Оружие Круппа. История династии пушечных королей

В ноябре 1914 года Густав составил для министра иностранных дел Готлиба фон Ягова и «еще некоторых моих друзей в правительстве» памятную записку о целях войны. Убежденный, что «мир можно и должно врагу продиктовать», Крупп отвергал самую идею переговоров. Он твердо верил, что Германская империя представляет собой ось Европы. Вокруг этой оси он хотел консолидировать тевтонскую «Срединную Европу» («Mitteleuropa»), которая включала бы Австро-Венгрию, нейтральные государства Голландии и Швейцарии, а также Скандинавию. Но сначала надо было поставить на колени Францию. Французскую территорию надлежало аннексировать до линии Мозель-Маас. Этот ошеломляющий план подкреплялся доводами, которые имперской ставке казались весьма разумными: «Франция, лишенная значительных запасов железа и угля, перестанет быть экономически опасной на мировом рынке или политически опасной среди великих держав».

Крупп далеко заглядывал в будущее. Он предвидел возрождение Польши, как «буферного государства», с германизированной полосой между этой Польшей и Германией — «крепким засовом» против притязаний Польши на прусские земли, некогда подчинявшиеся власти Варшавы. Он предвкушал возникновение огромной тевтонской колониальной империи в Центральной Африке («Mittelafrica»), окруженной военно-морскими базами и угольными станциями. Он доказывал: «Если эти задачи будут осуществлены, германская культура и цивилизация возглавят прогресс человечества; во имя достижения такой цели стоит сражаться и побеждать, проливая благородную кровь». Но отделаться одним только пролитием благородной крови было нельзя. Необходимо было навсегда подчинить Бельгию. Густав считал, что и северное побережье Франции тоже, пожалуй, стоило превратить в провинцию рейха и, что еще важнее, владычество в Ла-Мапше должно было принадлежать только кораблям, спущенным с кильских стапелей.

Вопросы сырья, хотя и гораздо более скучные, требовали безотлагательного решения. Маги и волшебники «ИГ Фарбениндустри» творили чудеса с эрзацами, но ничем нельзя было заменить основные руды, в которых нуждались адские котлы Эссена. Густав предвидел эту проблему, и, в частности, именно поэтому он вкладывал такие большие капиталы в иностранные фирмы. Скандинавия верила в свободу предпринимательства, а потому Норвегия и Швеция были по-прежнему открыты для него, и оттуда непрерывным потоком текли редкие сопутствующие материалы, которые обеспечивали наилучшие качества серебристо-серым сплавам в Эссене, Рейнхаузене, Аннене, Киле, Хамме и Магдебурге. Для пущей безопасности на верфи «Германия» было сконструировано уникальное судно, которое могло пренебрегать морской блокадой, установленной союзниками, без риска оскорбить чувствительность Вудро Вильсона. Это была грузовая подводная лодка с грузоподъемностью 800 тонн и радиусом действия, позволявшим ей пересекать Атлантический океан. Лодка эта, названная «Дойчланд», была спущена со стапелей 23 июня 1916 года и немедленно начала доставлять руду и каучук из колоний.

К этому времени крупповская империя настолько преобразилась, что ее призванные на военную службу подданные, приезжая в отпуск, с трудом находили свои дома. В начале войны число служащих и рабочих фирм составляло 82 500 человек, и примерно половина из них была занята в Эссене. Эта цифра сразу выросла до 118 тысяч человек, а затем и до 150 тысяч человек, включая 20 тысяч женщин —они в подавляющем большинстве выполняли деликатную операцию вставки взрывателей. Трудясь в две смены по двенадцать часов — собирая орудия, лафеты и снаряды, изготовляя корабельную броню,— рабочие видели, как вокруг буквально за сутки вырастают заводские корпуса. За первый год войны в одном Эссене было построено и оборудовано 35 больших заводов. В январе 1915 года был закончен проект завода боеприпасов площадью 23 тысячи квадратных ярдов, а в июле он уже выпускал снаряды.

Объем выпускаемой продукции, казалось, достиг невероятных размеров. В первый год войны Эссен поставил армии свыше 900 полевых пушек и 300 легких гаубиц. За второй год — новый завод боеприпасов выпустил почти 8 миллионов снарядов. А на третий год Крупп достиг совсем уже ошеломляющих результатов: каждый месяц с конвейеров сходило 9 миллионов снарядов и 3 тысячи орудий.

Восхищенный император слал Густаву поздравительные телеграммы. После Ютландского сражения 1916 года он телеграфировал Круппу, что «нашим успехом мы были обязаны нашим превосходным орудиям и броне, но болев всего разрушительной силе наших снарядов. Посему эта битва — день торжества и заводов Круппа». Исход Ютландского сражения не был таким решающим, как полагал кайзер. Правда, немецкий флот потопил 14 военных кораблей англичан, которые пустили на дно 11 немецких судов и понесли вдвое большие потери в живой силе. Но англичане все-таки сохранили господство на море. Ютландское сражение кончилось вничью, и это объяснилось отчасти тем, что корабли обеих сторон были одеты в одну и ту же броню. Довоенные контракты нельзя было расторгнуть задним числом. Во Франции английские снаряды, которые падали, не разорвавшись, за немецкими линиями, несли на себе крохотный штампик «КР 96/04» — в 1896 году Виккерс взял лицензию на запатентованный еще Фрицем Круппом взрыватель, а в 1904 году это соглашение было возобновлено, с тем чтобы Виккерс отчислял один шиллинг три пенса с каждого снаряда. Во время войны соглашение юридически сохраняло полную силу и обе фирмы учитывали его в своих бухгалтерских книгах: Виккерс — в счетах, помеченных «К», а Густав — под простой формулой, согласно которой Виккерс был должен ему по 60 марок за каждого убитого немецкого солдата.

Несмотря на закон о трудовой повинности, который распространялся на всех трудоспособных немецких мужчин в возрасте от 15 до 60 лет и обязывал здоровых немецких женщин работать на военных заводах, в Германии все-таки не хватало рабочих рук. Осенью 1916 года германский военный губернатор Брюсселя получил приказ, обязывающий бельгийских граждан трудиться на рурских заводах.

Введение этой насильственной трудовой повинности в значительной мере было делом рук Круппа. 27 августа 1916 года Румыния вступила в войну на стороне союзников. На следующий день Гинденбург был назначен начальником Большого генерального штаба, а Людендорф — его генерал-квартирмейстером. Власть этих двух людей была практически безгранична. Возвращаясь через Бельгию после поездки на Западный фронт, Людендорф 8 сентября встретился с Круппом и Карлом Дуйсбергом из «Эльберфельдер фарбенфабрикен» — двумя наиболее влиятельными промышленниками империи. Людендорф так писал об этом свидании: «... я обсудил этот вопрос (военное производство. — У. М.) с г-ном Дуйсбергом и г-ном Круппом фон Болен унд Гальбах. По их мнению, наши запасы сырья позволят увеличить производство, если будет решена проблема рабочих рук». Людендорф решил ее с помощью вышеупомянутого приказа. В результате бароны фабричных труб смогли заверить правительство, что «ресурсы, находящиеся в распоряжении немецкой промышленности, таковы, что она способна на протяжении долгих лет снабжать нашу доблестную армию и верных союзников всем необходимым оружием и боеприпасами». Этот бесцветный тевтонский бюрократический язык производит страшное впечатление. Ведь речь шла не о запасных частях для машин. Они распоряжались судьбами людей.

Смысл заявления рурских баронов сводился к тому, что война идет прекрасно, промышленность в отличном состоянии и так может продолжаться до бесконечности, если только хватит людских ресурсов. Таково было их отношение к насильственной вербовке бельгийских рабочих; в том же тоне они говорили и о собственных солдатах. Однако не следует думать, будто это бездушие было свойственно только кайзеровской Германии. Оно наблюдалось во всех столицах воюющих держав.

* * *

Крупп построил 148 подводных лодок, и Гинденбург с Людендорфом хотели их использовать. В начале 1917 года Вильгельму пришла в голову мысль, которую он счел блестящей. По его приказанию министр иностранных дел Германии послал телеграмму мексиканскому правительству, предлагая Мексике вторгнуться в США и вернуть себе Техас, Нью-Мексико и Аризону. Если американцам придется драться на своем континенте, объяснил кайзер своему двору, они не смогут вступить в войну с центральными державами. Англичане расшифровали телеграмму, которая затем была опубликована во всех американских газетах и вызвала в США бурю негодования, особенно в Техасе. Большой генеральный штаб в Берлине настойчиво требовал действий, и Вильгельм послал за Густавом. Кайзер сказал ему, что основные усилия сейчас надо сосредоточить на строительстве подводных лодок. Крупп поспешил в Киль и предпринял полную реорганизацию верфи «Германия». Через два месяца воды Атлантического океана то и дело закипали белыми бурунами торпед. Президент Вильсон попытался уклониться от неизбежного, вооружив торговые суда, но, когда командиры немецких подводных лодок стали топить суда, возвращающиеся в Америку, он сдался и 6 апреля 1917 года конгресс США объявил Германии войну.

