Оружие Круппа. История династии пушечных королей

Канцлер заверил их в том, что он не только уничтожит коммунистическую угрозу, но и восстановит вооруженные силы в их прежнем блеске. Как и во всех своих речах, Гитлер постоянно сбивался на другие темы, однако присутствующие прекрасно поняли, к чему он клонит. Он намеревался покончить с Веймарской республикой, и ему были нужны деньги. «Независимо от результатов» голосования «отступления» не будет. Если он проиграет на выборах, он останется канцлером «с помощью других средств... другого оружия».

Гитлер сел, и поднялся Крупп. В краткой записи, датированной двумя днями позже и подшитой в папке его «Личной переписки за 1933—1934 годы», Густав просто отмечает: «20 сего месяца я выразил рейхсканцлеру Гитлеру благодарность примерно двадцати пяти присутствовавших промышленников за то, что он с такой ясностью изложил нам сущность своих идей». На Нюрнбергском процессе Яльмар Шахт показал, что, «после того как Гитлер закончил свою речь, старый Крупп встал и выразил Гитлеру единодушную поддержку всех промышленников».

Затем Геринг напомнил им, зачем их, собственно, собрали. Повторяя Гитлера, он сказал: «Просимую жертву будет принести намного легче, если промышленники поймут, что выборы 5 марта наверняка будут последними на ближайшие десять лет, если не на все сто». Шахт выразился более прямолинейно. Он крикнул: «А теперь, господа, раскошеливайтесь!» Сидящие в креслах начали перешептываться. Снова, как старший, поднялся Крупп. Он подал пример своим собратьям, обещав миллион марок, а с остальных Шахт собрал еще два миллиона.

«Финансируя выборы 1933 года, которые прошли под знаком террора,— писал двадцать пять лет спустя американский историк профессор Артур Швейцер, — виднейшие промышленники внесли солидный вклад в новый режим и тем самым стали полноправными партнерами третьей империи». К счастью для Гитлера, этот вклад был достаточно велик, чтобы поддержать его партию и после выборов, которые, как ни удивительно, не дали решающих результатов. На Гитлера работало все: деньги, государственная машина, хитроумная геббельсовская пропаганда, престиж и поддержка имени Круппа и подписанный президентом Гинденбургом на другой день после организованного Герингом поджога рейхстага декрет, который, в частности, ограничивал свободу печати, право собраний и даже неприкосновенность личной переписки. Штурмовики проламывали головы врагам. Эта избирательная кампания представляла собой оргию разнузданного насилия. И все-таки нацисты получили только 44 процента голосов.

Объединив свои 288 мандатов с 52 мандатами Гугепберга, они получили большинство в 16 голосов — оно было достаточно для того, чтобы управлять, но далеко пе достигало тех двух третей, в которых нуждался Гитлер, чтобы «узаконить» свою диктатуру. Однако благодаря новым фондам его депутаты на первое время получили возможность «давать в лапу». Утвержденный 23 марта нацистский закон «Gesetz zur Behebung der Not vom Volk und Reich» («О преодолении бедствий народа и империи») был вопреки своему названию законодательным актом, устанавливающим тоталитарный режим[38]. Он прошел 441 голосом против 84, поддержанный всеми партиями, кроме социал-демократов. «Третья империя», «тысячелетняя империя», как выражались нацисты, стала реальностью. Ликуя, нацистские депутаты в коричневой форме вскочпли на ноги и затянули песню «Хорст Весель».

Глава XVI. «ФЮРЕР ВСЕГДА ПРАВ!»

Спустя сутки Крупп сообщил канцлеру, что он и его собратья промышленники убеждены, что Германия получила теперь «основу для стабильного правительства. Трудности, возникавшие в прошлом из-за постоянных политических колебаний и в большой степени препятствовавшие развитию экономической инициативы, теперь устранены». Одобрение его собратьев было фальшивкой — президиум Имперского союза германской промышленности собраться не успел, — но нацисты ничего против этого не имели. Такого рода язык они понимали лучше всего. Довольный Гитлер принял Густава в рейхсканцелярии в субботу 1 апреля 1933 года. Через три дня Крупп пишет ему:

«Ваше превосходительство господин рейхсканцлер!

Я хотел бы выразить Вам свою благодарность за аудиенцию, которой Вы удостоили меня в субботу, несмотря на Вашу чрезвычайную занятость. Я тем более счастлив, что теперь мне стали ясны новые и важные проблемы, которые, как Вы понимаете, я был бы способен разрешить в моем положении Председателя Имперского союза германской промышленности, если бы я только мог быть уверен в доверии правительства империи, и особенно в Вашем доверии ко мне...»

Эти туманные намеки на гигантские надвигающиеся перемены прояснились 25 апреля, когда Густав написал Гитлеру о своем «желании координировать производство в интересах всей нации... основываясь на идее фюрерства, принятой новым германским государством». Реорганизация Имперского союза германской промышленности будет проведена «в соответствии с пожеланиями и планами, которые я лелеял и выдвигал с того времени, как возглавил немецкую промышленность». Его целью была «координация экономических фактов нашей жизни с политическими потребностями и, далее, приведение новой организации в полное соответствие с политическими целями правительства рейха».

Короче говоря, заводы, как и страна, нуждались в диктаторе. И им явно должен был стать Крупп.

Встретившись снова 28 апреля, Гитлер и Крупп уточнили детали соглашения, и 4 мая в газетах появилось официальное сообщение о том, что отныне Густав Крупп фон Болен унд Гальбах — «фюрер немецкой промышленности». Густав начал с того, что изгнал всех евреев из Имперского союза германской промышленности, который затем был преобразован в полуофициальную «Рейхсгруппе индустри». 22 мая он приказал членам Имперского союза подать в отставку и запретил какие бы то ни было дальнейшие совещания между ними, как официальные, так и частные. Помогая положить конец политическим выборам, они, как стало теперь ясно, сами того не подозревая, ликвидировали собственную независимость.

Однако никто пе жаловался — они выжидали, чтобы канцлер выполнил обещание, данное 20 февраля. Это было единственное обещание, которое Гитлер сдержал. 2 мая штурмовики ворвались в помещения профсоюзов по всей стране, захватили их кассы, а руководителей отправили в концентрационные лагеря.

Гитлер запретил коллективные договоры, а затем и социал-демократическую партию (как, впрочем, и все партии, кроме его собственной). Глава национал-социалистского Германского трудового фронта Роберт Лей объявил, что новое правительство намерено «восстановить абсолютное главенство естественного руководителя завода, то есть владельца... Только владелец имеет право решать. Многие предприниматели в течение многих лет вынуждены были тщетно мечтать о «хозяине в доме». Теперь они вновь станут «хозяевами в своем доме».

Густав тем временем превратился в главного сборщика средств на нужды нацистов — он уговаривал других рурских баронов делать взносы, настойчиво повторяя: «Кто помогает быстро — помогает вдвойне!» Через восемь дней после того, как отряды коричневорубашечников разгромили немецкие профсоюзы, Крупп изобрел систему, с помощью которой «промышленность могла отчуждать средства в партийный фонд». Так возник Фонд Гитлера. Крупп писал Шахту, что это «знак благодарности вождю нации». На деле же назначение этого фонда, как явствовало из директивы Рудольфа Гесса, было двояким. Во-первых, он предназначался для поддержки «СА, СС, штабов, «гитлерюгенд», политических организаций...» А во-вторых, благодаря ему дельцы ограждались от назойливости коричневорубашечников. Если штурмовики ворвутся в контору кого-либо из дарителей, писал Гесс, «дарители должны предъявить им удостоверение с моей подписью и партийной печатью». Другими словами, гитлеровский фонд был деньгами, которыми откупаются от бандитов.

