Имя рек. 40 причин поспорить о главном

Жёлтая кофта, которая не выйдет из моды

Мода книжная или мода музыкальная у кон- сервативных, очень взрослых и строгих людей зачастую вызывает отторжение. Люди предпочитают ценности, «устоявшиеся во времени». В этом есть свой резон – их поведение не суетливо, не сулит ошибок и разочарований.

«Я не читаю этих… новых. Порнография одна. Лучше ещё раз Бунина перечитаю».

(Бунина можно при этом не перечитывать, главное – представить позицию, поставить себя над.)

«Мне мила группа “Воскресенье”, всё остальное – кривлянье, а вот это – обо мне, уже четверть века слушаю».

(И «Воскресение» тоже хорошо.)

А ещё надёжнее – идти дальше вглубь: Клавдия Шульженко, Муслим Магомаев, Майя Кристалинская. Они точно не подведут.

Александр Вертинский опять же – единственный исполнитель песен, который актуален уже, представьте себе, сто лет! Обычно певца хватает на одно-два десятилетие, потом его образ начинает размываться, осыпаться, таять. А пиратские диски Вертинского, первые записи которого датируются 1914 годом, можно легко найти на развалах mp3 (диск выше – Билан, диск ниже – Высоцкий), про него собирается снимать кино Дуня Смирнова, его перепевают Александр Скляр, Гребенщиков и Богушевская, его песни крутят радиостанции, только что вышел отличный альбом ремиксов на Вертинского.

Наконец, мои дети знают его гениальные шансонетки наизусть.

Приятно иметь дело с таким устоявшимся именем. Это не какая-то там «мода».

Дело, однако, в том, что Вертинский в своё время был именно что моден. Мало того, любить его песенки считалось признаком дурного вкуса.

В мемуарах поэта Владимира Пяста о Есенине встречается такой разговор: «Вы что, любите Вертинского?» – спрашивает Пяст Есенина, удивлённо и чуть разочарованно. – «Да, очень», – отвечает Сергей Александрович, улыбаясь: вот, мол, угораздило.

Впрочем, Есенин сам был модным, и, мало того, желал быть модным. Анатолий Мариенгоф, другой модный поэт, вспоминал, как Есенин завидовал славе Шаляпина: увидел однажды, как великий бас вышел из пролётки, все вокруг ахнули: «Это он! Это он!» – у Есенина дыхание остановилось: он тоже хотел быть таким же.

Есенин неистово желал подобной славы: и когда сначала ходил по светским салонам Петербурга в деревенской поддёвке, разыгрывая из себя крестьянского Леля, и когда переоделся в лаковые башмаки, цилиндр и стал заказывать вещи у лучшего портного Москвы.

Собственно, он получил, что желал. Когда Есенин вернулся в 1923 году из поездки по Европе и США – его выступления охраняла конная милиция: такие колоссальные толпы шли слушать поэта.

Маяковский тоже был модным. Более того, желал быть модным, то есть: услышанным, читаемым, признанным; сначала просто ходил для этого в жёлтой кофте, потом создал Левый фронт искусства, а затем вступил в самую жёсткую большевистскую литературную организацию – РАПП.

А как он был огорчён, когда в 1918 году проиграл звание «Короля поэтов» другому модному персонажу – поэту Игорю Северянину, напевавшему свои стихи на музыку из опереток той поры.

«Короли нынче не в моде!» – бросил Маяковский после конкурса. Если б выиграл сам – так не сказал бы.

Маяковский, конечно же, огромная величина – но кто теперь рискнёт упрекнуть Северянина в том, что студенты и курсистки любили его больше? Северянин тоже был огромный талант, даром, что его ругал Лев Толстой за пошлость. Льву Толстому можно – он был не просто титан, он при жизни стал самым читаемым и модным писателем не страны, а целого мира.

А какая мода была на молодого Горького, который потряс весь свет рассказами о босяках? Он два миллиона книг продал до 17-го года – и уже тогда раздражал своей шумной популярностью своих коллег по ремеслу.