Вначале казалось, будто риск, на который пошли немцы, вполне оправдался. Хотя союзники потопили 50 немецких подводных лодок, в октябре 1917 года подводный флот Германии благодаря Круппу насчитывал 134 лодки, а ущерб, нанесенный судоходству союзников, даже превзошел ожидания немецкого командования. Только в апреле были потоплены суда общим водоизмещением 875 тысяч тонн. Продовольственные рационы в Англии были урезаны и продолжали сокращаться. Правительство делало все, что могло — призывные повестки присылались увечным, душевнобольным, а иногда и покойникам, — но этого было недостаточно. Одно британское судно из четырех пускалось ко дну. Запасов зерна на Британских островах оставалось только на шесть недель. В конце концов адмиралтейство согласилось на меру, предложенную премьер-министром Ллойд-Джорджем,— организовать конвоирование торговых судов. И сразу же это дало блистательные результаты. Одновременно на английских судоверфях усиленно строились эскадренные миноносцы и проектировались глубинные бомбы, что также помогло обуздать «черные сигары» Густава. У англичан осталось еще достаточно транспортных судов, чтобы перебросить через Атлантический океан американские экспедиционные силы так быстро, как этого требовала обстановка.

Почти одновременно с предпринятым Людендорфом весенним наступлением 1918 года немцы приступили к артиллерийскому обстрелу Парижа. Он начался 23 марта, ровно через двое суток после первой атаки, когда артиллеристы заняли только что захваченную часть лаонской линии обороны вблизи Крепи, и закончился после «черного дня 8 августа», когда англичане, сосредоточив под Амьеном почти 500 танков, прорвали немецкие линии и продвинулись вперед на восемь миль. В течение этих 139 дней каждые 20 минут по французской столице выпускалось по снаряду.

Бомбардировка была бессмысленной и больше, чем все другие немецкие зверства, включая и действия подводных лодок, ассоциировалась с именем Круппа. Но вместе с тем это было выдающееся техническое достижение. Это орудие известно всему миру как «Большая Берта», однако между короткоствольной осадной мортирой, которая принесла Германии первую победу в Льеже, и «Парижской пушкой» с длинным сужающимся к дулу стволом, сыгравшей такую эффектную роль в ее последнем наступлении, не было ни малейшего сходства. «Берты» посылали снаряд весом в тонну на девять миль. Вес снаряда «Парижской пушки» был во много раз меньше — от 200 до 230 фунтов, а ее калибр составлял только 21 см, то есть был вдвое меньше, чем у «Берты»-мортиры. Исключительность «Парижской пушке» придавала ее дальнобойность. Вначале она конструировалась, как военно-морское орудие. Осенью 1914 года крупповский конструктор Раузенбергер, работая в Меппене с исходной моделью, усовершенствовал ствол, получив дальнобойность 35 миль. За 41 месяц экспериментов он довел это расстояние до 81 мили. И одновременно добился большей точности, так что, хотя лаонская линия находилась от Парижа в 77 милях, первый снаряд разорвался на площади Республики.

Орудие обслуживали 60 моряков под командованием адмирала. Все они прошли специальную подготовку, так как их 150-тонная чудо-пушка требовала особых забот. Разница в 30 фунтов между снарядами не была случайной. Моряки получили инструкции перед каждым выстрелом предварительно нагревать снаряд в подземной камере, а после каждой серии снимать ствол с цапф и «выпрямлять» его. Каждый выстрел слегка расширял канал ствола. Поэтому продолговатые снаряды были пронумерованы, и каждый следующий был чуть длиннее и толще предыдущего. Калибр не был постоянным. Хотя он официально значился как 8,3 дюйма, на практике он изменялся от 8,2 до 8,4 дюйма. После 65 выстрелов ствол выходил из строя и его надо было менять.

Казалось бы, назначать флаг-офицера к единственной пушке — нелепость, однако этому флаг-офицеру приходилось иметь дело с приборной доской, не уступавшей по величине приборной доске линкора. Каждому выстрелу предшествовали сложные экскурсы в высшую математику. Командир орудия и его штаб внимательно изучали самые последние сведения об атмосферном давлении, влажности, температуре и кривизне земной поверхности. Ни один артиллерийский наблюдатель не мог, конечно, увидеть, что происходит за 80 миль от него, и им приходилось узнавать о промахах и попаданиях из сообщений шпионов в Париже. После команды «огонь!» снаряд по дуге уходил в небо, достигая уже в ионосфере максимальной высоты 26 миль. Результаты попаданий были очень неодинаковы. За 20 недель обстрела французской столицы погибло более тысячи парижан, но выпадали дни, когда агенты сообщали только о нескольких поврежденных карнизах. Особенно внушительные цифры были получены 29 марта, когда снаряд пробил крышу церкви Сен-Жерве и взорвался во время богослужения, убив девяносто одного молящегося и ранив более ста. Но общие результаты вряд ли могли оправдать те 35 тысяч марок, в которые обходился каждый выстрел.

В конце августа 1918 года Людендорф вызвал к себе Круппа и других крупнейших предпринимателей — Дуй-сберга, Стиннеса и Баллина, подвел их к своей карте и показал им, насколько непоправимым стало положение. Он высказал пожелание, чтобы промышленники тут же отправились к кайзеру и открыли ему глаза на реальную ситуацию. Выйдя от Людендорфа, они все посмотрели на Густава, как на своего признанного вожака. Но Крупп не мог открыть глаза Вильгельму, потому что его собственные глаза были крепко зажмурены. Вместо этого он благосклонно выслушал императорских прихлебателей, которые, подойдя к четырем магнатам, объяснили им, что генерал Людендорф настроен неоправданно пессимистично, что на фронте вот-вот начнется перелом и что император никогда им не простит, если они явятся к нему пророчить поражение. Густав одобрительно кивнул, остальные пожали плечами, и депутация тут же потихоньку разошлась.

Безусловно, из здания Главного управления фирмы в Эссене открывался менее мрачный вид, чем из Большого генерального штаба Людендорфа в Берлине. Сюда непрерывно продолжали поступать заказы на военное снаряжение. Орудия и снаряды, как и прежде, безостановочно сходили с конвейеров. Верфь «Германия» приступила к массовому выпуску подводных лодок; несмотря на все меры, принимавшиеся английским флотом, в море еще никогда за время войны не выходило одновременно столько немецких подводных лодок. После «траурного дня» амьенского прорыва Берлин прислал срочный заказ на 85 танков. Армии требовались броневики и зенитные орудия — у конструкторов уже были готовы чертежи. Ежечасно Гусштальфабрик выпускал 4 тысячи снарядов и каждые 45 минут новенькую, с иголочки пушку, а восторженные сообщения из Меппена давали все основания полагать, что три новых орудия (тяжелая, но обладающая чрезвычайно большой подвижностью гаубица, а также четырех- и шестидюймовая полевые пушки) настолько превосходят все, чем располагают артиллерийские парки союзников, что с их помощью, несомненно, удастся прорвать Западный фронт.

Конечно, приятнее было думать об успехах, чем о неудачах, и Густав думал и тратил много времени на штудирование отчетов своего казначея Хаукса. О, это было упоительное чтение! С августа 1914 года его концерн расплатился за строительство всех новых предприятий и тем пе менее получил колоссальную общую прибыль в 432 миллиона марок, хотя впоследствии Крупп любил повторять, «что с первых дней войны главным принципом стало то, что владельцы предприятий пе хотели зарабатывать никаких денег на войне». Разумеется, эта прибыль (за исключением капитала, секвестрованного в Голландии, который был окружен такой глубокой тайной, что члены совета директоров не говорили о нем даже между собой) оставалась только на бумаге. А победа союзников превратила бы эту бумагу в бросовую. Более того, если Людендорф был прав, Круппу грозило пе только банкротство: дипломаты из нейтральных стран присылали все новые сообщения о заведенном союзниками официальном списке военных преступников, и, к негодованию Густава, он значился там одним из первых. И еще эта возмутительная статья во влиятельной «Литтелс ливинг эйдж» от 4 мая 1918 года. Она попала в Рур осенью того же года через Скандинавию, и один из директоров фирмы, владевший английским языком, пролистывая газету, наткнулся на редакционную статью, в которой говорилось, что эссенский пушечный король несет за войну не меньшую ответственность, чем сам император.

Конечно, все это была работа Мюлона. Он только что опубликовал свой дневник под невероятным заголовком: «Европейский вандал. Разоблачение внутреннего механизма германского стремления к мировому господству и его ведущие к варварству последствия». Автор — Вильгельм Мюлон, один из бывших директоров концерна «Крупп». Неслыханная гнусность! Но Густав знал англичан — они, конечно, слишком разумны, чтобы поверить такой слюнявой чепухе. С ними можно иметь дело. Несомненно, они возмущены и оскорблены не меньше его самого. И все-таки было страшновато читать в «Литтелс ливинг эйдж», что «судьбы страны и фирмы сплетены воедино и, если Германия падет, Крупп и его концерн падут вместе с ней».