Год за годом, пока он не уступил места своему старшему сыну, Густав добровольно возглавлял это орудие систематического шантажа. Фонд Гитлера стал для нацистов крупнейшим частным источником доходов. Крупп вложил в него свыше шести миллионов рейхсмарок плюс еще шесть миллионов на другие нужды национал-социализма, и чем больше он давал, тем лучше себя чувствовал. Пролив особенно щедрый золотой дождь (100 тысяч рейхсмарок), он писал:

«Вилла Хюгель Эссен-Хюгель, 2 января 1936 г.

Фюреру и рейхсканцлеру г-ну Адольфу Гитлеру Берлин, 8, Вильгельмштрассе, 78

Мой фюрер!

Касательно моего письма от 1 ноября прошлого года: я выражаю полную готовность и далее возглавлять правление Фонда Адольфа Гитлера немецкой промышленности на четвертом году его существования в соответствии с желанием, выраженным в Вашем письме от 31 декабря прошлого года.

Прошу Вашего разрешения, мой фюрер, воспользоваться этим случаем, дабы выразить Вам мои искренние пожелания, чтобы в наступившем 1936 году по-прежнему продолжалась подготовка к претворению в жизнь Ваших далеко идущих планов, а также уверенность, что этот четвертый год воплощения первой части Вашей программы приблизит ее к осуществлению намного больше, чем можно было надеяться и рассчитывать три года назад. То, что в течение этого времени я мог послужить Вам моими скромными силами, остается для меня источником глубочайшего удовлетворения.

С немецким приветом Ваш покорный слуга подписано: д-р Крупп фон Болен унд Гальбах».

Переписка Круппа с Гитлером — интересное свидетельство распада человеческой личности. В начале 1933 года Густав был ответственным членом правящей верхушки Германии. За пять лет он превратился в холопа. В апреле он приказал своим служащим вступить в нацистскую партию. В августе нацистское приветствие становится на его заводах обязательным, и рабочие, не вздернувшие руку, увольняются.

Порядок в стране сменился «новым порядком». Густав принял «новый порядок» всем сердцем и всей душой — он отказывался выслушивать хотя бы слово в его порицание. В течение многих лет он был членом неофициальной группы, называвшейся «Рурдаде» и включавшей все сливки баронов фабричных труб. Как-то вечером Карл Бош из «ИГ Фарбениндустри» заговорил о коррупции нового правительства. Крупп встал, обвинил Боша в оскорблении фюрера, объявил, что ноги его больше не будет на заседаниях «Рурладе» и вышел из комнаты. В Эссене огромные портреты фюрера были повешены на вилле Хюгель, в отеле Эссенерхоф и во всех кабинетах Главного управления. Даже в дни расцвета Альфреда Круппа Эссен и то пользовался большей свободой слова. Главное управление было связано прямым телефоном со штаб-квартирой гестапо, находившейся на Кортештрассе, и все известные социал-демократы, все служащие и рабочие, позволившие себе какую-нибудь насмешку над новым режимом, немедленно отправлялись туда.

К счастью, к членам своей семьи Густав все же относился снисходительнее. По словам Тило фон Вильмовски, «в семейном кругу можно было иногда высказать свое искреннее мнение, но только не в присутствии Густава. Как-то на вилле Хюгель я позволил себе сделать безобидное замечание в адрес окружения Гитлера. Густав попросил меня «никогда больше не говорить под его кровом ничего подобного». Берте глава семьи не мог пригрозить, что он ее выгонит, поскольку и вилла и фирма принадлежали ей. Однако, если опа держалась недостаточно лояльно, он мог лишить ее своего общества — и лишал. Когда Густав приказал спустить с флагштоков виллы Хюгель флаги кайзеровской Германии и поднять вместо них нацистские, Берта некоторое время глядела на происходящее с непроницаемым лицом, потом резко повернулась и ушла в дом. Своей горничной Ахенбах она с горечью сказала: «Пойдите в парк, посмотрите, как мы низко пали». Муж, который вошел следом за ней, тотчас направился к двери кабинета. Величественно входя, он кинул через плечо: «Фюрер всегда нрав!»

* * *

Через три года после того, как в Берлине, в доме номер 9 по Маргаретенштрассе. открылось Центральное бюро по перевооружению Германии, число безработных немцев сократилось с шести миллионов до миллиона и менее. Только на Гусштальфабрик в результате телеграфных распоряжений с Маргаретенштрассе в Эссен число рабочих возросло с 35 тысяч до 112 тысяч. Здание Главного управления называли «хлопотливым муравейником». Фирма расширила два своих полигона и вложила 40 миллионов рейхсмарок в новое оборудование. Теперь Густав поставил управляющих своими заводами в известность, что производство мирной продукции было камуфляжем. Ее единственное назначение, сказал он, заключалось в том, чтобы «чем-то занять наш персонал и наши заводы». С этих пор им хватит дела с поставками на армию и флот. И дела им хватило. «Темп был немыслимым», — вспоминал позже один из крупповцев, доживший до наших дней.

Перевооружению нацисты отдавали абсолютный приоритет перед другими своими программами. Бюджетные расходы на вооружение составляли 21 миллиард рейхсмарок. Три средоточия власти желали превратить прошлый разгром в торжество — нацистская партия, армия и крупные промышленники. Однако инициатива исходила от Круппа, который уже был готов производить новейшее оружие. Еще в марте 1933 года Густав, якобы выступая от имени Имперского союза промышленности, отверг «всякий международный контроль над вооружением». В октябре того же года он и его помощники из «Рейхсгруппе индустри» во всеуслышание приветствовали уход фюрера с европейской конференции по разоружению и из Лиги Наций. Весной рейхсканцлер дал генеральному штабу и командованию военно-морского флота право самим составлять свой бюджет. А правительство обязывалось изыскивать для них деньги. 4 сентября правительство предоставило фабрикантам оружия первоочередное право на любое сырье, поступающее из-за границы. Импорт железной руды подскочил на 170 процентов, а производство стали на крупповских заводах Гусштальфабрик и Рейнхаузен увеличилось с полутора миллионов тонн до четырех миллионов тонн в год.

Контрактов Крупп не получал, все ограничивалось устной договоренностью. Как сказал полковник Вильгельм Кейтель одному офицеру в Центральном бюро по перевооружению 22 мая 1933 года: «Устную договоренность нельзя доказать. Ее можно отрицать». Тринадцать месяцев спустя правительство все еще соблюдало осторожность. Адмирал Эрих Редер заносит в свою записную книжку: «Инструкции фюрера: фюрер требует, чтобы постройка подводных лодок была окружена полной тайной».

Густав понимал необходимость секретности; он знал, что его действия одобряются фюрером. Рейхсканцлер совершенно ясно изложил свои желания на том первом вечернем совещании в резиденции Геринга, и на следующее же утро Крупп отдал соответствующие распоряжения совету директоров: подготовить заводы к массовому производству. Директора начали действовать необычайно энергично. К концу апреля импорт Круппа за первые три месяца 1933 года превысил общий тоннаж за 1932 год. Запасы сырья стремительно увеличивались: количество железного лома с 10 тысяч тонн поднялось до 83 тысяч тонн, железной руды — с 35 тысяч тонн до 208 тысяч тонн, меди — с 8 тысяч тонн до 15 тысяч тонн, и впервые с 1914 года фирма начала получать из Бразилии богатую циркониевую руду, применяющуюся только для производства орудийной стали. Тем временем, отмечал Густав, только шесть процентов немецкого железа экспортировалось во «вражеские страны» вроде Англии, Франции, Бельгии, России и Чехословакии.