Блажен не только тот, кто хранит традиционные ценности и ориентируется на них, но и тот, кто вовремя понимает: вот стихи и вот музыка, вот картины и вот рассказы, которые останутся надолго, которые станут классикой.

Для этого надо иметь привычку слушать и вслушиваться, читать и зачитываться – и ты будешь вознаграждён первым.

Пока все остальные говорят, что нет ничего лучше романсов Чайковского (к которому при жизни, кстати говоря, было модно относиться снисходительно), – вы уже поняли, с кем имеете дело, услышав первые романсы Свиридова (к которому в иных кругах и по сей день принято относиться скептически).

Пока люди твердят, что лучше Фета и Надсона не может быть ничего, – вы уже услышали молодого, наглого, отвратительно себя ведущего, к тому же беззубого Маяковского, и поставили себе галочку: «гений», – хотя вокруг вас все говорили: это просто мерзость, он просто хам, куда мы катимся!

Какое удовольствие первым разглядеть Высоцкого – о котором писались разносные статьи, как про образчика дурного, почти уголовного вкуса, – и вовсе не потому, что Советская власть желала «травить» барда, а просто потому, что она как раз была консервативна, и консервативные ценности хранила бережно. Иногда – слишком бережно.

Другой вопрос, что такие разнородные личности и творцы, как Вертинский, Маяковский, Есенин или Высоцкий, переживая периоды ошеломительной и ещё, слава богу, прижизненной моды на то, что они делали, – руководствовались, при всех своих жёлтых кофтах, цилиндрах, костюмах Пьеро, французских жёнах и прочих закидонах, – далеко не только желанием быть в фаворе, быть в моде.

Да, они хотели быть услышанными и неплохо владели навыками того, что сегодня назвали бы PR, или даже «самопиар», – но им, конечно же, было что сообщить.

Помимо очевидного (хоть и безусловно не сравнимого по масштабу в каждом отдельном случае) дара, эти люди обладали (и обладают, вне зависимости пребывания среди нас) другими важными чертами: чувством приобщённости к своей Родине и к своему языку.

Даже Василий Шукшин, которого крайне сложно рассматривать в этом контексте (от слова «мода» у него бы челюсть свело, как от лимона), – и тот, когда провалился в прокате его фильм «Печки-лавочки», сказал себе: «Вывернись наизнанку, но не кричи в пустом зале!» То есть: сделай так, чтоб люди говорили о тебе, помнили тебя, спешили на твоё кино, стояли в очередь за билетами. Может быть, есть резон делать что-то для вечности, на будущее, на потом – но Шукшин точно этим не собирался заниматься.

И снял «Калину красную». И вся страна, из уст в уста повторяла: Шукшин, Шукшин.

Хотите, не называйте это модой, а придумайте другое слово. Суть не изменится.

Суть сводится к одному: всем им было на что надеть цилиндр. Под жёлтой кофтой там была спрятана огромная душа.

Нынче, как и во все прежние времена, отдельные люди стремятся подвести глаза и выглядеть как Пьеро, но при этом «Ваши пальцы пахнут ладаном» у них всё равно не получается.

Другие готовы обрядиться в жёлтую кофту, но вообще не знают, что такое «Флейта-позвоночник».

Третьи рады примерить цилиндр и лаковые башмаки, но никогда не сочинят «Дорогая, сядем рядом…» или «Исповедь хулигана».

Иные могут жениться на актрисе, а «Коней привередливых» оседлать не смогут всё равно никогда.

Выворачиваются наизнанку – а «Калину красную» снять не в состоянии.

Жёлтую кофту не стоит надевать на пустое место. Снимаешь кофту – и ничего не останется.

Однако, если мы заранее пугаемся шума людского и моды, взрывного поведения и юной забубённости, предпочитая «проверенные ценности», – мы рискуем остаться в дураках, и при жизни Маяковского – Маяковского не узнать, и при жизни Вертинского – Вертинского не услышать, при жизни Шукшина – Шукшина не посмотреть.

А только ходить туда-сюда и повторять с насупленным видом – помните, как у Экзюпери? – «Я человек серьёзный, я человек серьёзный…».

Не стоит забывать, что самые большие глупости совершаются с очень серьёзным видом.