♦ ♦ ♦

Тем временем неминуемая катастрофа с каждым днем надвигалась все ближе. Местные сражения одно за другим стирали с военных карт весенние достижения Людендорфа. Немцев теснили по всему фронту, и Фош разрабатывал «арпеджио» наступлений, на «линию Гинденбурга». «Все должны атаковать, когда могут, так сильно, как могут, и так долго, как могут», — сказал он. И еще «Здание начинает трещать. Все — в бой!»

В Германии все, кого слушал кайзер, уговаривали его кончать войну, пока еще возможно, приняв любые условия. На третий день решительного наступления союзников Гинденбург потребовал, чтобы переговоры о мире были начаты «немедленно». Но Вильгельм не мог или не хотел согласиться: он цеплялся за корону и за несбыточные надежды, а катастрофа быстро надвигалась.

27 октября 1918 года Людендорф ушел в отставку, и его преемником стал генерал Вильгельм фон Тренер. 3 ноября в Киле восстали моряки военного флота, отказавшиеся выполнить приказ выйти в море, чтобы сокрушить англичан или погибнуть. Четыре дня спустя началась революция в Мюнхене, и принц Макс Баденский, новый канцлер, сообщил Вильгельму, что монархию может еще спасти только его немедленное отречение от престола.

В Берлине была провозглашена республика. 10 ноября 1918 года Гинденбург и Тренер сообщили императору, что не могут больше гарантировать верность армии. Только это наконец подействовало на Вильгельма, и он бежал в Голландию...

На другой день в пять часов утра представители Германии подписали в Компьенском лесу условия перемирия, продиктованные Фошем. Огонь должен был быть прекращен шесть часов спустя. Генералы могут торговаться из-за формулировок, но солдаты знали, что это не просто перемирие. Это был конец войны — конец всех войн на земле, как им казалось, и, как повсюду многозначительно подчеркивали авторы газетных передовиц, он наступил в одиннадцать часов одиннадцатого дня одиннадцатого месяца.

Однако на сей раз все же оказались правы генералы: перемирие было долгим, но миром ему так и не суждено было стать, об этом свидетельствовали многие признаки—их надо было только уметь верно истолковать. Кончилась целая эпоха. Дверь истории захлопнулась за принцами, монархами, раззолоченными маршалами и вымуштрованными маленькими регулярными армиями.

Настроение в Германии было разное. Уже начались поиски козлов отпущения, которые очень скоро завершились тем, что гражданские лица, подписавшие условия перемирия, были окрещены «ноябрьскими преступниками». Несколько месяцев спустя Людендорф и Гинденбург, армии которых были разгромлены во Франции, создали миф, проливший целительный бальзам на воспаленное воображение нации. Обедая как-то в Берлине с главой английской военной миссии, Людендорф пожаловался, что Большой генеральный штаб никогда не находил настоящей поддержки у штатских в тылу. «Вы хотите сказать, генерал, что вам нанесли удар в спину?» — весьма удачно спросил англичанин. Людендорф даже вздрогнул. «Нанесли удар в спину? Вот именно! — подтвердил он взволнованно. — Нам нанесли удар в спину!» Когда Гинденбургу передали этот разговор, он, забыв о том, как сам в панике требовал немедленного заключения мира, сообщил стране и глазом не моргнув, что, «по очень точному выражению английского генерала, немецкой армии был нанесен удар в спину».

Истинное отношение каждого немца к происходившему можно определить по его реакции на ноябрьскую катастрофу. Поведение Густава Круппа в те дни тоже говорит о многом. Вильгельм бежал, убедившись, что он больше не может быть кайзером, а Крупп впал в прострацию, едва Берлин аннулировал все контракты и прекратил все выплаты концерну. Этот крах произошел 8 ноября.

Густав решил закрыть заводы — рабочие, заступавшие на смену утром 9 ноября, остановились перед запертыми воротами. Прессы, маховики, приводные ремни, паровые молоты застыли в неподвижности. Впервые на памяти самых дряхлых старожилов Эссена на Гусштальфабрик наступило безмолвие.

Глава XII. В ОБХОД ВЕРСАЛЯ

15 января 1919 года был убит Карл Либкнехт, наиболее непримиримый критик Круппа. Пять месяцев спустя, когда был подписан Версальский договор, фрейкоры начали расправляться с левыми. В каждом городе были тайные склады винтовок и крупповских пулеметов; безжалостные убийцы ждали лишь повода, чтобы применить опыт, приобретенный ими на полях войны. А поскольку каждый из них затаил свои личные обиды, любой день в этой отравленной послевоенной атмосфере мог стать началом шабаша.

Потенциально Эссен представлял собой одно из наиболее огнеопасных мест разбитой империи, поскольку отсутствие заказов на вооружение неизбежно должно было повести к массовым увольнениям рабочих. Сообщения о беспорядках в районе вокзала были настолько тревожными, что на вилле Хюгель вооружили слуг, а швее было приказано сшить красный флаг, дабы было что вывесить на доме, если враждебная толпа ворвется в парк.

Крупп объявил о своем решении: все, кто работал на заводах 1 августа 1914 года, будут по-прежнему получать заработную плату, во что бы это ни обошлось фирме. Остальные же (в одном Эссене их было свыше 70 тысяч человек, и почти половину из них составляли поляки) будут уволены. Члены совета директоров были явно смущены, и Густав поспешил сказать, что да, конечно, он понимает, насколько эти люди опасны. А потому их надо как-то подтолкнуть, чтобы они покинули Рур добровольно. Было объявлено, что все, кто уедет до 18 ноября, получат двухнедельное выходное пособие и бесплатный железнодорожный билет в один конец.

Это принесло желаемые результаты. К назначенному сроку, согласно подсчетам крупповской полиции, по железной дороге уехали 52 тысячи бывших рабочих и еще 18 тысяч человек покинули Эссен пешком.

Оставалось заняться судьбой концерна. Густав спрятал под сукно свой военный лозунг — утверждение «чем сильнее враг, тем больше чести» было теперь более чем неуместно — и дважды за три недели после удаления из Эссена лишних рабочих рук заменял его новым девизом. На первый его натолкнуло сопротивление совета директоров, который предложил ликвидировать фирму. Густав и Берта перерыли все бумаги ее деда. Мандат Густава был бесспорен. Его потомкам надлежало управлять Гусштальфабрик во веки веков. А потому первым заклинанием стало: «Империя Круппа будет существовать вечно!» Это был звучный девиз, — как, впрочем, и предыдущий. За ним последовал другой: «Больше войны не будет». Но требовалось, однако, что-то практичное, и 6 декабря 1918 года Густав придумал наиболее подходящий лозунг: с помощью заводских афиш, каталогов и газетных рекламных объявлений Крупп оповестил немцев: «Мы делаем все!» Это было почти правдой. В тот же день он открыл на первом этаже здания Главного управления выставку образчиков мирной продукции своей фирмы. Заводы, подарившие Европе стотонные чудовища, которые разнесли вдребезги форты Льежа и убивали парижан с расстояния 80 миль, теперь готовились выпускать моторные лодки, кассовые аппараты, арифмометры, кинокамеры, пишущие машинки, столовые приборы, разбрызгиватели, а также оптические и медицинские инструменты.

В июне 1919 года Густав сделал гигантский шаг вперед, добившись того, чего так и не удалось добиться Альфреду,— он заключил соглашение с Государственным управлением железных дорог. За четыре года войны подвижной состав немецких железных дорог понес заметный ущерб. В декабре Крупп выпустил первый из двух тысяч локомотивов. Сборка товарных вагонов уже началась. Однако должны были пройти годы, прежде чем их производство окупилось бы. Тем временем старые испытанные работники один за другим покидали Круппа — Раузенбергер удалился на покой, потому что он больше не мог делать пушки, а Гугенберг ушел, чтобы основать Немецкую национальную народную партию,— и на Эссен надвигалась первая волна беспорядков.

Густав, как дипломат, верил в необходимость сохранять внешнюю благопристойность, и чем более дезорганизованной становилась Германия, с тем большим упорством он делал вид, будто все идет нормально. В тот момент это требовало больших усилий. Во-первых, в Версале его официально заклеймили как военного преступника. Согласно ст. 231 Версальского договора, кайзер, баварский кронпринц Рупрехт, адмиралы Тирпиц и Шеер, Густав Крупп фон Болен унд Гальбах, а также генералы Гинденбург и Людендорф, Макензен и Клук входили в число тех, чьи беззаконные действия до основания потрясли Европу [36]. Крупп не сомневался, что отказ Германии сотрудничать сведет эту статью на нет, и он не ошибся, однако другие неприятные вещи игнорировать было труднее. Востание в Руре [37] оказалось отнюдь не мелочью — оно стало крупнейшим международным событием, и, пока его не удалось подавить, в кабинете Круппа дежурили вооруженные солдаты. И наконец, самой большой неприятностью было демонтирование его заводов.