Прибыли Круппа росли, не дожидаясь, когда будут заключены формальные соглашения. В наши дни наследники Густава утверждают, что он только выполнял приказы и «делал хорошую мину при плохой игре». Но дела фирмы «Крупп» шли великолепно, как никогда еще за всю ее историю. Перевооружение оказалось подарком для всех германских промышленников — в среднем их прибыли поднялись с 2 процентов удачного для них 1926 года до 6,5 процента. Такая цифра не могла не согревать баронские сердца.

Но вернемся к Круппу. С того момента, когда Адольф Гитлер стал диктатором, финансовым затруднениям концерна сразу пришел конец. Прибыли фирмы поднялись до 443 процентов. Строго юридически они принадлежали «фрейлейн Берте Крупп», но, разумеется, она предоставляла Густаву все деньги, какие ему требовались. Ее личный доход возрос в десять раз и продолжал увеличиваться из года в год. Одна шестая, а позже и одна пятая часть национального дохода Германии расходовалась на вооружение. В 1939 году Гитлер сможет заявить, указывая на Гусштальфабрик: «Более шести лет я работаю над укреплением германского вермахта. За это время более 90 миллиардов марок было истрачено на создание нашей армии. И сейчас это лучшая армия в мире, во всех отношениях превосходящая немецкую армию 1914 года». Финансовые отчеты, подготовленные преемником Хаукса, который в возрасте семидесяти лет удалился на покой, показывают, что принесло это Эссену. В 1935 году чистая прибыль Берты, за вычетом налогов, даров и резервов, составила 57 миллионов марок, через три года она составила 97 миллионов, а еще два года спустя — 111 миллионов марок.

Тем временем муж Берты в Главном управлении день за днем увеличивал ее основной капитал. Во время каждой большой войны рядом с правящим Круппом оказывался талантливый конструктор. В 1870 году это был Вильгельм Гросс, в 1914 году — Раузенбергер, а теперь Густав нанял в качестве главы конструкторского артиллерийского отдела белокурого сорокалетнего берлинца, бывшего штурмовика, которого звали Эрих Мюллер. Однако его настоящее имя было быстро забыто: Круппы, крупповцы и восхищенный фюрер знали его как Мюллера Пушку, первого инженера рейха. Вместе с Густавом и профессором Удремоном он планировал, как именно следует использовать новое богатство Берты.

Скупались предприятия в Бохуме, Хагене и Дюссельдорфе. В Хамме и Рейнхаузене воздвигались новые здания. В Эссене кроненбергская рабочая колония была сровнена с землей и разросшийся Гусштальфабрик утроил выпуск продукции. Фюрер объявил Круппу, что к марту 1934 года он желает получить сто новых танков, а через год — 650. Служащие тихо скончавшейся фирмы «Кох и Кинцле (Е)» вытащили свои чертежи. Затем фюрер потребовал, чтобы было построено шесть подводных лодок и подготовлена программа, позволяющая спускать со стапелей по лодке ежемесячно.

В Меппене Мюллер Пушка испытывал скорострельные гаубицы на мототяге; под сенью кабинета Густава крупповцы начали вытачивать на токарных станках корпуса снарядов, превращать стальные болванки в орудийные стволы и строить новые прокатные станы, способные выпускать тяжелую броню.

В субботу 16 марта 1936 года фанфары и барабаны по всей Германии оглушительно грянули в ответ на приказ фюрера, вводивший воинскую повинность и создававший армию из 12 корпусов и 36 дивизий. Это был конец Версальского договора.

Теперь верфь «Германия» и Грузонверк выпускали броню и морские орудия для «Дойчланда», «Тирпица», «Адмирала графа Шпее», «Адмирала Шеера» и «Бисмарка» — самого большого в мире линейного корабля (45 тыс. тонн). Кроме того, в Киле строился авианосец и еще эскадры крейсеров, эсминцев, минных тральщиков, а из Эссена, Борбека и Рейнхаузена нескончаемым потоком поступали танки, танковые башни, лафеты, гаубицы, мортиры, осадные и полевые орудия. Густав обнаружил, что потенциал фирмы был больше, чем он рассчитывал. Крупп мог не столько вооружать вермахт, но и вернуться на международный рынок военного снаряжения. Воинственное заявление Гитлера вызвало слабый протест в Париже, робкое выражение надежды в Лондоне, что англо-германские отношения от этого не пострадают,— и поток заказов для Круппа.

Однако нельзя проводить параллель между торговлей, которую Крупп вел при Вильгельме II, и производством оружия в системе «нового порядка». В довоенную эпоху фирма торговала как самостоятельный конкурент на свободном и широком рынке. Теперь все ее действия, включая и получение лицензий на экспорт, проходили тщательную проверку в Берлине. Отсюда вовсе не следует, как позже утверждал Альфрид на скамье подсудимых в Нюрнберге, будто фирма была игрушкой «системы, которую не мы создали, которую мы знали далеко не полностью и которую во многих отношениях мы не одобряли». Правда, Альфрид был вынужден признать, что его отец «был единственным промышленником, единственным частным лицом в кругу высших лиц политического и военного руководства Германии». Точнее всего было бы сказать, что Густав, внеся значительный вклад в создание нацистской системы, теперь усердно следовал предначертаниям нацистской партии, членом которой он стал.

И следовал он им с большой охотой, как и его сын Альфрид, будущий глава концерна. По мере того как развивались события тридцатых годов, оба Круппа с величайшим удовольствием поддерживали каждый шаг фюрера, который вел к мировой бойне. В речах, произнесенных 7 и 8 апреля 1938 года, они одобрили аншлюс Австрии; 13 октября 1938 года они рукоплескали оккупации Судетской области Чехословакии; 4 сентября 1939 года они приветствовали вторжение в Польшу; 6 мая 1941 года они с большим восторгом говорили о захвате Бельгии, Голландии, Люксембурга и Франции за год до этого. Им уже не приходилось искать заказов в балканских столицах или в банановых республиках Южной Америки. Размах гитлеровского военного бума и их особое положение в Руре гарантировали им настоящее благосостояние, а также — насколько они могли судить — и будущее. Когда «третья империя» достигла вершины своей мощи, им предстояло стать самой привилегированной фирмой во всей истории коммерции, но и задолго до этого они добились таких преимуществ, что Шнейдеру и Армстронгу — Виккерсу оставалось только рот разевать от зависти.

Например, Альфред Крупп смог построить свой полигон только после капитуляции Франции в 1870 году, когда он приобрел 50 квадратных миль в Меппене, но даже и тогда его помощнику Гроссу пришлось подписать 150 договоров на аренду участков. Гитлер же предоставил Густаву для испытаний целую страну — Испанию. В ночь на 22 июля 1936 года Франко обратился к фюреру с настойчивой просьбой о помощи. Кроме эскадрильи «Кондор», входившей в люфтваффе, Гитлер послал каудильо солдат, большое количество военного снаряжения. Общие затраты Берлина в этом отношении составили полмиллиарда марок. Гражданские инженеры из Эссена отправились в Испанию изучать эффективность массовых бомбардировок, мореходность «Дойчланда», который крейсировал в водах Сеуты, а также боевые качества своих танков и орудий в полевых условиях. Наиболее приятным сюрпризом для Круппа явилась поразительная широта использования, которую показали шесть батарей 88-мм орудий, посланных им армии Франко. Отзывы были настолько хвалебными, что генерал-майор Гуго Шперле переслал их Гитлеру. В разгар наступления франкистов под Теруэлем наследный принц фирмы Альфрид был назначен членом совета директоров фирмы, отвечающим за отделы военного сырья и артиллерийский. Первой важной задачей, порученной старшему сыну Берты, было усовершенствование 88-мм орудий, о которых он с восторгом говорил, что они «прошли испытания в настоящей боевой обстановке!».