Больше доверчивости, больше легкомыслия, больше интереса к миру и открытости. Как у Пушкина. Как у Моцарта. Ещё, кстати, два модных персонажа.

Вы знаете, в своё время пришёл на землю один хороший человек, и принёс весть. И о нём стали говорить. Передавать слова его из уст в уста.

Но были и в те времена серьёзные и строгие люди, которые посчитали, что никому не нужен Новый завет, когда и так уже есть Ветхий.

И где теперь эти серьёзные люди?

Ах, какие ошибки случаются у серьёзных людей.

То ли позор, то ли служение

В творческих занятиях, на мой вкус, есть что-то неприличное.

Познакомился с кем-нибудь творческий человек, у него интересуются:

– А вы чем занимаетесь?

Он вдруг отвечает:

– А я писатель!

Кошмар какой-то: люди сразу попадают в тупик, ведь для приличия им надо поинтересоваться, а что именно он пишет, этот писатель, какие книги, про что. Обожаю этот вопрос «про что?» – какой, интересно, ответ предполагают люди услышать? «Про природу!» «Про себя!» Про что писал писатель Достоевский? Про идиотов и старух?

Писатель с неестественной и болезненной улыбкой называет свои книги, их, естественно, никто не читал, людям приходится, столь же неестественно и болезненно улыбаясь, пытаться вспомнить (а что вспоминать, если они книгу последний раз держали в руках двадцать лет назад), – короче, всем неудобно и хочется, чтоб это поскорей закончилось.

«Писатель» взят тут для примера, можно эту, с позволения сказать, профессию с лёгкостью заменить на другую: «А я, знаете ли, поэт!». «А я, если вы не в курсе, что странно, – художник!» «Как, а вы не знали? Я – кинорежиссёр». «А я – актёр!» «А я – критик!» (Последнее особенно смешно – можно с тем же успехом сказать: «А у меня язва желудка».)

«А я, наконец, музыкант».

Или даже так: «А я – известный музыкант».

Представляешься так, даже если ты более- менее известный, – и сразу понимаешь, какому количеству людей до тебя нет никакого дела. Большинству! Подавляющему большинству.

Музыкант? А где вас можно услышать?

Самое стыдное – тут же достать свой диск, причём не выпущенный на каком-то лейбле, а просто «болванку», – и эту «болванку», в липких пятнах, как будто на ней резали колбасу, музыкант, как болван, начинает всучивать ни в чём не повинному человеку.

А какие фильмы вы поставили, товарищ режиссёр?

Я поставил три «полных метра» и шесть короткометражек, в прокате они не были, но взяли в общей сложности шестнадцать призов на международных любительских конкурсах, да. И у меня снимались известные актёры… Коновальченко? Знаете? Он ещё играл адъютанта Хабенского? А Плохову? И Плохову не помните? Королеву эпизода? Она у меня в главной роли снималась в третьей картине.

Или, быть может, вы сами актёр, мой новый знакомый?

Да, я актёр, и довольно, знаете, успешный. Сейчас, только что, пробы были – впрочем, меня без проб готовы были взять… Режиссёр шепнул: «Ты Андрея Мерзликина переиграл, да, брат… Твоё время пришло!» Так что, главная роль, ну, одна из главных… Я, Пускепалис, Юлия Снегирь… У нас там будет с ней сцена, ой, не знаю, как и жене сказать… А до сих пор? До сих пор в моей карьере было несколько эпизодов, семь ролей в театре, спектакль «Веник, морж и совок», между прочим, прошёл три тысячи раз… Не видели?

Короче, одни проблемы с этими творческими профессиями. Лучше помалкивать о них.

Иное дело назвать какую-нибудь другую профессию: а я – фермер. А я – монтажник. А я – инструктор по дайвингу. Само собой, звучит: а я – нефтяник.

Но, по мне, не обязательно даже быть нефтяником, потому что если ты скажешь: «а я – слесарь», это звучит всё-таки весомей, чем если ты невпопад представишься «а я – поэт».

Можно предположить, как выглядит девушка, которая представляется: «Здравствуйте, а я – королева красоты!».

Так и хочется ей ответить: «Что, серьёзно?».