29 мая 1924 года Союзная контрольная комиссия поселилась номинально в отеле «Эссенерхоф», а практически — в здании Главного управления фирмы. Возглавлявший ее английский полковник Леверетт называл свою задачу чисто наблюдательной. Разрушение крупповских заводов должны были производить немецкие рабочие, оплачиваемые самим Круппом. Леверетт выразил надежду, что они поторопятся, так как дел предстоит много. До своего отъезда он должен убедиться, что Гусшталь-фабрик стал вдвое меньше — эссенская часть его программы предусматривала уничтожение почти одного миллиона Инструментов и 9300 станков общим весом 6 тысяч тонн, а также разрушение 100 тысяч кубических ярдов построек. Затем Леверетту предстояло отправиться в Киль, где, «как кажется», у Круппа есть верфь. Там имелись «какие-то военные суда». Их следовало «пустить на дно, а строящиеся — уничтожить».

Однако полковнику пришлось задержаться. Прежде чем демонтировать завод, сказал он, ему надлежит выполнить требования ст. 168 Версальского договора. Вся готовая военная продукция должна быть передана ему. Он совершенно точно знал, сколько чего имеется в наличии, так как глава союзной миссии в Берлине генерал Нолле передал ему подробный список почти на миллион наименований, составленный французской разведкой и начинавшийся со 159 экспериментальных полевых орудий. Крупповские директора изучили этот список и объяснили Леверетту, что французы преувеличили размеры немецких артиллерийских парков и количество боеприпасов — во всей стране не набралось бы столько орудий и снарядов. Полковник задумался и нашел, как ему показалось, блестящий выход из положения. Приказ есть приказ, заявил он. Уж немцы-то способны это понять! А потому он распорядился, чтобы заводы перед сносом возобновили выпуск оружия на полную мощность. И вновь заработали военные заводы в Эссене, выпуская вооружение — Леверетт отправлял новую продукцию Нолле, который затем ее уничтожал. После этого заводы были закрыты, и началось демонтирование.

Однако, как показали дальнейшие события, это ритуальное сокрушение кирпича и стали не нанесло никакого ущерба промышленному потенциалу фирмы «Крупп». Версальская попытка уничтожить крупповскую угрозу потерпела неудачу не потому, что она осуществлялась слишком жестоко, а потому, что самый подход к задаче был неверен. Промышленная мощь Рура осталась прежней, и не прошло и пяти лет, как добыча угля и выплавка стали достигли уровня июля 1914 года. Более того, уничтожение устаревшего оборудования в конечном счете принесло Круппу только пользу. В отличие от оружейников держав-победительниц Густав вступил в кризисные тридцатые годы, оснастив свои заводы новейшей техникой.

И тем не менее операция, произведенная полковником Левереттом, была унизительна. Крупп отказался присутствовать при этом и увез Берту с детьми в свой замок Блюнбах в австрийских Альпах.

Он был теперь отцом большого семейства: Альфриду исполнилось тринадцать лет, Клаусу — десять, Ирмгард — восемь, Бертольду — шесть, Гаральду — четыре года, а Вальдтраут — несколько месяцев. Два года спустя родился Экберт, завершив новое поколение Круппов. Все они, естественно, были лишены нормального детства — чуть ли не с пеленок им внушалось, что они занимают в Германии особое положение.

Однако Альфрид воспитывался так, словно он был единственным сыном. Его обучали специально нанятые наставники, ему разрешалось обедать с родителями, для него устраивались экскурсии в шахты, и каждую неделю, когда они жили в Руре, его возили в Главное управление знакомиться с ведением дела. Хотя он смотрел, как его брат Клаус делает модели «фоккеров», и ходил кататься на коньках с юным Фрицем фон Бюловом, остальным детям ни на минуту не разрешалось забывать, что они находятся в обществе будущего Круппа. Таким образом, младшее поколение Круппов прекрасно сознавало иерархические различия, существовавшие не только между взрослыми, но и между ними самими.

Круппы и теперь продолжали жить так же, как и в довоенные годы, и все внешние признаки, казалось, свидетельствовали о том, что им чудесным образом удалось избежать последствий войны. Число рабочих на заводах росло с каждым месяцем, и к 1 июля 1921 года на Гусштальфабрик было занято больше людей, чем в начале 1914 года. Зпмой 1920/21 года Густав купил 500 акров под новый завод в Мерзебурге, вблизи наиболее богатых залежей бурого угля в Германии, приобретя заодно и ряд шахт, которые обеспечили фирме резерв угля в 10 миллионов тонн. Это расширение носит довольно таинственный характер. Откуда на него взялись средства? Во всяком случае, не от продажи: производство новой продукции только-только начинало себя оправдывать, а кроме того, хотя паровозы Круппа пользовались спросом, Густав настойчиво добивался безупречного качества, и в результате в год их выпускалось только триста штук, так что приходилось отклонять некоторые заказы. Кое-какую свободную наличность дали закрытие завода в Аннене и ликвидация «Байерише гешютцверке», небольшого мюнхенского филиала, но ее вряд ли могло хватить даже на продолжение работы в Эссене, не говоря уж о Рейнхаузене, Магдебурге, Хамме и Киле. Секрет заключался в том, что процветание Круппа было в основном декорацией. В течение трех лет после перемирия Густав тратил больше, чем получал. Почти любую другую компанию в любой другой стране это обрекло бы на разорение.

Вальтер Ратенау подписал Рапалльский договор — один из наиболее острых политических документов того десятилетия. Этот договор не только включал широкие торговые соглашения, но и являлся первым важным признанием Советской России де-юре, а также аннулировал все военные претензии между этими двумя государствами. Тридцать четыре другие страны — кредиторы России — встревожились, усмотрев во взаимных обязательствах Москвы и Берлина зловещее предзнаменование, а влиятельное крыло правых в Германии пришло в ярость. 24 июня Ратенау был убит выстрелом на улице.

Между Круппом и Советской Россией было заключено соглашение. Россия оказалась единственной иностранной державой, получавшей паровозы из Эссена. В прошлом крупповская фирма всегда обращалась на Восток, если Запад показывал когти.

Судьба династии Крупп была тесно сплетена с судьбой Германии. Фирма могла процветать, только если страна, а главное, ее армия находились бы на подъеме. Было бы сильное агрессивное правительство, а остальное приложится само собой. Некоторые элементы в правительстве Германии питали честолюбивые замыслы, и, сотрудничая с ними, Крупп мог твердо рассчитывать, что они не допустят краха его фирмы. А если их руки твердо сожмут штурвал государства, вместе с ними и эссенская династия вознесется к славе и блеску.

♦ ♦ ♦

В 1923 году Германия задыхалась в тисках стремительно нарастающей инфляции. В июне стоимость марки упала до 100 тысяч за доллар, в июне—до 200 тысяч, а в августе — до 5 миллионов. 23 октября, в день, когда крах достиг наивысшей точки, за один бумажный доллар в банке платили 40 миллиардов марок, а на черном рынке — и все 60 миллиардов. Рабочие Круппа получали заработную плату через день, и для того, чтобы купить булку, рабочему требовалась полная тачка бумажных денег. 10 июня с разрешения правительства начался выпуск «крупповских марок» — купюр достоинством от 100 до 200 тысяч марок. Вид у этих денег был более внушительный, чем у правительственных, и в крупповских лавках их покупательная способность была выше. Они выпускались еще 10 июля, 14 августа, 5 сентября и 31 декабря. К этому времени они остались в Руре единственными денежными знаками, хоть что-то еще стоившими,— это было удобно для тех крупповских рабочих, которые жили ото дня ко дню, но губительно для тех, чья будущая обеспеченность была связана с пенсионными планами фирмы, так как они к этому времени потерпели полное банкротство.

Самый тяжелый удар был нанесен горстке лояльных рабочих, ставших акционерами фирмы. За год до этого Густав в поисках наличности предложил своим служащим 100 тысяч акций из пакета Берты. Около тридцати человек отдали за эти акции свои сбережения. Когда марка полетела вниз, Густав выкупил проданные акции, платя деньгами, утратившими всякую покупательную способность.

В ноябре Людендорф, который изнывал от безделья в Мюнхене, присоединился к новой национал-социалистской немецкой рабочей партии (НСДАП), когда она попыталась в Мюнхене устроить путч. Хотя эта попытка провалилась, благодаря ей имя Адольфа Гитлера впервые получило известность за пределами Баварии, а название его партии стало так часто фигурировать в газетных заголовках, что быстро сократилось в наци.

В эту зиму 1923/24 года началось послевоенное возрождение фирмы, хотя в то время никто из непосвященных об этом даже не догадывался. Положение в Эссене было из рук вон скверным. После оккупации Рура в 1923 году французская армия, уходя, забрала 21 новый паровоз и 123 товарных вагона и оставила после себя полнейшую дезорганизацию. Когда Густав вышел из тюрьмы, где пробыл 7 месяцев по приговору французского суда за «подстрекательство к бунту», он, поехав в первый раз в свое Главное управление, увидел, как из крупповских лавок выходили грабители, прижимая к груди свою добычу. Ходить по улицам было небезопасно и в дневное время. В центре города разгуливали вооруженные бандиты; грабители проникали даже в здание управления. Зал заседаний был окружен охраной, и в нем, уныло поникнув в кресла, сидели члены совета директоров. Они снова рекомендовали, чтобы Берта продала все свои акции, и снова Густав и слышать об этом не захотел. Он напомнил им, что крупповские резервы включают большие пакеты акций иностранных предприятий. В случае необходимости у них будет на что опереться. А пока он намерен навести порядок в хаосе, возникшем из-за инфляции. При настоящем положении не было никакой возможности узнать, насколько фирма платежеспособна, а потому Густав поручил Хауксу перевести весь бухгалтерский учет на золотой стандарт.

Теперь Крупп начал осуществлять ряд новых проектов. Его лаборатории создали новую сталь, тверже всего, что было известно в истории металлургии. Они истолкли в порошок кобальт и карбид вольфрама, прессовали его при температуре 1600° и хонинговали алмазами. Сталь эта, названная «видна» (от wie Diamant — «как алмаз»), впервые демонстрировалась на Лейпцигской промышленной ярмарке в 1926 году. К 1928 году фирма набрала еще 30 тысяч рабочих, а в следующем мае Густав открыл новый доменный цех в Борбеке, пригороде Эссена. На следующий год инженеры американской компании «Крейслер» пришли к выводу, что крупповская сталь «эндьюро» — лучшая нержавеющая сталь в мире, и рекомендовали ее для покрытия шпиля крейслеровского небоскреба в Нью-Йорке, где она сверкает и по сей день. Другие крупповские инженеры разработали новый метод превращения низкокачественной железной руды в высококачественную сталь. Они назвали этот метод «ренновским процессом» и ввели его на Грузонверк. Это компенсировало фирме послевоенную утрату рудников в Лотарингии и Испании.

В Скандинавии и на Ньюфаундленде были приобретены концессии на рудные разработки. Они обошлись дешево, ибо никакой другой сталепромышленник не мог использовать эти руды, а Круппу они помогли вернуть довоенное первенство.

Составители Версальского договора ничего подобного не предвидели. Французский промышленник Шнейдер считал, что возвращение Лотарингии обеспечит главенство Франции. Но после оккупации Рура 1923 года Париж утратил воинственность и только пожимал плечами в ответ на предупреждения, что наковальня Германии начинает все более и более грозно походить на кузницу оружия, которое уже дважды за последние полвека опустошало Францию. С другой стороны, Веймарская республика поддерживала Густава и других баронов фабричных труб в их сложной стратегии, которая опиралась на правительственные субсидии, на более передовую крупповскую технологию и на прямое нарушение взятых на себя обязательств.

Занявшись новыми рудами, немцы создали производство дорогих сталей, которое поглощало весь уголь Рурского бассейна. Лишившись этого угля, французские заводы начали отставать. В надежде восстановить равновесие они предложили организовать картель. Учрежденный в 1926 году в Люксембурге Международный стальной концерн на бумаге выглядел безупречно. На практике же он закрепил французское отставание. Каждая из стран-членов (Франция, Англия, Бельгия, Люксембург, Австрия, Чехословакия и Германия) соглашалась положить конец «губительной конкуренции, строго придерживаясь ежегодной квоты». Немцы, подписав договор, бдительно следили, чтобы остальные партнеры тщательно соблюдали все условия, а затем сами стали их нарушать. Это было прямое мошенничество. Соглашение предусматривало штраф за такие нарушения. Сначала бароны фабричных труб платили без возражений. Затем они начали грозить, что выйдут из картеля, если им не снизят штрафы и не повысят квоты. К этому времени других участников уже поразил тот своеобразный паралич, который в тридцатых годах был типичен для всех жертв тевтонской наглости. И они только наблюдали сложа руки, как грохочущий Рур превышает свою квоту на четыре миллиона тонн стали в год. Тех, кто вслух задавал недоуменные вопросы, для чего, собственно, предназначается такое количество стали, упрекали в разжигании военных настроений.

Крупп поднимал большую шумиху вокруг «видиа», «эндьюро» и своих бесспорно отличных паровозов. Однако значительную часть времени он посвящал совсем другим делам, и именно они дают ответ на загадку, каким образом ему удалось удержаться на ногах, несмотря на жестокие условия Версальского договора. Лишившись главного источника своих доходов, Густав взялся за финансовые операции. Одно время он занимался только голландским гульденом; используя в качестве обеспечения часть капитала, припрятанного в голландских банках, он получил из этой страны сумму, эквивалентную 100 миллионам марок. Затем, в 1925 году, в жилы его предприятий была влита большая доза свежей крови из США. Это был заем в 10 миллионов долларов, однако Крупп не выразил по его поводу особого восторга. Скорее наоборот. По немецким законам на заводах Круппа должны были быть расклеены объявления, что они считаются заложенными, пока заем не будет выплачен. Густав созвал собрание всех своих служащих и заявил им: «Надеюсь, каждый из вас приложит все усилия, чтобы эти проклятые бумажонки были сорваны как можно скорее!»

Объявления были сняты уже через два года, хотя усилия мелких крупповских служащих были тут ни при чем. Зимой 1926/27 года Густав добился двух важных побед. Во-первых, был улажен его спор с Виккерсом. В июле 1921 года он предъявил Виккерсу иск, требуя 260 тысяч фунтов стерлингов за использование крупповских патентов во время войны. При сложившихся обстоятельствах это представлялось ему вполне разумным. В переводе на язык войны это означало, что англичане выпустили по немцам 4160 тысяч снарядов, из которых каждый второй убил одного немецкого солдата. Виккерс не пожелал платить. Тогда Крупп передал дело в смешанный англо-германский арбитражный суд, рассмотревший его в 1924 году. Вполне понятно, что архивы Круппа не содержат почти никаких упоминаний об этом деликатном деле, но в документах Виккерса мы находим следующее: «После нескольких переносов окончательное слушание дела было отложено без указания срока. Затем в августе 1926 года был достигнут компромисс и Виккерс выплатил Круппу 40 тысяч фунтов стерлингов, после чего в октябре того же года арбитражный суд прекратил дело».

Ничего не скажешь — это действительно был компромисс! Виккерс утверждал, что англичане выпустили по немцам только 640 тысяч снарядов. В переводе на язык войны столь небольшой расход снарядов означал четырех убитых на каждый выстрел. Цифра нелепая, но побежденным выбирать не приходится, а в двадцатых годах 40 тысяч английских фунтов стерлингов весьма и весьма устраивали фирму Круппа.

Но приятнее всего был заем в 60 миллионов золотых марок, предоставленный немецкими банками,— именно благодаря ему казначей фирмы Хауке смог расплатиться с «проклятыми янки». И в довершение Крупп безвозмездно получил от Берлина 7 миллионов марок в возмещение убытков, причиненных ему французами — впрочем, тут мы вторгаемся в несколько иную область. Определить точно, сколько именно денег передал Берлин Эссену за 15 лет, прошедшие между падением монархии и возникновением «третьей империи», вообще невозможно, так как и дающие и получатель вели параллельно несколько серий бухгалтерских книг. Например, согласно свободному балансу Хаукса за 1924/25 финансовый год, фирма «Крупп» понесла убытки в 59 миллионов марок. Дефицит за год варьировался от примерно одного миллиона марок в Репнхаузене до 17 миллионов марок в Киле. Однако эти цифры отнюдь не отражают истинного положения, так как в них не включены прибыли от некоторых незаконных операций за границей и непрерывный приток средств из фондов правительства, которое пополняло их за счет налогоплательщиков. Эти субсидии Круппу по общей оценке составляют сумму, во всяком случае превышающую 300 миллионов, и, возможно, намного. Только огромные суммы могли в течение такого срока поддерживать существование его бездействующих военных заводов.

Однако сохранившиеся документы содержат о них лишь отрывочные сведения. Например, два высказывания бывших рейхсканцлеров: запись в дневнике Штреземана от 6 июня 1925 года «... кроме того, мы должны изыскать 50 миллионов марок для Круппа», и письмо Карла Иосифа Вирта Круппу от 9 августа 1940 года. Вирт писал Густаву, вспоминая «с большим удовлетворением 1920—1923 годы, когда нам совместно с (крупповским. — У. М.) директором доктором Видфельдтом удалось заложить новый фундамент для технического развития немецкого оружия при помощи Вашей великой фирмы. Г-н рейхспрезидент фон Гинденбург... был об этом осведомлен. Оп также отнесся к этому весьма положительно, хотя широкая публика по-прежнему пребывает в неведении. Эти строки я оставлю в моем архиве, где храню... письмо доктора Видфельдта от 1921 года, в котором говорится, что Ваша глубокоуважаемая фирма но моей инициативе как рейхсканцлера и министра финансов может в течение» десяти лет рассчитывать на поддержку правительства, намеренного ассигновать значительные суммы для сохранения технического превосходства немецкого оружия».