♦ ♦ ♦

Границы Германии, установленные Версальским договором, Гитлер впервые начал разрывать на рассвете 7 марта 1936 года, когда три батальона немецкой пехоты церемониальным маршем перешли рейнские мосты, направились к Ахену, Триру и Саарбрюккену и вновь заняли демилитаризованную Рейнскую область. Очень показательно, как к этому отнесся Густав. Напряжение следующих двух дней было почти невыносимым. Обычно неподвижные лица генштабистов подергивались от тревоги. В распоряжение командующего вооруженными силами Германии фельдмаршала Бломберга было только четыре бригады, находившиеся в боевой готовности; если бы протрубил хоть один французский горн, ударил бы хоть один французский барабан, Бломберг был готов скомандовать «кру-у-угом марш!» и церемониальным шагом удалиться через мосты назад. Тогда последовал бы конец «тысячелетнего рейха», и Гитлер прекрасно отдавал себе в этом отчет. Если бы французы нанесли ответный удар, заявил впоследствии фюрер, «нам пришлось бы уйти, поджав хвост, так как мы не располагали военными ресурсами даже для слабого сопротивления». Наиболее грозным оружием Германии в тот момент были новые подводные лодки Круппа.

Через двадцать дней после этого кризиса, когда стало ясно, что Париж пребывал в еще большем ужасе, чем Берлин, фюрер приехал в Эссен поблагодарить Круппа за плодовитость кильских верфей. Крупп составил программу приема с тем пристальным вниманием к каждой мелочи, которое некогда тратилось только на кайзера. Свыше десяти тысяч крупповцев было согнано в паровозное депо Гусштальфабрик на Холененштрассе. Сейчас этот колоссальный сарай называется «Машиненфабрикен», а в те дни был известен как Гинденбурговский зал. Это было самое большое помещение в Эссене, длиной с футбольное поле и почти такое же широкое. В одном его конце была воздвигнута небольшая эстрада. Пока оркестр играл «Славим, Гитлер, тебя» (бывшее «Славим, кайзер, тебя»), фюрер, Рудольф Гесс и Карл Отто Заур сидели на жестких стульях с прямыми спинками. Затем Крупп представил собравшимся фюрера. После того как Гитлер прорычал одну из самых злобных своих речей, Густав, взглянув на часы, сообщил, что до четырех часов остается несколько секунд. А в четыре он приказал включить все гудки и хотел бы, чтобы все присутствующие встали под их звуки и в молчании «внутренне приобщились» к фюреру. Он хотел, чтобы весь мир знал, «как он почитает нашего великого фюрера Адольфа Гитлера, служению которому он посвятил себя».

Этому служению Густав посвятил состояние жены и собственную драгоценную честь. Будучи столь занятым человеком, он уделял необыкновенно много времени дальнейшему укреплению своих связей с нацистами. Его деятельность нередко была для них жизненно важной. Как и остальные промышленники, Густав позаботился, чтобы его рабочие все до единого вступили в Германский трудовой фронт, и вычитал из их еженедельной платы членские взносы. Как председатель Фонда Гитлера он должен был вести постоянную переписку с Мартином Борманом, личным секретарем фюрера, и, когда промышленники заявили, что не сумеют перевести свои предприятия на военные рельсы, не сократив взносы в фонд, Крупп передал им предостережение Бормана: фонд должен быть немедленно пополнен четырьмя миллионами рейхсмарок «в принудительном порядке, если они не будут внесены добровольно». Не скупился Крупп и на жесты в добрых старых традициях фирмы. Подобно «великому Круппу», Густав с восторгом снабжал главу государства тщательно отполированным парадным оружием. Он разработал особый церемониал торжественного осмотра Гусштальфабрик виднейшими нацистами и руководителями вермахта, а также правителями дружественных Германии держав, в частности Муссолини, которого сам Гитлер в сентябре 1937 года водил по крупповскому заводу.

Все это было отголоском былых традиций фирмы. Но в личном отношении Густав в своем стремлении заслужить милость Берлина заходил гораздо дальше своих предшественников. Стремясь стать членом нацистского клуба, он добивался своей цели, пе пренебрегая ничем. Он, например, пожертвовал 20 тысяч марок на пропаганду, которую Розенберг вел в других странах, и поставил своих представителей за границей на службу германской разведке. Связным между ними и Берлином был Макс Ин, член нацистской партии и глава одного из крупповских отделов. Начиная с октября 1935 года всем иностранным фирмам, бравшим лицензии на крупповские патенты, предлагалось сообщить Ину подробные сведения о количестве выпускаемой ими продукции. Подчиненные Ину инженеры с помощью этих данных определяли промышленный потенциал возможных противников, включая США, и пересылали свои оценки в Берлин. Нацисты не остались в долгу перед Круппом. Фюрер, любивший придумывать новые звания, назначил Густава и Альфрида «фюрерами военной экономики», обязанными обеспечить четкую работу промышленности после начала войны. А свояк Густава барон фон Вильмовски стал директором-управляющим Национальной компании шоссейных дорог, учрежденной для разрешения проблем, которые должны были возникнуть в связи с мобилизацией.

Дни рождений всех своих фашистская элита всегда праздновала с большой помпой. Так, в день рождения Густава Гитлер наградил его золотым партийным значком, так что по наградам он занял в «третьем рейхе» первое место. Чтобы достойно ответить на подобную милость, Круппы усердно работали по вечерам, придумывая подарок к пятидесятилетию фюрера. Плодом их труда явился весьма интересный предмет меблировки — стол, который Густав и Альфрид торжественно преподнесли своему фюреру 20 апреля 1935 года в Берхтесгадене. Газета «Крупп пахрихтен» в номере от 15 мая 1935 года содержит восхищенное описание этого стола. Он был из темного дуба, инкрустирован свастиками и железными крестами из крупповской стали «эндьюро КА-2», а крышку украшали цитаты из «Майн кампф». Если нажать на двух львов из нержавеющей стали, крышка поднималась, открывая отполированный до ослепительного блеска металлический барельеф, изображавший «Гастгоф цум поммер» — убогую гостиницу в австрийском городке Браунау-ам-Инн, где появился на свет сын Алоиса Гитлера, урожденный Шикльгрубер. Хотя, как правило, фюрер не любил никаких напоминаний о годах своей юности, столик явно привел его в восторг.

♦ ♦ ♦

Величайший грабеж Круппа во время первых фашистских захватов 30-х годов был совершен после вторжения в Австрию, и человек, осуществивший его, был не кто иной, как Тило фоп Вильмовски, «благовоспитанный» свояк Густава. Он всегда очень интересовался историей семьи своей жены. Проглядывая старые документы и расшифровывая прихотливый готический почерк Альфреда Круппа, он, к своему приятному удивлению, обнаружил, что «Берндорфер металлваренфабрик», нынешнпй крупнейший металлургический завод Австрии, был в свое время, в 1843 году, основан братом Альфреда Германом. Барону показалось странным, что между Берндорфером и Эссеном пет никаких связей.