«Ну, да, серьёзно – королева. Подольск, 2007 год, олимпиада красоты среди профтехучилищ, серебро».

Вы думаете, я что-то имею против королев красоты? Нет, нет, ни за что. Я очень люблю королев красоты. Просто если ты королева красоты – рано или поздно это все и так должны понять. По крайней мере, те, кто это способен понять и оценить.

Творчество – слово напыщенное, преисполненное собственной значимости; когда я слышу, как мои коллеги по ремеслу впроброс говорят: «В моём творчестве часто бывают мотивы…» – мне сразу хочется бросить в них каким-нибудь не очень тяжёлым, но заметным предметом.

Какое, бог ты мой, «творчество», какие «мотивы», кто тебе их напел?

У действительно хорошего писателя Евгения Чижова есть одно ироническое наблюдение: «…быть великим, оказывается, совсем не так сложно. Куда проще, во всяком случае, чем быть непонятно кем – то есть собой».

Понимаете? Когда мы говорим о творчестве других и о поэзии других, о таланте тех людей, за которыми наблюдаем и которыми любуемся, – это одно, это нормально.

Но когда мы говорим это о себе, тем более, если нас не спрашивают, – происходит та самая подмена, которую забавно подметил Чижов: представляя себя как «поэтов» и «музыкантов», мы словно присваиваем себе ложный дворянский титул. А если этот титул с развесистым гербом отодрать – вдруг под ним окажется маленький, голый, напуганный, часто моргающий человек?

…На этом месте иной читатель может окончательно убедить себя в том, что и правильно он не был уже которое десятилетие ни на одной выставке, кроме автосалона, не читал ни одной книги, кроме рекламного проспекта, и всё это время не слушал ничего, кроме радио.

Мнение о том, что поэтов, художников и прочих бездельников развелось столько, что и шагу ступить нельзя, – давно имеет место.

Серьёзного человека – ну, то есть того, кто о себе думает, как о серьёзном человеке, – раздражает сама возможность интеллектуальной конкуренции с какими-то маргиналиями, макающими кисточки в стаканы с водой, читающими куплеты на площадях сорока случайным зевакам и клянчащими денег на очередной «шедевр» кино, способный вызывать только мигрень.

Что скрывать: большинство людей уверены, что настоящим делом занимаются именно они. Так думают о себе пролетарии, убеждённые, что интеллигенция сидит у них на шее. Так думают о себе фермеры, уверенные, что без них бы все погибли от голода. Так думает о себе армия, уверенная в том, что всякий не служивший должен быть кастрирован.

Иногда так о себе, увы, думают даже служители церкви – хотя они-то куда больше, чем все остальные, знают о гордыне.

В свою очередь, интеллигенция, особенно интеллигенция либеральная, напротив, уверена, что рабочие делают свои никому не нужные кастрюли, фермеры производят молоко, которое сами пьют, церковь вообще надо закрыть за ненадобностью, – а вот они, владельцы агентств, открыватели бутиков модной одежды, копирайтеры, дизайнеры, рекламные агенты, мерчендайзеры, промоутеры и прочие великие комбинаторы – они как раз являются двигателями прогресса, так как платят налоги, делают жизнь прекрасной, и содержат всех остальных, включая этих грязных рабочих с крестьянами, и особенно никому не нужных военных, потому что воюют в наше время только дикари, а приличные люди пьют дайкири и сидят в джакузи.

Наконец, над всеми названными есть самые главные – те, что сидят на трубе и владеют банками, – они вообще могут ни о ком не думать (и зачастую не думают), потому что они и так в курсе, кто здесь самый главный. Самый главный – это тот, кто может купить разом рабочего, крестьянина и копирайтера, а потом снова продать.

Знаете, мы не обязаны никого мирить, мы не в детском саду; и если кто-то начал считать себя с трёх лет самым большим и сильным – незачем человека в этом разуверять.

Однако до сих пор мы так долго и навязчиво ругали творческих людей вовсе не за тем, чтоб вас убедить в их полной ненужности, – но лишь для того, чтоб переход к их прославлению был максимально неожиданным.