Вирт предупреждал, что он пишет обо всем этом «частным образом и конфиденциально», поскольку правительство «третьего рейха» дало указание «ничего не опубликовывать о проведенных ранее приготовлениях для возрождения национальной свободы». Тем не менее он добавляет: «События тех дней живы в наших сердцах». В сердце Густава они, несомненно, были живы. И он не видел никаких оснований умалчивать об этом. В то лето, когда Крупп получил письмо Вирта, он уже твердо верил, что Германия добьется реванша за ноябрьскую катастрофу 1918 года, вызванную «преступным предательством», и ему суждено доживать свои дни в Европе, подчиненной «новому порядку» Гитлера. Вот почему Густав самодовольно хранил изложение фактов о тайном перевооружении Германии, которое оп проводил после перемирия 1918 года. Его бумаги, захваченные американскими войсками в апреле 1945 года, свидетельствуют о незаурядном таланте ведения международных интриг.

Хотя он не указал сумм веймарских субсидий, но обо всем остальном он писал очень откровенно, не опуская и таких подробностей, какие в двадцатых годах вызвали бы большую тревогу у правительств различных стран. Вместе с некоторыми военными документами, также попавшими в руки американцев, эти бумаги Круппа показывают, до какой степени он предвосхитил политику Гитлера. Творцы Версальского договора считали, что они лишили Германию средств агрессии. Это были пустые иллюзии. А пока они предавались им. Густав «ковал новый немецкий меч».

Глава XIII. ПРОМЫШЛЕННИКИ НАНИМАЮТ ГИТЛЕРА

В 1941 году Густав писал, что концерн «Крупп» должен готовиться к тому дню, когда Германия возродится и сбросит оковы Версаля.

Оглядываясь с вершины 1941 года на мрачные 1919-1920 годы, Крупп считал, что с честью выполнил возложенный на него долг, который заключался в том, чтобы «годами вести тайную научную и организационную подготовку» и быть готовым, «когда придет назначенный час, вновь работать для германских вооруженных сил, не потеряв ни минуты времени, ни йоты опыта». Позже он уверовал, что высшим достижением его жизни было следующее: «После того как Адольф Гитлер был облечен властью, я имел честь доложить фюреру, что фирма «Крупп» готова почти безотлагательно начать перевооружение немецкого парода без каких-либо пробелов в опыте».

В эти первые годы на Гусштальфабрик побывало много иностранных корреспондентов, так как за границей зловещая фамилия «Крупп» вызывала большое любопытство. Их всех до одного удалось «провести», как злорадно выразился Густав. Корреспондент «Крисчен сайенс монитор» дивился, с какой легкостью фабриканты пушек перестраивались на производство паровозов. «Мирное время сводит счеты с Круппом, — писала «Манчестер гардиан». — Посетив заводы Круппа, можно с уверенностью сказать, что из них изгнано все, что имело хоть малейшее отношение к производству оружия». «Ревью оф ревьюз» с восторгом обнаружил, что «теперь лишь один до нелепости маленький цех в дальнем уголке гигантского завода мог бы быть приспособлен для военных целей». «Литтлс ливинг эйдж» отмечала, что «сводный баланс Круппа за 1919/20 год содержит следующие достопамятные слова: «В течение отчетного года впервые за два поколения заводы Круппа, согласно условиям Версальского договора, не производили никакого оружия». А журнал «Сайентифик амэрикен», по требованию Густава, принес публичное извинение за то, что создал у своих читателей впечатление, будто из Эссена в Бразилию незаконным образом, тайно отправляются орудийные лафеты. Некоторые корреспонденты впадали в лирический тон. Так, корреспондент «Литерери дайджест» услаждал своих читателей рассказом о том, как его встретил симпатичный старый сторож, «куривший рейнскую трубку и улыбавшийся грустной улыбкой».

Тот же корреспондент сообщал, что он осматривал Гусштальфабрик в сопровождении Георга Карла Фридриха «Бруно» Баура, одного из крупповских директоров. «Здесь погребено прошлое Германии, — процитировал он в заключение слова Баура, но в этих старых печах таится и будущее Германии». «Таится» было очень подходящим словом. Если бы корреспонденты обменялись впечатлениями, они могли бы заметить странное совпадение: все те, кто приходил на заводы с фотоаппаратами, неизменно с огорчением обнаруживали, что ни единого снимка не получилось. Почему-то каждая пленка оказывалась передержанной. Если бы они сравнили подробности своих визитов, то вспомнили бы, что, перед тем как покинуть завод, они получали приглашение откушать в столовой Главного управления легкий завтрак, который оплачивал Крупп. Пока они ели, в объектив их аппарата направлялся инфракрасный луч. Делалось это не потому, что, как утверждает эссенская легенда, Крупп якобы выпускал разборные детские колясочки, которые можно было собрать в виде пулемета. Крупп был гораздо хитрее. Да, в это время он вел запрещенные работы, но никакой запрещенной продукции не выпускал. Она оставалась на чертежных досках, однако Крупп опасался, что какая-нибудь фотография может случайно запечатлеть чертеж, который позже попадется на глаза опытному военному инженеру.

Беспомощность Союзной контрольной комиссии на протяжении всех шести лет ее пребывания в Эссене кажется непонятной. Разумеется, о каждом ее действии Главное управление узнавало заблаговременно, и припрятать компрометирующие документы было, конечно, нетрудно; еще когда французы оккупировали Рур, Густав вызвал к себе артиллерийских инженеров и, поручив их вместе с их чертежами заботам молодого энергичного администратора, отослал в берлинский пригород Шпандау, где они и продолжали свою работу.

Можно не сомневаться, что непрошеных гостей водили за нос с помощью не только «мирной продукции», но и наглой лжи, которую в Берлине периодически Поддерживал юридический департамент веймарского министерства обороны, твердивший, что «Версальский мирный договор является, кроме того, германским законом, а посему обязателен для всех немецких граждан. Эти обязательства стоят даже выше статей конституции Германии». Ст. 168 Версальского договора предусматривала, что «изготовление оружия, снаряжения и всякого рода военного материала может производиться лишь на тех заводах или фабриках, местонахождение которых будет доведено до сведения и представлено на одобрение Правительств Главных Союзных и Объединившихся Держав и число которых эти последние оставляют за собой право ограничить».

А согласно ст. 170 этого договора, «Ввоз в Германию оружия, снаряжения и военного материала, какого бы то ни было рода, будет строго воспрещен».

Эти убаюкивающие слова были в последний раз произнесены в январе 1927 года. В свете того, что известно теперь, не приходится сомневаться, что генералы и старшие офицеры, носившие веймарские мундиры, выслушивали их с циничной улыбкой. Офицеры знали, что министерство обороны утверждает все это отнюдь не всерьез. Гражданские псы рейхсвера вовсе не собирались помогать врагу и закрывали глаза на лихорадочные приготовления к схватке-реваншу с державами-победительницами 1918 года.

В кайзеровской Германии можно было скрывать военные планы от канцлера. Теперь дело обстояло по-другому. Министр обороны, политик, был полновластным главой только своего очень маленького штата. Величественный титул главнокомандующего был упразднен. Теперь имелось просто два «командующих» двух родов войск: Сект возглавлял армию, а адмирал Пауль Бенке — военно-морской флот. Пехотный отдел командования армией на самом деле функционировал как генеральный штаб, хотя вслух об этом не говорилось, потому что Версальский договор запретил существование немецкого генерального штаба. Штатские руководители Веймарской республики были в этом отношении столь же молчаливы, как и люди в военных мундирах, теоретически им подчинявшиеся.

Уже 20 мая 1921 года, менее чем через четырнадцать месяцев после того, как Густав сделал решительный шаг и принялся тайно ковать «новый немецкий меч», командование армии Соединенных Штатов закончило проверку новых патентов Круппа. «Эта проверка,— говорилось в докладе,— выявила довольно странное обстоятельство, если учитывать условия, которые Германия должна была бы соблюдать касательно разоружения и изготовления военных материалов согласно своим договорным обязательствам». Офицеры американской разведки обнаружили, что в число последних эссенских патентов входили 26 патентов на артиллерийские контрольные приборы, 18 — на электрическую аппаратуру для корректировки орудийного огня, 9 — на взрыватели и снаряды, 17 — на полевые орудия и 14 — на тяжелые орудия, могущие передвигаться только по рельсам. Военный министр Джон Уикс сообщил эти подробности прессе, которая, однако, оставила их без внимания. Бывшие союзники уже вступили в роковой период неумеренных компенсаций, который в конце концов привел к Мюнхену.

В жаркое ленивое утро 1 июля 1925 года на Потсдамской площади в Берлине остановился фургон, и рабочие принялись таскать на верхний, десятый этаж письменные столы, картотечные шкафы и чертежные доски. В тот же день 19 ничем не примечательных людей в приличных костюмах заняли это помещение и снабдили его дверь новым замком. Внизу на маленькой медной дощечке можно было прочитать, что это фирма «Кох и Кинцле (Е), Примус-Паласт, Потсдамерплатц, 4».

«Кох и Кинцле» звучит как псевдоним двух клоунов, но буква «Е» означала «Entwicklung» («развитие»). Здесь, в нескольких шагах от сектовской Инспекции оружия и военного снаряжения (ИВГ), группа наиболее талантливых военных конструкторов втихомолку разрабатывала оружие, которое должно было изменить карту Европы. Среди них был Фриц Туббезинг, в те времена пухлый молодой человек, который три года спустя стал главой артиллерийского конструкторского бюро и в настоящее время еще подвизается в Главном управлении крупповского концерна. Туббезинг вспоминает: «Нас никто не замечал, никто не беспокоил, никто ни разу даже пе постучался в нашу дверь. Мы в буквальном смысле слова находились над рейхстагом, а его депутаты об этом и не знали». Но если рейхстаг об этом не знал, то рейхсвер знал. Хранившиеся под замком архивы ИВГ содержали книгу крупповского кода; с ее помощью офицеры могли дешифровать условные названия, которыми пользовались «Кох и Кинцле (Е)».

Первый танк, например, назывался «сельскохозяйственным трактором». Позже появились «легкие», «средние» и «тяжелые» тракторы. Иногда офицеры на Потсдамской площади допускали промашки. Однажды они прислали Круппу чертежи тяжелого трактора, снабженного 75-мм пушкой. Другой недосмотр сводился к пометке на полях, указывавшей, что «характеристики мощных тракторов (т. е. самоходных орудий.— У. М.) должны отвечать требованиям перевозки на открытых железнодорожных платформах в условиях Бельгии и Франции». Однако в то время эти промахи остались незамеченными. ИВГ только хвалила офицеров за проектную работу, а в одной из своих записок Крупп называет ее «важным шагом на пути к свободе». Засиживаясь допоздна, конструкторы на десятом этаже разработали восемь типов тяжелых артиллерийских орудий, гаубиц и легких полевых пушек, новую подвижную 210-мм мортиру и целую семью танков.

В 1926 году генерал Сект ушел в отставку. Он был вполне доволен. «Есть только один способ, с помощью которого мы сможем обеспечить вооружение больших армий,— писал он после перемирия.— А именно: договорившись с крупнейшими промышленниками». Он установил взаимопонимание только с одним промышленником, но один Крупп стоил больше, чем все остальные, вместе взятые. На службу перевооружения Германии Густав поставил все.

♦ ♦ ♦

Крупп, генерал Сект и адмирал Бенке, командующий военно-морским флотом, мечтали возродить мощную империю дней их молодости. В записках Круппа указывается, что, хотя «официальное согласие между ними было невозможно по политическим причинам», они тем не менее собрались 25 января 1922 года и после совещания достигли «джентльменского соглашения». Далее говорится: «Это важнейшее соглашение представляет собой первый шаг, предпринятый совместно военным министерством и Круппом для того, чтобы обойти, а потом и аннулировать условия Версальского договора, которые душат военную свободу Германии».

16 марта 1926 года Союзная контрольная комиссия покинула Эссен, и, хотя, по выражению Густава, «это не означало конца шпионажа», единственными агентами, оставшимися там, были дилетанты из Социал-демократической партии Германии. Теперь фирма вступила в период, который получил наименование периода «черной продукции». Ускорились работы над самоходными орудиями, танками, резервуарами сжатого воздуха для торпед, корабельными винтами, перископами, коленчатыми валами для авиамоторов, броней, приборами дистанционного управления судовой артиллерией и над ракетами, находившимися тогда в весьма и весьма примитивном состоянии. В 1918 году Раузенбергер работал над скорострельным 88-мм морским орудием. Оно было переделано в зенитное орудие, и, по мнению конструкторов, его можно было приспособить и для танков. В более поздней записке Круппа, написанной во время второй мировой войны, указывалось, что «наиболее важные из орудий, которые использовались в 1939—1941 годах, были уже полностью разработаны в 1933 году». Некоторые работы были завершены гораздо раньше. «За исключением гидравлического аварийного выключателя, основные принципы вооружения и конструкции танковых башен были разработаны уже в 1926 году». И в 1928 году Грузонверк начал в ограниченном количестве изготовлять танки.

Крупп ничему не научился и ничего не забыл. В статье «Цели немецкой политики», опубликованной в ноябре 1932 года в английском журнале «Ревью оф ревьюз», Крупп протестовал против того, что с немцами обходятся, как со второразрядными гражданами мира. Он писал: «...их лишают права на национальную оборону, которым пользуются все остальные народы. Поэтому целью каждого немецкого правительства должно стать не увеличение вооружений, но равенство в вооружении. Нас в Германии вовсе не интересует какое-либо увеличение вооружения во всем мире...

Во всех странах живет легенда, будто военная промышленность желает общего увеличения вооружения... Как промышленник я придерживаюсь мнения, что нашей общей целью должно быть международное разоружение».

Эти излияния производят угнетающее впечатление. Пока Крупп запечатлевал на бумаге эти благолепные слова, один из его помощников с гордостью собирал сведения, чтобы составить список всех подарков, приготовленных его шефом новому могучему рейху. Список включал новые образцы оружия, начиная от 37-мм орудия для броневиков до 210-мм мортиры длиной 18 калибров. В заключение указывалось, что все это оказалось возможным, поскольку «фирма, действуя по собственной инициативе и веря в возрождение Германии, с 1918 года сохранила за собственный счет своих служащих, накопленный практический опыт и заводы для изготовления вооружения». И действительно, через месяц после печатного вопля Густава о праве Германии на оборону он получил новогоднее послание от некоего полковника Цвенгауэра, главы одного из отделов Инспекции оружия и военного снаряжения,— послание, которое дает определенное представление о прочности уз, связывавших Круппа и военные учреждения Веймарской республики. 28 декабря Цвенгауэр писал: «Наш отдел убежден, что благодаря Вашему активному сотрудничеству и ценным советам развитие нашего вооружения в 1932 году показало значительный прогресс, имеющий большое значение для наших планов полного перевооружения».

Круппу требовался человек в седле. Но который? В стране их было много. Приподнимаясь на стременах, они обменивались злобными взглядами. До последнего времени Густав щедро жертвовал средства в кассу Немецкой национальной народной партии Альфреда Гугенберга, который верил в возрождение кайзеровской Германии, и до последнего времени казалось, что Гутенберг может стать новым национальным лидером. Однако во время кризиса его популярность резко сошла на нет, и теперь он заигрывал с более влиятельной нацистской партией, завоевавшей симпатии многих молодых немцев, к числу которых принадлежал и Альфрид.

Как крупнейший промышленник Германии Крупп не мог откладывать решения надолго. Его жена считала вождя этой партии уличным хулиганом и сохранила о нем это мнение и впоследствии. Берта не желала называть его по имени и пренебрежительно именовала «этот господин». Однако Густав должен был признать, что «этот господин» далеко ушел со времени своего шумного посещения Главного управления фирмы накануне промышленной депрессии 1932 года.

Посетитель пожелал осмотреть Гусштальфабрик, и, как ни смешно, его не допустили в цехи, потому что он был темной личностью и не внушал доверия. Крупп опасался, как бы он пе увидел работы по перевооружению и не донес кому следует, и, чтобы предотвратить это, непрошеного гостя повели осматривать выставку, посвященную истории фирмы. Но даже там он не удержался от театрального эффекта. Отлично понимая политическую ценность любого общения с Круппом, он размашисто расписался в книге для посетителей и подчеркнул свою подпись, словно знал, что вскоре судьба Круппа окажется неразрывно связанной с его собственной. Это имя сохранилось в книге для посетителей, пересекая страницу зазубренной строчкой: «Адольф Гитлер».

На выборах в рейхстаг 14 сентября 1930 года нацисты получили 107 мест, уступив только социал-демократам. Теперь к ним приходилось относиться серьезно. Они пользовались широкой поддержкой разных слоев населения и всех антикоммунистических подонков в стране. Во время весенних избирательных кампаний 1932 года, когда Гитлер пытался сменить Гинденбурга на посту президента, его штурмовики громили витрины магазинов, принадлежащих евреям, и без разбора избивали на улицах коммунистов и социал-демократов. В последующие месяцы новые выборы в рейхстаг дали нацистам 230 депутатских мест — недостаточно для большинства, но больше, чем любой другой партии. Между Гитлером п креслом канцлера стояло теперь только его собственное упрямство. Он отказывался принять этот пост с какими-либо ограничениями, отказывался вступить в коалицию, отказывался от поста вице-канцлера.

Круппа все это очень сбивало с толку. Почтение к главам государств въелось в его душу так глубоко, что он продолжал слать верноподданнические письма экскайзеру в голландскую деревню в Дорн, где он жил, и, хотя он соглашался со своими собратьями промышленниками, что Веймарская республика — только временный режим, он негодующе покинул совещание, когда один из них назвал бывшего президента Эберта «шорником». Густав жаждал подчиняться. Он просил только об одном: чтобы ему дали твердое руководство. А в отсутствие такого руководства, тоскуя по возвращению к порядку, он сделал вывод, что должны наступить «большие перемены». Его положение и имя, которое он носил, означали, что без его активной поддержки любой новый руководитель столкнется со многими, почти непреодолимыми трудностями. Сознавая свою ответственность, Густав все еще продолжал отмеривать, когда другие уже отрезали. Еще в 1925 году Карл Дуйсберг из «Эльберфельдер фарбен-фабрикен» мечтал о «сильном человеке», в котором «мы, немцы, всегда нуждаемся»; теперь Дуйсберг отыскал такого человека и был от него без ума. Крупнейший промышленник Фриц Тиссен вступил в нацистскую партию в декабре 1931 года и внес в ее фонд сто миллионов марок, и даже Сект, воспитанный в традициях полного отделения армии от государства, рекомендовал своей сестре голосовать за Гитлера.

Сдержанность Круппа отчасти объяснялась снобизмом. Как и Берта, он видел в Гитлере выскочку. И он и его супруга, вероятно, отнеслись бы к бывшему ефрейтору с большей симпатией, если бы он был бывшим офицером и звался бы фон Гитлер. Кроме того, необузданность никогда не внушала Густаву доверия. По его мнению, главе государства приличествовали величавость, корректность, рассудительность. Идол же нацистов не обладал ни одним из этих качеств. Иногда он даже как будто нарочно оскорблял промышленников, разрешал Йозефу Геббельсу поносить Имперский союз германской промышленности «как либеральную, зараженную еврейством, капиталистическую и реакционную» организацию, и даже внес в программу нацистов под номером двенадцатым следующий пункт: «Мы требуем полной конфискации всех военных прибылей». Правда, эту дощечку своей платформы он вскоре втихомолку отбросил, а Гутенберг заверил Круппа, что, если им удастся протащить Гитлера в правительство, «Папен и я с ним сладим». Тем не менее Крупп продолжал медлить, распределяя свои взносы на избирательные кампании между всеми правыми партиями, включая и национал-социалистскую, но никак ее пе выделяя.

Обращение Круппа в нацистскую веру произошло поздно, и точно установить, когда именно это случалось, теперь невозможно, так как некоторые документы уничтожены. Постепенно свастика начала ему нравиться все больше и больше. По настоянию Тиссена нацисты отказались от своего плана национализации промышленности и обещали полную поддержку немецким промышленникам. Густав теперь уже находил значительное сходство между принципом фюрерства, который проповедовал бывший ефрейтор, и заявлениями Альфреда Круппа, что работодатель должен быть хозяином в своем доме. В Эссене это было евангельской истиной, и ее апостол Густав выделялся среди европейских промышленников, как особенно ярый противник профсоюзов. В 1928 году он возглавил объявленный рурскими промышленниками локаут, в результате которого на улицу было выброшено 250 тысяч рабочих, а потом убедил правительство провести «чрезвычайное» снижение заработной платы на 15 процентов. Теперь Гитлер сообщил ему (через Тиссена и Гугенберга), что он разделяет его взгляды на профсоюзы. И Крупп сделал шаг ему навстречу. Он чувствовал, что обязан его сделать. Ведь теперь он был не просто крупнейшим предпринимателем Германии—в сентябре 1931 года он сменил Дуйсберга на посту председателя Имперского союза германской промышленности, а раз фюрер намеревался сделать каждого промышленника фюрером его предприятия, он заслуживал поддержки немецкого большого бизнеса.

Судя по всему, поворотным пунктом для Густава явились выборы 6 ноября 1932 года. Рейхстаг был распущен, потому что Гитлер отказался формировать правительство вместе с Папеном. Он требовал все или ничего, и, когда стали известны результаты голосования, казалось, что он сделал решающую ставку и проиграл. Бесконечные избирательные кампании истощили терпение тех, кто финансировал нацистскую партию. «Очень трудно доставать деньги, — записал 15 октября в своем дневнике Геббельс.— Все образованные и состоятельные господа поддерживают правительство».

Нацисты потеряли два миллиона голосов и 35 мест в рейхстаге, а коммунисты собрали на три четверти миллиона голосов больше и получили еще 11 мандатов. Тиссен заявил, что он больше не в состоянии делать взносы в фонд национал-социалистской партии, и Геббельс оказался перед перспективой пустой кассы и необходимостью платить партийным функционерам, типографиям и штурмовикам — одни только эти наемные убийцы обходились ему больше чем в два миллиона марок в неделю. Щуплый «доктор» был угнетен. «В аппарате воцарилось глубокое уныние, денежные затруднения препятствуют конструктивной работе, — писал он 8 декабря. — ...Мы все пали духом, особенно теперь, так как партия может развалиться и все наши груды пропадут зря. Мы стоим перед решительным испытанием». Три дня спустя он заносит в дневник: «Финансовое положение берлинской организации безнадежно. Одни долги да обязательства». А в последнюю неделю 1932 года Геббельс окончательно отчаялся. Он записал: «1932 год явился для нас сплошной цепью неудач... Прошлое было трудным, а будущее выглядит мрачным и малообещающим; все планы и надежды окончились крахом».

Но Геббельсу недолго оставалось ждать спасения. Всю осень 1932 года германские промышленники старались найти взаимопонимание с Гитлером. Восемь дней спустя после роспуска рейхстага Август Генрихсбауэр, угольный барон, исполнявший роль посредника, сообщил Грегору Штрассеру, в то время второму человеку в нацистской партии, что некие неназванные промышленные магнаты намерены посоветовать «решающим инстанциям в Берлине», чтобы Гитлер «был назначен рейхсканцлером». Успехи коммунистов на выборах в рейхстаг напугали Густава. 16 января 1933 года Геббельс записал, что финансовая ситуация «решительным образом улучшилась за одни сутки». Какие суммы были получены из Эссена, остается неизвестным. Но без сомнения, часть новых средств нацисты получили от Круппа, хотя наиболее солидный взнос Густава на нацистский переворот был еще впереди.

30 января 1933 года Гинденбург назначил канцлером человека, которого презрительно называл «этот австрийский ефрейтор». Гугенберг стал министром экономики и сельского хозяйства, а Папен — вице-канцлером. 4 января Папен совещался с Гитлером и решил, что достиг с ним взаимопонимания. После этого он радостно заявил Гугенбергу: «Мы наняли Гитлера!» Бесспорно, имей он дело с обыкновенным политиканом, у того было бы весьма мало шансов удержаться у власти. В рейхстаге нацисты были в значительном меньшинстве, однако, хотя все ключевые посты в правительстве нового канцлера, казалось, были заняты противниками нацистов, они допустили серьезный просчет — Герман Геринг стал министром без портфеля. Имелось в виду поручить ему военную авиацию, когда Германия ею обзаведется. А тем временем он тихой сапой возглавил прусскую полицию. Больше ничего этому зловещему приспешнику Гитлера не требовалось. До новых выборов в рейхстаг, которые были намечены на 5 марта, он намеревался спустить с цепи своих штурмовиков и устроить два сюрприза: организовать поджог рейхстага, обвинив в этом коммунистов, и собрать у немецких капиталистов достаточно средств, чтобы развернуть самую дорогостоящую избирательную кампанию в истории.

Геринг был не только министром без портфеля, но и президентом рейхстага. Этот пост давал ему право на официальную резиденцию. В ее подвале начинался подземный ход, ведущий в рейхстаг, и, по общему мнению историков, этому тоннелю было суждено сыграть решающую роль в консолидации власти в руках нацистов — вечером 27 февраля по нему в рейхстаг предстояло пробраться поджигателям из штурмовых отрядов. За неделю до этого резиденция президента рейхстага был использована для более благопристойного, по не менее необходимого сбора контрибуции с промышленников — хозяин дворца разослал двадцати пяти самым богатым людям страны пригласительные телеграммы. Телеграмма, полученная Густавом, гласила:

«Крупп Болен почтительно приглашается на совещание в доме президента рейхстага на Фридрихсберст в понедельник 20 февраля в шесть вечера, на каковом рейхсканцлер изложит свою политику. Подпись: президент рейхстага Геринг, рейхсмипистр».

Крупп, естественно, не пренебрег этим приглашением. Он воспринял его не как темный маневр честолюбивого политикана, а как приказ, отданный от имени главы государства. Назначив Гитлера рейхсканцлером, Гинденбург сообщил ему святость занимаемого им поста, которому была отдана верность главы крупнейшей немецкой фирмы.

Гости расселись в тщательно расставленных креслах. Крупп из уважения к его богатству и как председатель Имперского союза германской промышленности был посажен прямо перед невысокой трибуной; позади него сидели четыре директора «ИГ Фарбениндустри» и Альберт Фоглер, глава влиятельной фирмы «Ферейнигте дойче штальверке». Первым выступил Геринг, представивший фюрера тем, кто, подобно Круппу, видел его во плоти в первый раз. Затем встал канцлер. «В ближайшее время мы проводим последние выборы»,— сказал он и умолк, чтобы подтекст его слов вернее дошел до сознания слушателей. Разумеется, переход к национал-социализму пройдет более гладко, если его партия твердо возьмет власть в свои руки. Поэтому он просит их о поддержке — помогая установить диктатуру, они помогут сами себе. Частное предпринимательство несовместимо с демократией. Чтобы сделать свою мысль предельно ясной, он добавил, что к зловещим формам, которые способна принять демократия, относятся и профсоюзы; Германия же, если оставить ее на милость подобных институтов, «неминуемо падет». Благороднейшая задача, стоящая перед руководителями страны, заключается в том, чтобы найти идеалы, которые сплотили бы немецкий народ — и он нашел эти идеалы в национализме и в силе «власти их личности».