Сын Германа Артур был бездетен и в двадцатых годах написал завещание, назначив своим наследником второго сына Берты Клауса. К несчастью для Клауса, его троюродный дядя при всем желании не смог оставить ему ничего существенного: в 1927 году он обанкротился, завод перешел в другие руки, и его бывшая фирма была теперь законной собственностью анонимных австрийских акционеров. Хотя Клаус специально изучал инженерное дело на крупповском Грузонверк, готовясь к блистательному будущему, занимался оп этим, по-видимому, напрасно. Это блистательное будущее находилось под серьезной угрозой, и спасти его могло только чудо.

Вот это чудо и совершил Тило фон Вильмовски с помощью вермахта. Солдаты фюрера вошли в Австрию, и Тило вежливо напомнил Берлину, что как один из победителей Крупп имеет право на часть добычи. 2 апреля 1938 года Тило получил ответ от рейхскомиссара Австрии Кепплера, сообщавшего, что он «говорил с фельдмаршалом Герингом, и тот не возражает, чтобы ваша фирма приобрела пакет акций вышеупомянутой фирмы». Переговоры длились до конца июня. Заводами интересовались три другие немецкие фирмы, и от них надо было отбиться. В Эссене берндорферская папка (КА-14) распухала от вторых экземпляров едкой перебранки между нацистскими чиновниками. К концу лета принудительная продажа была наконец оформлена и Крупп заплатил 8,5 миллиона марок за собственность, которая, согласно эссенским же бухгалтерским книгам, стоила 27 миллионов.

По сравнению с грабежами, учинявшимися Альфридом в дальнейшем, это была мелкая кража. Тем не менее она явилась достаточно зловещим предзнаменованием и достаточно ясно показывает, какой была мораль привилегированных классов Германии тех лет.

Воспитанный в традициях прусского кодекса «чести», Тило фон Вильмовски не усмотрел ничего дурного в этой бесцеремонной конфискации австрийской собственности.

Густав приобретал новое имущество во всех концах расширяющейся империи фюрера. Экономисты того времени называли гигантское крупповское предприятие «осьминогом». Перестроенный Гусштальфабрик — конгломерат из 81 завода — продолжал оставаться сердцем чудовища. Вместе с примыкающими к нему заводами в Борбеке Гусштальфабрик образовывал на карте Рура продолговатое пятно. От него во всех направлениях тянулись невидимые щупальца. Не считая полностью принадлежавших ему филиалов в Рейнхаузене, Магдебурге, Хамме, Аннене, Киле, Крупп сосредоточил в своих руках контрольные пакеты 110 фирм, включая заводы Шкода. Кроме того, значительные капиталовложения в 142 других немецких корпорациях нередко позволяли ему диктовать им свою политику.

За пределами Германии фабричные трубы Берты коптили небо почти над всеми странами Европейского континента —от Бельгии до Болгарии, от Норвегии до Италии; полученные от производства вооружения прибыли были вложены в контрольные пакеты 41 предприятия за границей и в значительное число акций еще 25 предприятий. Имелись тысячи рудников и угольных шахт Круппа, и некоторые из них углублялись в земную кору больше чем на километр. Любой металлургический завод, если он приносил доходы и был немецким, почти наверняка принадлежал «фрейлейн Крупп». Кроме того, ей принадлежало множество отелей, группа банков, цементный завод и десяток поместий, дававших достаточно зерна, мяса и молока, чтобы прокормить владельцев на протяжении века. Поэтому Густав мог с чистой совестью заверить жену, что, какая бы судьба ни постигла гитлеровскую империю, ее потомства она не коснется.

Глава XV. АЛЬФРИД КРУПП И СС

Последний из Круппов достиг совершеннолетия 13 августа 1928 года — через два года после того, как «Кох и Кинцле (Е)» усовершенствовали новые немецкие танки. Это важно иметь в виду. Когда Альфрида судили в Нюрнберге, защитник фирмы сообщил иностранным корреспондентам, что во время второй мировой войны Альфрид был заблуждающимся молодым человеком, и это объяснение было принято очень многими. Верховный комиссар США Джон Макклой, выпуская его из тюрьмы, объявил, что существуют «большие сомнения относительно того, действительно ли он был ответствен за политику фирмы «Крупп», в которой он занимал положение подчиненного». На самом же деле он был на год старше генерала Телфорда Тэйлора, который выступал против него обвинителем на Нюрнбергском процессе. Он принадлежал к поколению Бормана, Гиммлера и Гейдриха. Бальдур фон Ширах родился в один год с Альфридом, Эйхман — на год раньше.

Альфрид пришел к нацистам очень рано. Когда Густав еще только начинал взвешивать, какую выгоду может извлечь его фирма, поддерживая Гитлера, его сын уже делал взносы в фонды нацистской партии из своих личных средств. Кроме того, он вступил в одну из самых зловещих ее организаций. За год до того, как Эйхман надел черную рубашку эсэсовца, Альфрид вступил в «Фердернде митглидшафт» («Содружество действия») — привилегированное общество, входившее в СС. Он был тогда студентом Ахенского технологического института. В обмен на ежемесячные взносы и на клятву верности СС он получил подписку на эсэсовский журнал, номерную повязку со свастикой и надписью по периметру: «Благодарность СС за преданную помощь в дни битвы». И еще — членскую книжечку со стихотворением Гиммлера, главы чернорубашечников, первая строка которого гласила: «Быть эсэсовцем — большая честь».

Номер билета, который получил Альфрид как член нацистской партии — 6989627, — был очень большим. Он вступил в партию только в 1938 году, когда фюрер укрепил свою власть. Однако его преданная помощь СС в 1931 году совершенно ясно показывает, что он находился в первых рядах нацистского движения. Не менее ясно и то, что он гордился своим статусом старого бойца. Он продолжал делать ежемесячные взносы в организацию Гиммлера до тех пор, пока после начала войны «Фердернде митглидшафт» не прекратила своего существования. Тем временем он вступил и в другие нацистские организации, включая Нацистский воздушный корпус. Альфрид избрал партийную эскадрилью. Служил он весьма успешно: за шесть лет из младшего лейтенанта стал полковником.

Однако его небеса не были столь ясными, какими казались. Пока главой семьи оставался его отец, их всегда омрачали облачка, пусть небольшие, но очень неприятные. Угодить такому родителю было чрезвычайно трудно. Летом 1938 года семья отдыхала в Шлезвиг-Гольштейне, и Густав обнаружил, что яхт-школу в Глюксбурге только что передали в ведение морской пехоты СА. Густав считал, что все его сыновья должны пройти военное обучение. Альфрид, Клаус и Бертольд были немедленно записаны в эту школу и каждый день подвергались муштре.

Клаус ничего не имел против. Второй сын Густава вполне соответствовал арийскому идеалу. Он был красивой «белокурой бестией», мечтал о воинской славе. Никто в семье не помнил ни одного серьезного столкновения между Клаусом и его отцом. Через шесть месяцев после аншлюса Австрии Клаус женился на венке. Густав и Берта были в восторге. Такой союз укреплял династию, а к тому же это был второй брак в семье за этот год. К удивлению и восторгу родителей, их дочь Ирмгардт завоевала сердце аристократа — 6 апреля она стала баронессой фон Френц. В честь свадьбы на вилле Хюгель был устроен пышный прием — последний перед похоронами Клауса, который разбился в 1940 году, испытывая новый тип кислородной маски для высотных полетов. Уж если некрасивая Ирмгардт сделала хорошую партию, то за остальных можно было не беспокоиться, и Густав, доживавший свой седьмой десяток, мог бы, казалось, рассчитывать на тихую безмятежную старость.

Вот только Альфрид, к несчастью, не радовал отца. Конфликт между Густавом и его старшим сыном, таким же упрямым и властным, был неизбежен. В политике и в делах фирмы они были единодушны. Но Густав не одобрял жизни, которую вел Альфрид. Он называл его шалопаем. Лето и осень 1935 года Альфрид провел, носясь в гоночном автомобиле по курортам Южной Европы. А потом в Берлине он влюбился в Аннелизе Бар, скромную белокурую дочь гамбургского торговца, и решил жениться на ней. На этот раз ему пришлось противопоставить свою волю воле матери. Когда Берта узнала, что Аннелизе уже была замужем, она наотрез отказалась дать свое согласие на брак. А Густав тем временем осторожно навел справки, и выяснилось одно крайне неприятное обстоятельство: сестра Аннелизе вышла замуж за еврея и уехала с ним в Латинскую Америку. Неужели Альфрид хочет породниться с подобными людьми? Да, Альфрид хочет именно этого. Юридически родители не могли воспрепятствовать его намерениям: во имя чистоты расы эсэсовцам не дозволялось вступать в брак без разрешения Гиммлера, но обладателей номерных повязок со свастикой это правило не касалось, и 11 ноября 1937 года, согласно семейным архивам, Альфрид женился на Аннелизе в берлинском пригороде Визенбурге. Его родители упрямо считали этот брак морганатическим.

24 января 1938 года, согласно биографической справке, подписанной его адвокатом в Нюрнберге, новобрачная родила в Берлине (в Шарлоттенбурге) сына. Что по этому поводу сказала новоявленная бабушка, не известно. Мальчик получил имя Арндт Фридрих Альфрид фон Болен упд Гальбах: в честь, во-первых, своего отца, во-вторых, первого Круппа и, в-третьих, отца свекрови Аннелизе. Но Берту это но смягчило. Молодоженов и их младенца поместили в «малом доме». По общим отзывам, они были очень счастливы. Но одной любви еще мало. Обитатели «большого дома» были непреклонны, а в замкнутом мирке рурских промышленников тон задавала вилла Хюгель. Альфрид и Аннелизе оказались в невозможном положении. Если бы новую фрау фон Болен принимали в «большом доме», ее принимали бы и повсюду. Но так ее не принимали нигде. Ее репутацию безжалостно чернили. Будущее выглядело безнадежным, и возникала угроза, что Альфрид может лишиться своего наследства, а оно, несомненно, значило для него очень много. И в результате через четыре года Альфрид и Аннелизе капитулировали. После развода она переехала в Баварию и там воспитывала маленького Арндта.

♦ ♦ ♦

Нет никаких прямых свидетельств того, что Круппы читали пресловутую оценку положения, которую Бломберг дал 24 июня 1937 года, нацеливая вооруженные силы на «военное использование политически благоприятных ситуаций». Но это и неудивительно, так как она существовала всего в четырех экземплярах. Однако ввиду своих тесных связей с Верховным командованием вермахта (ОКБ) совет директоров фирмы, возможно, о ней слышал. И уж конечно, руководители фирмы пе могли пе знать о четырехчасовой речи, которую Гитлер в эту осень произнес перед своими генералами и адмиралами на Вильгельмштрассе. Согласно стенографической записи его молодого адъютанта полковника Фридриха Госсбаха, он заявил, что проблему Германии можно решить только силой. Выступление вермахта было теперь только вопросом времени, и Госсбах записывает далее, что фюрер: «если он будет жив... твердо намерен разрешить проблему немецкого жизненного пространства не позже 1943—1945 годов». В следующем году Гитлер перенес эту дату наболев близкий срок, и Эссену это было известно. С 18 марта 1939 года Мюллер Пушка регулярно являлся к фюреру, информируя его о достижениях фирмы, а 17 мая, за целую неделю до того, как Гитлер собрал в рейхсканцелярии нацистскую верхушку и сообщил о своем намерении напасть на Польшу, он рекомендовал Круппу прекратить поставки оружия Варшаве. Альфрид не замедлил воспользоваться этой рекомендацией.

ОКВ было серьезно озабочено безопасностью эссенских заводов. Позже, на Нюрнбергском процессе, бывший начальник генерального штаба сухопутных сил Германии Гальдер, назвав Рур «решающим фактором в осуществлении германских военных планов», заявил, что, если бы у французов хватило мужества прекратить «сидячую войну», вылезти из бетонированных казематов, которые построил для них Андре Мажино, и захватить сердце крупповских предприятий, пока вермахт был связан на Висле, Гитлеру пришлось бы просить о мире. Фюрер отдавал себе отчет в этой опасности. Когда он повернул на запад, в его военных инструкциях указывалось, что это наступление необходимо для того, чтобы обеспечить Руру «защитную зону».

Напряжение, царившее в Эссене, не поддается описанию. Вторжение вражеских войск в Эссен принесло бы беды, несравнимые с бедами 1923 года, но на вилле Хюгель никто не решался говорить о нем вслух, — все члены семьи прятали томивший их страх. А что, если Германия потерпит поражение?

Один раз это уже случилось, и мысль о втором 1918 годе была невыносимой. Капитуляция Чемберлена в Мюнхене привела Густава в восторг, но затем Фриц фон Бюлов, в то время его личный секретарь, передал ему тревожное известие, полученное от Шахта: к удивлению всех присутствующих, Гитлер вовсе не обрадовался. Наоборот, он был бешено зол на Чемберлена. «Этот дурень,— сказал он в присутствии Шахта,— испортил мой въезд в Прагу!» Фюрер во что бы то ни стало хотел войны. Он был убежден, что его армия за неделю разгромит Чехословакию. Густав не разделял этой уверенности: прежние служащие «Коха и Кипцле (Е)» с большим профессиональным уважением отзывались о продукций заводов Шкода, которой были вооружены 35 чехословацких дивизий. В растерянности Густав, заикаясь, сказал фон Бюлову: «Я... я не понимаю фюрера! Он только что подписал прекрасное соглашение. Так чего же он бурчит?»

Секретарь ушел потрясенный: до сих пор в этом кабинете о Гитлере говорилось только с почтительным благоговением — и вдруг это «бурчит»!

Весной следующего года еще одну такую же непонятную непоследовательность заметил Альфрид. Приказ прекратить поставки вооружения Польше младшее поколение встретило с энтузиазмом, но у Густава начался тик и его походка утратила былую бодрую упругость. При упоминании о войне Густав пришел в большое волнение. Как позже вспоминал Тило фон Вильмовски, «он довольно возбужденно ответил — я прекрасно помню его слова,— что о войне не может быть и речи, так как она была бы безумием». Но к началу августа, когда крупповцы лихорадочно завершали линию Зигфрида, Густав опамятовался.

Рано утром 1 сентября 1939 года, когда на хмуром, затянутом тучами небе забрезжил первый зеленоватый свет, серые стальные джаггернауты Гитлера с ревом пересекли германо-польскую границу и двинулись прямо на Варшаву. В Эссен к Альфриду прибыло свыше двух тысяч лучших немецких специалистов по баллистике; они торопливо изучали 1800 тысяч крупповских орудийных чертежей и слушали сводки Германского информационного бюро (ДНБ), надеясь услышать сообщение, что французские солдаты остаются в своих укреплениях, а изделия заводов Круппа показывают себя на Восточном фронте с самой лучшей стороны. Их надежды оправдались и в том и в другом отношении. Ни один из оружейников за всю историю фирмы, включая Вильгельма Гроссе в 1870 году, не добивался ничего хотя бы отдаленно похожего на достижения Альфрида и Мюллера Пушки в 1939 году. Даже если учесть их предварительный опыт в Испании, результаты все равно ошеломляют. Естественно, Геббельс не мог сообщить в последних известиях секретные подробности, но отзывы специалистов, ложившиеся на письменный стол Альфрида, были один восторженнее другого. Особенно восхвалялись танки.

Свой первый ежегодный отчет по всему концерну от 1 октября 1939 года Альфрид писал в ликующем тоне, настолько, насколько он вообще был способен ликовать.

Прибыль за последний финансовый год, сообщал он, составила 12 059 тысяч марок[39]. Продукция фирмы получила наилучшую из всевозможных реклам, впереди предстоял новый год процветания, и в предвкушении его Альфрид объявил о премиях всем служащим и рабочим фирмы.

* * *

В первые два года войны число жертв Круппа возрастало в геометрической прогрессии. Разумеется, нелепо возлагать ответственность за все ужасы тех месяцев только на Главное управление, но, во всяком случае, деятельность фирмы далеко не исчерпывалась ролью кузницы оружия. Сеть ее агентов за границей не оставляла желать ничего лучшего. Менее чем через месяц после того, как сын Густава Клаус «имел счастье отдать жизнь за своего фюрера», и за два месяца до вторжения в Данию копенгагенский агент Круппа посылал ОКВ зашифрованные сообщения о датских оборонительных сооружениях.

Крупповский агент работал с лихорадочным напряжением. Официальный приказ Гитлера о захвате Скандинавских стран был отдан три недели спустя, и, когда в 5 часов 15 минут утра 9 апреля 1940 года немецкий флот взял курс на север, представитель Круппа в Норвегии попал впросак. В пятнадцати милях к югу от Осло, там, где пятидесятимильный Осло-фьорд заметно сужается, расположен построенный в середине прошлого века форт Оскарборг. Агенту Эссена в норвежской столице было приказано раздобыть для ОКВ сведения о всех ее оборонительных укреплениях, но в спешке он упустил из виду то обстоятельство, что Оскарборг был вооружен старыми 280-мм крупповскими пушками. Несмотря на свой возраст, они были в отличном состоянии. Их смертоносные залпы повредили тяжелый крейсер «Лютцов» и утопили второй — «Блюхер»; немецкий флот потерял 1600 моряков и несколько высокопоставленных гестаповцев, которые плыли в Норвегию, чтобы провозгласить Видкупа Квислинга ее диктатором. Оскар Кумметц, адмирал, командовавший эскадрой, был вынужден добираться до берега вплавь. Остальным его кораблям пришлось на сутки отойти от норвежских берегов.

Зато в Голландии, Бельгии и Люксембурге Крупп не ударил лицом в грязь. Там сведения о возможных будущих врагах были собраны заранее. В 11 часов утра 10 октября 1939 года Гитлер издал свой военный приказ № 6, распорядившись провести подготовку «для наступательной операции... через Люксембург, Бельгию и Голландию». Шесть дней спустя Альфрид получил запрос из Голландии, касавшийся обещанной партии гаубиц и зенитных орудий; запрос был отложен с пометкой «не отвечать». Получилась неловкость. Оккупация Дании и Норвегии задержала бросок на Запад, и Амстердам начал выражать резкое недовольство проволочками с выдачей виз голландским офицерам, командированным в Эссен для проверки материалов по 105-мм полевой гаубице. Увертки и проволочки продолжались еще два месяца, а потом вопрос о визах утратил злободневность, так как немецкие армии вторглись в Голландию.

То же самое повторилось и на Балканах. В начале следующего года Главное управление фирмы «Крупп», извещенное о скором вторжении вермахта в Грецию и Югославию и твердо решившее не допустить повторения оскарборгского промаха, прислало ОКБ список всех крупповских пушек, когда-либо отправлявшихся в Белград и Афины, начиная еще со времен Альфреда. Югославия особенно интересовала молодого «пушечного короля», потому что она располагала бесценными запасами хромовой руды. Хром был необходим для производства высококачественных орудий из стали; импорт хрома из неевропейских стран с 1939 года прекратился, и уже следующей весной Альфрид устремил алчный взгляд на балканские рудники. В мае 1940 года крупповский горный инженер Георг Уфер получил распоряжение служить с этих пор трем господам: фирме, компании «Герман Геринг» и фюреру. Уфер приехал в Югославию в качестве директора несуществующего акционерного общества и начал там геологические изыскания, сообщая о результатах ближайшему немецкому консулу.

Начавшееся через год вторжение в Советский Союз завершило первый период войны. В сентябре пришло сообщение, что муж Ирмгардт ефрейтор Ханно Райтц фон Френц «пал в бою». Дочь Густава надела траур, а лакеи убрали черным крепом комнаты виллы Хюгель в знак скорби по ее погибшему супругу, замужем за которым она пробыла только три года.

Становилось ясно, что до победы не так близко, как это предполагалось сначала. Некоторые члены совета директоров уже с тоской вспоминали первый год войны, когда все шло как по маслу, когда страхи Густава казались неосновательными и даже он сам о них забыл.

В час торжества нацистский режим не обошел вниманием своего оружейника. Три наиболее видных нациста — Гесс, Тодт и сам Гитлер — отдали дань благодарности вкладу Гусштальфабрик в военные усилия рейха, тайной подготовке к перевооружению, которая велась там до 1933 года, и самому Густаву. Первым это сделал Гесс. В 11 часов утра 1 мая 1940 года он появился на эстраде Гинденбургского зала с колоссальным флагом — нацистским «золотым знаменем», дававшим фирме право на звание «образцового национал-социалистского предприятия». Рядом с Гессом стоял Лей, рядом с Густавом — Альфрид.

После того как смолкли оглушительные «зиг хайль», Густав вдруг подумал, что он уже предпринимал необходимые шаги для полного низвержения «еврейско-плутократическо-демократического» мира, когда Гесс еще только учился на экономическом факультете Мюнхенского университета и в свободное время занимался распространением антисемитских брошюр. У старого Круппа уже впадающего в старческий маразм, бывали периоды полной ясности мысли, и в один из них он решил, что пора бы уж рейху начать расплачиваться с ним за его помощь в те годы. Он попросил Тодта посетить Гусштальфабрик. Согласно записи Альфрида от 25 июля 1940 года, его отец «весьма внушительно рассказал о деятельности фирмы после 1918 года» и поведал о том, «как он тогда подробно обсудил с рейхсканцлером (Виртом.— У. М.), следует ли ему, преобразовывая заводы, иметь в виду будущее восстановление военной мощи Германии, хотя Версальский договор запрещал фирме производство вооружения, сделав исключение лишь для мизерного количества». Густав чувствовал, что настало время воздать ему должное. Тодт любезно согласился и «заверил фирму «Крупп», что она вполне может положиться на нынешнее правительство».

Две недели спустя Густав праздновал свое семидесятилетие. Период просветления уже кончился, и мысли его мешались, возможно в какой-то мере от счастья — он узнал, что Гитлер решил самолично приехать в Эссен, как некогда делал это кайзер, везя в дар яркие ленты и блестящие медали. Как всегда, лимузин Круппа остановился перед зданием Главного управления за десять секунд до девяти часов, но на этот раз рядом с ним сидела Берта, а сзади в автомобиле поменьше следовали Альфрид, Ирмгардт и Вальдтраут. Затем все они выстроились в Мраморном зале и, окруженные директорами и управляющими, ждали, пока не прибыл фюрер.

Расцеловав Альфрида, Гитлер объявил: «От имени немецкого народа я вручаю его превосходительству доктору Густаву Круппу фон Болен унд Гальбах «Орлиный щит» Германской империи с надписью „Фюрер германской экономики"». Этот «Орлиный щит», распорядился Гитлер, должен быть повешен в центральном зале северного крыла Главного управления и оставаться там до конца «тысячелетнего рейха». Кроме того, он присвоил Густаву звание «Пионер труда» и вручил ему крест «За военные заслуги». Этот крест имел две степени — обычную и командорскую. Гитлер вручил Густаву кресты обеих степеней. Стоя перед своим золотым знаменем, блистая своей золотой свастикой в сиянии своих званий семидесятилетний Густав мог бы потягаться блеском своих наград даже с Герингом.

Глава XVI. НА ПОТОК И РАЗГРАБЛЕНИЕ

На рассвете 10 мая 1940 года вермахт вторгся в Бельгию, Голландию и Люксембург (в три маленькие страны, чей нейтралитет Гитлер обещал уважать) и ринулся на запад и на юг. Огромная дуга серых полевых мундиров и похожих на совки для угля касок развернулась на 175 миль, от Фризских островов в Северном море до казематов линии Мажино. Это была армия крупповских танков. На пятый день французская оборона была прорвана. Две немецкие танковые дивизии переправились под Седаном через Маас по понтонному мосту; к вечеру их плацдарм на западном берегу уже имел в ширину тридцать миль, а в глубину — пятнадцать.

Днем 18 мая баварский искусствовед и торговец картинами Артур Рюман завтракал в фешенебельном дюссельдорфском клубе с тремя рурскими промышленниками. Никто тогда не знал, что свободно катившаяся волна фронта начинает застывать. Когда масштабы успеха стали явными, генерал Йодль наспех нацарапал в своем дневнике: «Фюрер вне себя от радости». Рюман тоже вел дневник, и в некоторых отношениях его дневник не менее ценен для истории, чем генеральский. Как и Йодль, Рюман в этот день чувствовал себя бодро, хотя и совсем по другой причине — в прошлом он не скрывал своего критического отношения к режиму и ему становилось все труднее зарабатывать на жизнь, но тут ему как будто представился выгодный заказ. Его пригласил позавтракать управляющий завода «Хейнкель» Любс, муж старинной знакомой семьи Рюмана. Любс был коллекционером, а Рюман представлял владельца ценной картины. Посредник очень нуждался в комиссионных и рассчитывал получить их. Он потерпел неудачу — ее причиной был прорыв немецких армий под Седаном.

Во время завтрака в их отдельном кабинете зазвонил телефон. «Сюда собирается прийти молодой Крупп»,— сказал Любс, вешая трубку. И вскоре в кабинет вошел Альфрид. Ему представили Рюмана, но времени для разговоров не было, так как все желали послушать последние известия. Они перешли в соседнюю комнату и столпились около приемника, стоявшего на курительном столике. Кто-то принес карту. Ее расстелили на столике, и все принялись отыскивать на ней названия, которые перечислял диктор, рассказывая о прорыве вермахта. В коммюнике пока еще не упоминалась Франция, но «в Голландии,— записал Рюман,— положение настолько консолидировалось, что влиятельные члены промышленных кругов уже могли подумать о поездке туда. Оживление этих господ возрастало прямо на глазах; приемник выключили, и все четверо принялись тыкать пальцами в какие-то районы Голландии». Они возбужденно переговаривались: «Вот городок... Там Мюллер — он ваш». «Вот тут г-н Шмидт или Гюбер... у пего два завода, мы его арестуем». Альфрид сказал кому-то: «Это фабрика — ваша».

Короче говоря, они словно услышали средневековый клич «На поток и разграбление!», клич тевтонских разбойничьих орд XIV века. Рюман, державшийся в стороне, даже вздрогнул.

«Они напомнили мне стервятников, слетевшихся на падаль, и поверьте, это не могло не потрясти человека вроде меня, историка искусства, который посвятил свою жизнь пропаганде культуры»,— рассказывал позднее Рюман.

Полный отвращения, он тронул своего хозяина за плечо и сказал: «Г-н Любс, разрешите мне откланяться. Я тут, кажется, лишний». Он понимал, что лишается комиссионных, «которые были мне необходимы, но в ту минуту я о них не думал». Любс торопливо звонил в управление своего завода о выдаче специальных паспортов ему и остальным, а те все еще разглядывали карту. Рюман тихо вышел и в следующий раз встретился с Альфридом только в Нюрнберге как свидетель на его процессе.

Еще до вторжения в Польшу фюрер предложил немецким промышленным магнатам составить списки их собственности, потерянной в 1918 году, и Густав попросил о возвращении ему его имущества в Лотарингии. Веймарская республика уже выплатила ему компенсацию за эту потерю, однако его просьба выглядит вполне пристойно по сравнению с тем, что произошло на самом деле. Когда сопротивление союзных войск было сломлено, условия кардинально изменились. Уже не требовалось никаких юридических прав на вражескую собственность. Достаточно было первым явиться туда и заручиться содействием военных властей. Разумеется, это был чистейший грабеж. Формально мародерство прикрывалось фиговым листком «сдачи в аренду», но, подобно большинству фашистских фиговых листков, и этот был совершенно прозрачен и никого пе вводил в заблуждение. Когда разбитая французская армия отступала на юг, Геринг через оперативный отдел вооруженных сил послал Круппу секретные инструкции с указанием, что «одной из целей руководства немецкой экономики является усиление немецкого влияния в иностранных предприятиях. Пока еще пе ясно, как отразится заключение мира — и отразится ли оно вообще — на передаче акций и т. п., однако уже теперь совершенно необходимо использовать каждый удобный случай для проникновения немецкой экономики за границу даже во время войны». Главное управление фирмы Круппа в ответ известило всех ее представителей, разъезжавших по оккупированным странам, о том, что «крупповские интересы при каждой возможности должны всемерно расширяться» и что «сведения необходимо собирать заблаговременно», а «сообщения о подходящих предприятиях следует отправлять в Эссен немедленно».

Большую роль сыграло и то обстоятельство, что Альфрид состоял в двух официальных организациях, учрежденных для планомерного прибирания к рукам военной добычи — в Имперском объединении по железу (РФЕ) и в Имперском угольном объединении (РФК).

Как заместитель председателя РФК Альфрид занимал выгоднейшую стратегическую позицию, однако его роль в РФЕ была даже еще более значительной. Созданная на третий год войны, эта ассоциация представляла собой одну из тех полуавтономных клик, которые именем фюрера присваивали себе абсолютную власть. В связи с этим своим назначением Альфрид отправил отцу ликующее послание:

«Эссен, 29 мая 1942,

Гусштальфабрик

Милый папа!..

Доктор Мюллер и я были вчера у рейхсминистра Шпеера, который... сообщил мне, что он совместно с рейхсминистром экономики предложил мою кандидатуру на пост вице-председателя Имперского объединения по железу, которое сейчас организуется. Я дал свое согласие главным образом потому, что, по моему глубокому убеждению, фирма «Крупп» должна играть ведущую роль в этой новой организации.

Г-н Шпеер обещал снова побывать в Эссене, но пока еще он не может точно назвать дату.

С тысячью приветов Вам и маме Альфрид».

Позже Альберт Шпеер заявлял, что он привык считать вице-председателя РФЕ одним из ее «трех мудрецов». Согласно архивам РФЕ, 22 июля 1942 года «...Альфрид Крупп, представляя РФЕ, присутствовал вместе со Шпеером... и другими на заседании Совета центрального планирования, на котором было решено использовать 45 тысяч русских гражданских лиц на сталелитейных заводах, 120 тысяч военнопленных и 6 тысяч русских гражданских лиц на угольных шахтах, а также установить при отборе военнопленных для работы на шахтах более низкие медицинские требования, чем предъявляются при найме на угольные шахты немецких граждан».