И вот мы совершаем указанный переход.

Нынешняя Россия – это в конечном итоге не сумма политических технологий. Это сумма географических открытий и военных походов (поэтому у нас самая большая страна в мире), научных побед (которые, в целом, достаточно скоро растворяются в современных научных победах и новейших технологиях) и – здесь внимание! – культурных достижений.

В любой мало-мальски серьёзной стране – на Западе и на Востоке, на Севере и на Юге – знают русский балет, в театрах всего мира по- прежнему Чехов, наряду с Шекспиром, один из самых, как сегодня выражаются, топовых авторов, в концертных залах всего мира играют Чайковского и Рахманинова, в книжных магазинах обязательно имеются Лев Толстой, Михаил Шолохов и Михаил Булгаков, а Фёдор Достоевский, если вы вдруг не в курсе, является самым знаменитым мировым писателем всех времён и всех народов – по степени влияния и почтения к нему, Достоевский конкурентов не имеет: ни Мопассан, ни Бальзак, ни Диккенс, ни Драйзер, ни Марк Твен, ни Киплинг, ни Хемингуэй, ни Томас Манн, ни сотни иных – по масштабу и абсолютному признанию с Достоевским не сопоставимы. Сопоставимы с ним Данте и упомянутый Шекспир – но они, строго говоря, не писатели.

Лучшее, самое достойное и самое притягательное, что мир знает о России, – это не газовая труба и не нефтяная – хотя глупо было бы не осознавать и значение, и технологическую сложность создания всех этих систем, – это, продолжим, не список Форбс и не самые красивые яхты в Лондоне, – это то, что сказано о нас русскими писателями и философами, это Мусоргский, Римский-Корсаков, Шостакович и Свиридов, это Репин и Айвазовский, это Малевич и Шагал, это советский конструктивизм, и это, быть может, традиции русского театра и советского кинематографа – Станиславский, Эйзенштейн и так далее, вплоть до наших оскароносцев, – хотя кино, как, к сожалению, и спорт – крайне недолговечно, и те имена, что ещё вчера знал весь мир – послезавтра едва помнят, а на века остаются только случаи и персонажи экстраординарные.

Состоятельность любого народа, любой нации, любой государственности лежит в сфере мифологии. До тех пор, пока у народа есть его миф, его Илиада и его Одиссея, – он обладает волей к жизни и пассионарностью.

Миф, как правило, заключён в поэзии, в музыке, в изобразительном искусстве и в архитектуре.

До тех пор, пока пишутся великие стихи, – нация обладает сложным и живым языком, а её жизнь и состоятельность находится именно в пространстве языка, а не в количестве денег. Или не только в их количестве.

Народы, теряющие свою мифологию, свою литературу и музыку, – постепенно теряют и суверенитет. Подобных примеров – сотни и тысячи. Обратных примеров – нет.

Даже полудикие народности – и те держатся за свою мифологию, за своих поэтов и бардов.

Великая нация, перестающая понимать значение удивительного слова «творчество», – и в лучшем случае принимающая за творчество унифицированный субстрат, – стремительно перестаёт быть великой нацией, превращаясь в огромную толпу. Эту толпу, безусловно, подчинит другая нация – с более живой и действенной героической мифологией.

Поэтому давайте не будем сердиться, если кто-то говорит о себе гордо: «Я – поэт!» или «Я – музыкант!».

Быть может, он плохой поэт и музыкант никуда не годный, – но ведь может быть и наоборот. В любом случае, он вольно или невольно берёт на себя смелость нести в ладонях тот уголёк, который раздули для нас сочинители первых былин, героических песен, летописей и «Слова о полку Игореве».

Тоже ведь могла случиться незадача в те времена, когда б человека спросили лет эдак тысячу назад в хорошей компании: смотри, гостюшка, вот я – кузнец, вот он – дружинник, этот – купец, а ты кто будешь?

А он отвечает: «А я былины слагаю!».

Могли бы ведь и посмеяться над ним тогда. Но не посмеялись, и правильно сделали. Кто бы нам тогда рассказал про этого купца, кузнеца и дружинника – и научил нас мужеству, вере и любви.