело десятое!

Неожиданно впереди и слева за балкой в небо полыхнуло огненное пламя. Зарево сникло, а потом стало гореть ровным большим огнем. И только чуть позже слух танкиста уловил звук хлопка. Так взрываются емкости с топливом. Соколов машинально глянул на наручные часы. Время 18.10, и в том направлении, где произошел взрыв, как раз находится, если сравнить азимут, село Зеленодольное. Но больше ни взрывов, ни стрельбы. Значит, это не бой? А что же? Остается думать только о том, что враг взрывает, уничтожает что-то, что, по его мнению, не должно достаться Красной Армии.

Танки остановились, не глуша двигателей. Соколов подал флажками знак «командиры ко мне» и, отключив кабель связи от шлемофона, выбрался из башни на моторный отсек. Через минуту на броню «Зверобоя» один за другим взобрались Сайдаков и Заболотный.

– Слышали? Зарево видите? – спросил Алексей, раскрывая планшет, где под прозрачной пленкой лежала свернутая карта. – Думаю, это как раз в Зеленодольном. Наших там быть не может, значит, это румыны или немцы.

– Чего там взрывать? – пожал плечами старшина. – Проходили мы осенью мимо Зеленодольного. Там уже тогда все было выжжено. С десяток домов на все село осталось. И жители все, как один, с вещами оттуда успели уйти. С нами шли, с возами и узлами.

– Поэтому гадать не будем, – сказал Алексей. – И на рожон лезть тоже не будем. Вот что, Садайков. Отправь одну машину вперед к переправе. Осторожно, на малых оборотах. Пусть посмотрит, как там обстановка, а заодно останется нашим головным дозором. Старшина, пошли с ним пяток человек на броне. А еще отправь к селу отделение с толковым сержантом. Пусть разведают, посмотрят на месте, что происходит, сколько там врагов. Вот здесь оврагами будет короче, но оврагами им сейчас не пройти. Замело их.

– А я их влево пошлю, – показал рукой Заболотный. – До лесополосы, а потом вдоль нее с подветренной стороны. Там снега должно быть меньше, может, и наст образовался. Рысью они до села минут за тридцать доберутся.

– Добро, старшина! Выполняйте.

Отсоединив тросы «волокуши», один из танков пополз вперед, объезжая «Зверобоя», а потом медленно стал удаляться вдоль склона балки. Через несколько минут он скрылся за поворотом, и звука мотора не стало слышно. Несколько автоматчиков, сливаясь маскхалатами с окружающим снегом, исчезли, перебравшись через склон. Соколов снова посмотрел на часы и присел на башню, сдвинув шлемофон с одного уха, чтобы вовремя услышать звуки боя, если он начнется.

Минуты шли, но никакого шума больше не раздавалось. Соколов понимал, что если он начнет от каждого шороха прятаться по балкам и лесам, то не проведет толком никакого разведывательного рейда и попусту потеряет время. Он и не собирался излишне осторожничать. Сейчас это была вынужденная мера, они отошли от передовой всего на несколько километров. Об их прорыве могли узнать итальянцы, «тридцатьчетверкам» на пути могли устроить засаду. Впереди вполне могли оказаться свои танкисты из другого соединения, которые сейчас проводят аналогичный рейд. И вполне можно было открыть в темноте огонь друг против друга. Но когда группа отдалится от передовой километров хотя бы на тридцать, тогда танки пойдут не останавливаясь, пуская под гусеницы вражескую технику и расстреливая все вокруг. Сейчас так действовать еще рано.

Через двадцать минут к «Зверобою» подбежал запыхавшийся автоматчик. Вытирая лоб тыльной стороной рукавицы, он позвал снизу: