Оружие Круппа. История династии пушечных королей

Не убежденный доводами Круппа, Юлиус предложил ему поставить девять неотшлифованных 15-см пушек и послал аналогичные заявки Армстронгу и Шнейдеру. Директора фирмы считали, что Альфред ведет слишком жесткую линию в отношении Берлина. «Только я имею право поставлять пушки нашему государству», — огрызнулся он. Крупп повторил свои старые угрозы распродать заводы или поймать русского царя на слове и перевести свое предприятие в Россию. Затем Крупп решил обратиться прямо к Вильгельму. 16 марта 1876 года он послал кайзеру копию меморандума, который он безрезультатно подавал Юлиусу, и одновременно направил ему откровенное письмо.

29 марта кайзер принял Альфреда. Аудиенция длилась полчаса. Некий доктор Пипер из числа придворных кайзера вел запись беседы.

Пипера поразил тот факт, что «все время герр Крупп настаивал на «ясности, точности и правдивости». По нашему мнению, гораздо удивительнее то, что беседу вел, в сущности, не кайзер, а его подданный, предъявляя свои требования, заявляя о своем желании навестить императрицу, настаивая на немедленном решении вопроса о вооружении, и получал в ответ от императора только: «Пожалуйста, пожалуйста». Если бы социал-демократ вздумал разговаривать с Вильгельмом таким тоном, он оказался бы в тюрьме; многие были упрятаны туда за значительно меньшие проступки. Императору предлагалось подчиниться требованиям Круппа. И он подчинился. Альфред был вознагражден за прежние обиды сообщением кайзера, что заказы, посланные Армстронгу и Шнейдеру, аннулированы.

5 октября 1876 года Альфред послал свой проект вооружения Германии члену кабинета министров графу фон Флеммингу в Карлсруэ, прося графа оказать ему любезность — «передать прилагаемый проект его величеству кайзеру. Я прибег к Вашему посредничеству, чтобы не привлекать внимания со стороны и не давать повода для досужей болтовни прямым обращением к его величеству». На другой день граф с обратной почтой ответил Круппу: «Его величество милостиво принял Ваше сообщение. Полагаю, что из некоторых слов, высказанных кайзером о Вас и о Вашей выдающейся деятельности, я могу сделать вывод, что Вы и впредь будете пользоваться в отношении Ваших новейших артиллерийских изобретений поддержкой, которую уже получали от кайзера в прошлом».

Все, казалось бы, стало на свои места, как вдруг возникли непредвиденные трудности там, где их никак нельзя было ожидать. Едва успела капитулировавшая армия вручить Круппу свою шпагу, как против него ополчились моряки. Альфред полагал, что всякого рода случайности теперь полностью исключены: концерн может свободно торговать с иностранными военными министерствами, а немецкие генералы и адмиралы вправе покупать оружие только у него. Но одна возможность не была учтена. А что, если проданный им товар окажется недоброкачественным? При скрупулезно требовательном Гроссе такой вариант казался невозможным. Тем не менее это случилось. Военные корабли кайзера находились на маневрах в Северном море, и вдруг — трах-тарарах! Паф! — из орудийных башен вырвались клубы дыма, и палуба вмиг была усеяна мертвыми и ранеными матросами. Из Киля пришла потрясающая весть: взорвались орудия из крупповской стали. Разъяренное морское министерство отказывалось принять хотя бы одну пушку Круппа, если товар не будет сопровождаться надлежащей гарантией. Комиссия в составе опытных инженеров, направленная из Эссена в Киль, вернулась с вытянутыми лицами. Сомнения быть не могло: пушки с дефектом. «Пушечный король» беспокойно ерзал на своем троне. Он тут же настрочил для расклейки в цехах грозные манифесты, в которых требовал самой тщательной проверки качества руды, стальных заготовок и готовых стволов. Присмиревший совет директоров уговаривал его согласиться на гарантии. Ведь достаточно уже того, говорили они, что у фирмы на руках кровь немцев. При таких условиях отказ дать гарантию добросовестной работы выглядели бы как ничем не оправданное зазнайство. Но Альфред всегда отличался чрезмерной заносчивостью. Подчиниться требованиям адмиралтейства, заявил он, невозможно. Это было бы «концом предприятия». Если пойти на уступку в данном случае, то каждый захудалый южноамериканский диктатор или азиатский раджа будет требовать такой же гарантии. Крупп окажется у них в лапах. Это недопустимо. Альфред решил: «Нет!»

И настоял на своем. Берлин приказал военно-морскому флоту смыть кровь с палубы, набрать новых артиллеристов и забыть весь эпизод. Могучая воля Круппа добилась полного торжества: после полувековой борьбы против прусских бюрократов Альфред Крупп из нескладного тощего подростка, перед которым были закрыты все двери, превратился в могущественного «пушечного короля», каждый ультиматум которого, даже самый наглый, покорно принимался. Однако сам Альфред не расценивал свою победу над морским ведомством с этой точки зрения. Уже тот факт, что ему пришлось выслушивать столь возмутительное предложение о гарантии, казался Круппу чудовищным, и он тогда же — 9 декабря 1880 года — писал своему сыну, находившемуся в Санкт-Петербурге, что они должны добиться такого положения, когда повторение столь оскорбительного выпада станет невозможным.

* * *

Как большинство промышленных магнатов XIX века, Альфред был одарен исключительной интуицией к рекламной шумихе. Теперь для задуманных им зрелищ надо было найти подходящую арену. Однако такому промышленнику, как Крупп с его дальнобойными пушками, найти подходящее место было не так-то просто. Альфред не мог демонстрировать свой товар иностранным покупателям на полигоне Тегель, куда военное министерство никого не пускало и где, кроме того, было слишком тесно для новой крупповской артиллерии. Альфреду фактически требовалась свободная территория в десять с половиной миль длиной, с дополнительным участком необитаемого леса в четыре с половиной мили на случай неожиданного перелета снарядов. Такую площадь невозможно было найти в перенаселенной Рейнской области. Странствуя верхом по стране, Альфред однажды натолкнулся на подходящее место в Меппене, близ Оснабрюка (провинция Ганновер). Имелась лишь одна трудность: земля там принадлежала ста двадцати мелким крестьянам.

Из всех помощников Круппа только Вильгельм Гросс разделял нетерпение своего шефа. Ему хотелось поскорее испытать новую пушку Круппа калибром 35,5 см. Достаньте эти участки, сказал Альфред Гроссу, а я достану заказы. И Гросс достал для Альфреда заветную землю в Меппене, подписав 120 отдельных договоров на долгосрочную аренду. Вслед за тем здесь появился Альфред с бригадами своих крупповцев, и вся территория полигона в три мили шириной была обнесена густой проволочной оградой. Расставленные повсюду знаки предупреждали посторонних: «Внимание! Опасная зона!» На полигоне инженеры и знатные посетители Круппа могли находиться в изысканно обставленных, надежно защищенных от снарядов блиндажах, прикрытых сверху броней, с организованными в них специальными буфетами, где подается шампанское потенциальным клиентам фирмы, пока они наблюдают через щели за стрельбой. Меппен не только отвечал всем запросам Круппа, но по своим размерам и оборудованию превосходил все полигоны мира, включая —что особенно бросалось в глаза — полигоны Германской империи. К вящему удовольствию Альфреда, к нему явились с остроконечными касками в руках офицеры Прусской артиллерийской испытательной комиссии и попросили разрешения пользоваться полигоном. Альфред ответил, что они смогут арендовать Меппен в свободное от стрельб время, если таковое будет.

Однако Крупп считал, что таких периодов не окажется. Теперь, когда он соорудил собственный бесподобный испытательный полигон, он горел нетерпением использовать его до предела. И первой мыслью, пришедшей ему на ум, было вызвать на дуэль Армстронга. Пусть английский и немецкий гиганты станут колесо к колесу и ведут беспрерывный огонь, радостно заявил Альфред Гроссу; приглашенные клиенты будут наблюдать за стрельбой, а затем выписывать свои чеки в миллионах марок. Гросс пришел в ужас. Выходит, что он попусту дурачил всех этих крестьян! Ведь суть плана заключалась именно в том, чтобы приобрести полигон, которого не хватало Армстронгу. Если же англичане станут пользоваться полигоном Круппа, то оба конкурента будут соревноваться в равных условиях. Кроме того, не исключена возможность, что противник одержит верх: благодаря морским контрактам Армстронга производство тяжелых пушек стало его специальностью. Однако на деле получилось так, что Армстронг вообще не заинтересовался предложением Круппа. Альфред послал приглашение через Лонгсдона. Оно было отклонено с благодарностью. Англичане явно заподозрили здесь ловушку. «Опасная зона» Круппа могла оказаться роковой для фабриканта пушек новой секретной конструкции. Альфред был разочарован; он приказал выпустить несколько снарядов из четырнадцатидюймовой пушки на расстояние десять тысяч метров для собственного развлечения и стал размышлять над вопросом, как лучше использовать свою новую игрушку.

Результатом этих размышлений явились его международные показательные стрельбы, военная сенсация конца семидесятых годов. Фактически состоялись две серии стрельб. Первые международные стрельбы происходили в 1878 году; и на них присутствовало 27 артиллерийских офицеров из двенадцати зарубежных стран. Альфред тщательно подготовил программу стрельб. Сначала все иностранные гости приглашались на завод, где их ожидал «большой показ» техники; после ленча в Гартенхаузе они могли освежиться в отеле «Эссенерхоф». Затем — в Меппен! Зажглась заря великого дня, бодрящая и яркая, но Альфред — увы! — не мог сопровождать своих гостей. Он слег в постель, сраженный таинственными желудочными спазмами; роль хозяина взял на себя его сын. Альфреду не следовало волноваться: международные стрельбы имели потрясающий успех. В уютных блиндажах, среди грохота огневых разрывов на полигоне, можно было различить шелест перелистываемых в книге заказов страниц. Очарованные гости увезли с собой столько приятных воспоминаний, что на следующий год, когда Крупп разослал новую пачку приглашений, на них откликнулся уже 81 артиллерийский эксперт из восемнадцати стран. Могло бы прибыть и больше, но Крупп умышленно обошел турок, так как в противном случае не смогли бы присутствовать русские офицеры (а Санкт-Петербург был более крупным заказчиком, чем Константинополь) , и не пригласил — из уважения к Берлину — французов.

Последний жест был единственной уступкой со стороны Альфреда питомцам Прусской военной академии. Делегация генерала Альбедилля[25] была неприятно удивлена, обнаружив численное превосходство английских офицеров (Альфред никогда не оставлял надежды стать поставщиком оружия для Великобритании), и была совсем обескуражена, убедившись, что немецкий язык в Меппене был единственным, на котором не говорили. И гости Круппа, и группы его служащих без умолку тараторили по-итальянски, по-английски и по-французски; пруссаки же вынуждены были стоять безмолвно в стороне в ожидании перевода на свой язык. Тем не менее они остались на полигоне. Для любого человека, обладающего профессиональным интересом к артиллерии, стрельбы 5-8 августа 1879 года были непреодолимым искушением. Крупп показал тогда новинку: 44-см орудие, стрелявшее снарядами весом 2200 фунтов. Оно было укреплено надетой поверх ствола оболочкой из закаленной стали, обмотано стальными прутьями и напоминало собой огромную черную бутылку в оплетке. Гости разной национальности, глядя сквозь щели роскошно обставленных блиндажей, с замиранием сердца следили, как снаряды весом больше тонны каждый проносились над ними в вышине, разрываясь затем вдали, и как при этом содрогалась земля. О точности попадания они могли судить по врученной им программе, в которой было указано, какая именно цель будет поражена во время того или иного вида стрельб. Артиллеристы Круппа работали безупречно. Итальянцы, покупавшие до этого свои тяжелые полевые орудия у Армстронга, забросали сопровождавшего их инженера фирмы вопросами. Тот, быстро отвечая им, попутно восхвалял мужество современных римских легионов. Очарованные приемом, гости из Рима заказали четыре 17-дюймовые пушки для обороны Специи и затем, вернувшись домой, узнали, что ни один мост в Швейцарии пе был достаточно прочен, чтобы выдержать тяжесть этих орудий. Альфред любезно отправил их морем.

Международные стрельбы были блестящим рекламным трюком и, как и предсказывал Гроссу Крупп, окупились с лихвой. Тем не менее Альфред остался недоволен: так любовно осуществленный им проект был отвергнут. Более двух лег он вынашивал свою идею создания «бронепушки». Артиллеристы должны быть ограждены тяжелым стальным щитом. Ствол с помощью шарового шарнирного соединения будет вмонтирован в щит. Первый образец своей бронепушки Альфред показал кайзеру во время посещения им Эссена в 1877 году. Но изобретение Круппа выглядело уж слишком замысловатым, и Вильгельм заколебался. А офицеры императорской свиты изощрялись в насмешках. Альфред с горечью писал 5 ноября 1877 года адвокату Гоозе: «Мольтке покачал головой, заявив, что невозможно будет наблюдать за противником. Юлиус Фойгтс-Ретц уверял, что ни одно живое существо не сможет находиться внутри бронированной камеры из-за страшного грохота при стрельбе», и штаб забраковал пушку как «бессмысленную затею».

Борьба за признание «неподвижного танка» — ибо бронепушка Круппа была, в сущности, прообразом танка — стала последним «крестовым походом» Альфреда. Эта борьба не имела успеха. Уже сама по себе новизна идеи предопределяла провал бронепушки у закоснелых в своем консерватизме штабных специалистов. Кроме того, осуществление идеи на практике во многом зависело от прочности щита, а отливка броневой плиты была единственной металлургической проблемой, которую Круппу так и не удалось разрешить до конца.

В декабре 1873 года Альфред уже мысленно представлял себе эту «броневую заготовку» — толстые болванки ковкого чугуна — и тем не менее заявил: «Я передаю свой замысел и всю кропотливую работу специалистам». Однако такая задача оказалась для них непосильной. Они пытались ее решить, но беспомощно подняли руки вверх. Их ошибка, поучал затем инженеров Альфред, заключалась в том, что плита была слишком тонка; «отливка должна быть такой толщины, чтобы не гнуться, и настолько вязкой, чтобы не ломаться».

Но инженеры Круппа разделяли общее мнение, что изобретатель процесса цементации стали Герман Грузон выпускает на своих верфях плиты гораздо более высокого качества. Хотя в Тегеле в 1868 году крупповские снаряды отскакивали от грузоновской брони, Альфред высмеивал орудийные башни из цементированной стали Грузона, которые были приняты к установке на судах германского военно-морского флота; он называл их «железными горшками» и жаловался кронпринцу, что его, Круппа, «затирают». «Бронепушка, — утверждал Альфред 16 января 1880 года в письме к наследнику престола Фридриху-Вильгельму,— это орудие будущего; наступит время, когда ею будут пользоваться для защиты побережья, устьев рек, крепостей и проливов от вражеского нападения». В конце письма Альфред с присущим ему лицемерием прикрывает свои корыстные мотивы высоконравственными рассуждениями: «Я хочу дать своим людям значительно больше работы — а значит, и хлеба — и мог бы найти у себя место еще трем тысячам человек; по этой именно причине я и добиваюсь признания своей идеи, а отнюдь не из честолюбия или желания получить прибыли».

Однако Крупп не объяснил, каким образом он мог бы использовать труд еще трех тысяч крупповцев, не получая при этом барышей.

Фактически бронированные щиты Альфреда были намного крепче, чем думали его критики. Альфред знал это и рассчитывал доказать свою правоту в Меппене. Существовал только один способ раз и навсегда решить этот вопрос: за бронированным щитом во время обстрела должен находиться человек. Сын Альфреда, члены совета фирмы и даже прусские генералы пришли в ужас. Альфред сухо заметил: «Уже высказывалась мысль, что во время стрельбы внутрь бронированной камеры следует посадить овец или коз. Если бы они могли заодно обслуживать орудия, я не имел бы возражений».

Крупп стал искать добровольцев. Неожиданно вызвался молодой майор граф фон Гельдерн, член Венской ассоциации военных наук. После обстрела майор вышел цел и невредим, но это ничего еще не доказало, так как артиллеристы, к возмущению Альфреда, умышленно стреляли мимо цели. Кроме того, сидя за броневым щитом, майор придумал новое возражение против бронепушки. Крупп ответил на прежнюю критику Мольтке тем, что проделал в щите смотровую щель, которая могла закрываться под огнем и открываться потом для наблюдения. Теперь майор заявил, что, по его мнению, противник будет выжидать удобного момента, чтобы стрелять, когда заслонка откроется.

Взбешенный Альфред нанес ответный удар, внеся предложение, которое должно было заткнуть рот всем его оппонентам. Сначала они в самом деле лишились дара речи. Если бы его план был осуществлен до конца, он тоже бы умолк — навеки. Альфред предложил, что он сам будет сидеть за броней, в то время как пушки все большего калибра будут бить по нему. В это время он ежеминутно будет делать записи, которые его переживут, и периодически будет смотреть через смотровую щель — пусть попробуют в него попасть! Чудесно! Обстрел Круппа! Когда пушки в своей яростной оркестровой музыке достигнут крещендо, он умрет смертью героя! На глазах у восьмидесяти с лишним офицеров! Включая всех этих англичан!

Члены совета фирмы осторожно отговорили Альфреда от публичного самоубийства. Все же он подвергся обстрелу. С развевающейся на ветру бородой Крупп твердым шагом проследовал по стрельбищу и исчез в камере бронепушки. В течение нескольких минут снаряды бушевали вокруг него; затем был дан отбой, и Альфред выбрался наружу со специфически «обстрелянным» видом.

В последний день стрельб несколько перепуганных крупповцев были заперты в бронированной камере и подвергнуты жестокому обстрелу. После эксперимента они вылезли, спотыкаясь, на свет божий, временно оглохшие, но в остальном целые и невредимые. Альфред достал карандаш. Иностранные офицеры молча таращили на него глаза. С негодованием он начертал в своей записной книжке: «Заказов нет!»

«Я теперь почти лишь кожа да кости, — писал Альфред Лонгсдону поздней ночью 7 января 1886 года, — остальное — газ. Может случиться, что в один прекрасный день газ благодаря своей легкости и количеству преодолеет вес жалких костей и, если они не удержат меня на земле, я внезапно воспарю ввысь, прямо в небо, в своем земном одеянии. Вероятно, я окажусь первым гостем с такой внешностью в тех краях с момента сотворения мира. Как приятно избавиться от грязного окольного пути через сырую могилу и избежать, огненного чистилища — какое утешение для того, кто верит в загробную жизнь!»

Жена Круппа верила в нее, и во время ее редких приездов домой кощунство Альфреда все сильнее действовало ей на нервы. Супругам становилось все труднее соблюдать внешние приличия, хотя это им и удавалось на глазах у приезжих именитых гостей.

В сущности, Альфред и его жена были в течение тридцати лет чужими друг другу; поэтому, пожалуй, было бы не совсем правильно сказать, что весной 1882 года Берта «его бросила», но все же в тот момент она рассталась с ним навсегда. А то обстоятельство, что она так долго создавала видимость мирной совместной жизни с мужем под одной кровлей, было просто данью социальным условностям XIX века. Каждая их встреча теперь закапчивалась ссорой. Приревновав ее однажды к красивому молодому кучеру, Альфред прогнал несчастного юношу и был неприятно поражен, когда возмущенная Берта тут же уехала. Они расходились во мнении по всем вопросам. Жена могла вынести его упреки, его неистовые вспышки, его ночные блуждания по дому, его нелепое восхищение запахом конского навоза, превращенным им в какой-то фетиш, даже его воинствующий атеизм. Но она не могла перенести его собственнического отношения к их сыну. Альфред отнимал у нее Фрица. Хуже того, сам молодой человек, казалось, чрезвычайно страдал из-за этого. Теперь ему шел уже двадцать восьмой год, он имел шанс стать счастливым, и мать твердо решила отстоять его право на это счастье. Сам Фриц не мог говорить в свою защиту. У него были свои странности, и, кроме того, этот апрель он проводил не дома, а под миндальными деревьями Малаги, поправляясь там после одной из своих частых болезней. Возвратившись с Ривьеры в Эссен, его мать вечером добралась до виллы Хюгель и отправилась прямо к мужу. Фриц хочет жениться, заявила она Альфреду.

Вряд ли можно было выбрать более неудачный момент для такого сообщения. Альфред только что проиграл одному из членов совета партию в домино. Ему страшно не везло, он всегда проигрывал и почти всегда обвинял своего партнера в жульничестве. Повернувшись к жене спиной, Крупп отказался обсуждать этот вопрос. Берта настаивала. Ах, ей нужен окончательный ответ, загремел муж, тогда, пожалуйста, вот он: «Нет!»

Берта, не сказав ни слова, покинула комнату, и не успел Альфред оглянуться, как уже слуга шепотом сообщал ему, что фрау Крупп укладывает не только свой гардероб, но и все то, что принадлежит ей в замке. Альфред быстро поднялся наверх. Действительно, Берта командовала горничными, приказывая им упаковывать чемоданы. Альфред сначала разразился бранью, затем стал упрашивать ее, снова приходил в ярость, угрожал. Она молчала и даже ни разу не взглянула на мужа. Когда последний чемодан был заполнен и унесен, Берта величественно проследовала мимо него к выходу. В отчаянии Альфред закричал в глубокий темный пролет каменной лестницы: «Не валяй дурака! Подумай, Берта, что ты делаешь!»

Это были последние слова, которые Крупп сказал своей жене.

Фриц, вернувшись из Испании, узнал от прислуги все подробности семейной драмы. Отец ничего ему не рассказывал. Он был молчалив, замкнут и погружен в какие-то мрачные размышления. Как всегда, самым неудачным способом Крупп попытался исправить то, что случилось, даже хмуро согласился на брак, дав при этом ясно понять, что, по его мнению, сын сделал самый плохой выбор из всех возможных. Но его согласие не вернуло Берту домой. Альфред злобно приказал превратить ее комнаты на вилле в склад вещей и никогда больше о ней не упоминал.

Ему суждено было прожить еще четыре года. Большую часть этого времени он провел на вилле Хюгель, лежа на спине, зажав в руке огрызок карандаша. Время от времени он совершал прогулки в Дюссельдорф, где безуспешно пытался завязать дружбу с деятелями искусств, включая Франца Листа, возраст которого почти совпадал с его собственным. Старый «пушечный король» был теперь очень одиноким человеком. Из своих сотрудников Крупп доверял только Лонгсдону, но тот находился по другую сторону Ла-Манша. С приездом невестки вилла Хюгель стала для Альфреда, пожалуй, еще более неприятной, чем раньше. Сознание того, что он сам виноват во всех неполадках в доме, служило ему слабым утешением.

В Эссене 20 тысяч крупповцев продолжали работать у печей. При взгляде с холма город напоминал один огромный сарай; эту иллюзию создавали сплошные кровли домов общей площадью почти миллион квадратных ярдов, прикрытые сверху пеленой гонимого ветром мутно-серого дыма. Социал-демократы по-прежнему водились в городе, но уже не причиняли Альфреду особых хлопот. Дела шли хорошо; об этом свидетельствовали доклады приезжавших к нему на виллу администраторов фирмы. Долг банкирам был выплачен. Время от времени Альфред разражался очередным взрывом возмущения: нельзя позволять рабочим устраивать фермы вокруг домов («люди будут работать дома и отдыхать на заводе»), или заводить коз («козы сделали Грецию голой — сглодали там всю зелень»), или делать какие-либо улучшения в своих домах («я не раз замечал маленькие решетчатые беседки... и считаю, что большинство их выглядит безобразно»)! Альфред обвинял администраторов завода в том, что они относятся слишком неуважительно к единоличному владельцу предприятия: их доклады «слишком кратки». Хотя капиталы Круппа оценивались теперь в восемь миллионов марок, в бухгалтерском отчете нельзя было упускать никаких, даже самых ничтожных деталей.

Но все это были пустяки. Основным занятием для Круппа в старости было бесконечное мрачное размышление о новых способах уничтожения людей. В своей деловой карьере в качестве «мирного» промышленника Альфред добился большого успеха и если бы следовал духу своей торговой марки, то и сам он и его потомки вошли бы в историю совсем в другом освещении. А между тем, уединившись в своей вилле, Крупп забыл про оси, рессоры, рельсы и цельнолитые колесные бандажи и обдумывал только перспективы всеобщей европейской войны. «Это было бы, — писал он Лонгсдону 13 апреля 1885 года, — печальным событием», но было бы гораздо печальнее, если бы Англия и Германия (которые, по его мнению, станут союзниками) не имели усовершенствованного оружия. Поэтому Альфред сосредоточил свое внимание на новых проектах в области вооружения. После прискорбной неудачи одной крупповской горной пушки во время испытаний на итальянском полигоне в Винадио Альфред снова обратился к морю. Германия нуждается, решил он, в первоклассном военно-морском флоте, а он как раз тот человек, который может спроектировать и построить такой флот. Некоторые из высказанных Круппом соображений предвосхищали последующие открытия в этой области. Он рекомендовал, например, применение дымовой завесы, «создаваемой быстроходным судном, которое может все время передвигаться с места на место, чтобы вводить в заблуждение врага», а его мысль о «вооруженной канонерке» предвосхитила идею торпедных катеров, появившихся почти на шестьдесят лет позже.

Альфред не желал расставаться со своими чертежами, хотя врачи советовали ему отложить карандаш в сторону; после целой жизни, проведенной в воображаемых болезнях, он теперь действительно начал сдавать. Осенью 1884 года Дюссельдорф готовился принять Бисмарка. Канцлер хотел остановиться в Эссене, но Крупп признался, что не способен встретить князя на вокзале или сопровождать его на заводе, так как чувствует себя плохо.

Крупп думал и о том, что ожидает его за гробом. Существует ли там что-нибудь? Крупп сомневался. Впрочем, можно ведь и ошибаться. Если так, он готов представить книги со своими отчетами «на ревизию господу богу» и, конечно, не собирается идти на компромисс в отношении своих принципов, «торгуясь с богом из-за какого-нибудь второстепенного места в раю». Это было бы «недостойно мужчины». Альфред все же предпочитал бить кувалдой по своей наковальне до самого конца. Поэтому, хотя он и отметил 1 марта 1887 года, что «мне запрещают работать», но не подчинился указаниям врача, оправдывая свое неповиновение тем, что «успех может принести мне только пользу». К его сожалению, новые успехи доставались теперь другим. Четыре недели спустя Альфред узнал, что американский инженер-электротехник по имени Хирам Максим изобрел пулемет, который использовал при стрельбе свою собственную отдачу, автоматически выбрасывая пустые гильзы и снова самозаряжаясь из специальной ленты.

13 июля 1887 года врач осмотрел своего исхудавшего пациента в одной из похожих на каменную пещеру спален верхнего этажа виллы Хюгель и нашел его состояние без изменений. Успокоенный Фриц отправился в деловую поездку. На следующий день у 75-летнего «пушечного короля» произошел сердечный приступ, и он упал на руки камердинера. Наступило внезапное удушье. В Париже, где в это время праздновался день взятия Бастилии, весть о смерти Круппа вызвала всеобщее ликование. Столичная пресса со злорадством сообщала, что Крупп украл процесс производства литой стали у Бессемера, что в последние годы жизни Альфреда все его пушки «выходили из строя и взрывались» и что он процветал только потому, что подлинными владельцами фирмы были Бисмарк и прусская королевская семья. Но парижские газеты были исключением. В большинстве других заграничных газет имя Круппа ставилось наравне с именами канцлера Бисмарка и императора Вильгельма; Альфреда Круппа называли одним из главных организаторов победы 1871 года и основателей германской империи.

Конечно, лишь очень немногие страны были вправе критиковать деятельность Альфреда, ведь он вооружал 46 государств. В Хюгеле хранились бриллиантовое кольцо — подарок русского великого князя Михаила Михайловича, массивная золотая табакерка, присланная австрийским императором Францем-Иосифом, и старинная, сделанная две тысячи лет назад ваза от Ли Хун-чжана. Альфред Крупп в большей степени, чем кто-либо другой, подготовил почву той страшной трагедии, которой суждено было разыграться в 1914 году. В знак благодарности за его «заслуги» правительства Германии и зарубежных стран наградили его сорока четырьмя военными медалями, звездами и крестами. Сюда входят многочисленные ордена Испании, Бельгии, Италии, Румынии, Австрии, России, Турции и Бразилии. Швеция наградила Круппа орденом Вазы; Япония — орденом Восходящего солнца, а Греция прислала ему командорский крест ордена Спасителя.

Крупп заранее подробно спланировал свои похороны, и Эссен выполнил все его указания до последних мелочей. В течение трех дней останки Круппа покоились в главном зале виллы Хюгель. Вечером на третий день его усохшее тело повезли в направлении завода длинной дорогой, по краям которой были развешаны большие черные флаги и стояли двенадцать тысяч крупповцев, высоко поднявших пылающие факелы. Погребальная процессия ненадолго остановилась у коттеджа, из которого когда-то было вынесено на кладбище тело его разорившегося отца. Восстановленный Штаммхауз выглядел почти таким же, каким был в утро похорон Фридриха Круппа шестьдесят лет назад, когда сам Альфред вышел из этого дома худым испуганным подростком. Затем пушечный лафет, на котором стоял гроб, двинулся на фамильный участок кладбища Кеттвиг Гате, расположенный у остатков средневековой городской стены. Там Йенке произнес панегирик Альфреду Круппу, назвав его образцом «пламенного патриота, готового на любую жертву для блага отечества».

Глава VII. ПРИНЦ КРОВИ

Итак, мы подошли к Фридриху Альфреду (или, как его чаще называли, Фрицу Альфреду, или просто Фрицу) — наиболее удачливому, изворотливому, обаятельному и одновременно самому отталкивающему из всех Круппов. На новом черном склепе Фрица в Бреденее[26]нет уже маленькой медной дощечки, которая ранее была прикреплена к его надгробию после того, как он, подобно своим отцу и деду, был вынесен из Штаммхауза на кладбище Кеттвиг-Гате. На дощечке значилось тогда: «Я прощаю всех моих врагов». Сомнительно, чтобы Фриц действительно сказал так; тем не менее эти слова в его духе. Он всегда был щедрым филантропом, неизменно любезным и мягким в обращении. Ему были по душе «просвещенные методы» руководства промышленностью, и он осуждал насилие, символом которого по иронии судьбы был у людей всех наций.

Однако факт остается фактом: число врагов Фрица, которые ставили ему палки в колеса при жизни и тайно злорадствовали после его смерти и которых он, по смыслу надгробной надписи, захотел простить, было исключительно велико. Ненависть к Фрицу укоренилась столь глубоко, что после похорон главы фирмы полиции пришлось круглые сутки охранять его могилу, отгоняя людей, пытавшихся ее осквернить. Такая враждебность была в какой-то мере следствием его драматического конца, отчасти же явилась знамением времени. В конце XIX века ни один «пушечный король» уже не мог избежать дурной славы. Но в основном лютая злоба, которую внушал к себе этот ловкий, проницательный и скрытный человек, перешла к нему по наследству. Крупп-отец посеял семена, а Круппу-сыну пришлось пожинать урожай. Он мог бы избежать людской неприязни только в том случае, если бы оказался заурядным человеком, каким отнюдь не был; он показал себя даже более одаренной и вместе с тем более сложной натурой, чем Альфред.

В молодости Фриц не выделялся своими способностями. В ту пору только очень зоркий, хорошо натренированный глаз мог бы разглядеть за невыразительной внешностью этого юноши недюжинный ум. Но его отцу явно не хватало проницательности; до самой смерти он сильно сомневался в способностях своего наследника. Альфред мечтал иметь свою точную копию — второго Альфреда, а между тем два «пушечных короля» оказались диаметрально противоположными натурами. Отец уже в четырнадцать лет был «господином Круппом», а Фридрих Альфред всю жизнь оставался «Фрицем». Альфред воображал, что он болен, но на самом деле его организм был крепок, как крупповская сталь. А Фриц, хотя и выглядел здоровяком, был фактически болезненным, страдая хронической гипертонией и астмой. Старший Крупп был худой, желчный, вспыльчивый. Его сын — близорукий, добродушный толстячок. С детства Фриц по-настоящему увлекался только естественными науками.

«Великий Крупп» был в отчаянии. Ему казалось, что династия Круппов обречена на гибель, что он произвел на свет слизняка. В течение некоторого времени Альфред серьезно подумывал о том, чтобы, купив молодому человеку поместье, где он мог бы жить как «благородный фермер», лишить его остального наследства. Однако с возрастом здоровье Фрица улучшилось, и Альфред принял другое решение. Он не станет отрекаться от своего наследника, а будет его воспитывать. Собирать коллекции Фрицу было запрещено. Было отвергнуто также и формальное образование; юноша только что распрощался с домашними наставниками и стал наслаждаться жизнью в качестве ученика эссенской гимназии, когда, к его огорчению, отец велел ему покинуть школу. Альфред решил, что он сам будет гимназическим учителем своего сына. Как единоличный владелец фирмы он может предоставить сыну неоценимую информацию, факты и мысли, которые нельзя найти ни в одной школьной программе.

Занятия по программе отца начались в Торки осенью, после окончания франко-прусской войны. Альфред дал сыну толстую тетрадь и целую пачку остро отточенных карандашей. Как только в мозгу у Альфреда возникала какая-нибудь интересная идея, он тут же ее высказывал, а Фриц должен был записывать. И октября 1871 года Крупп направил совету фирмы распоряжение хранить всю его корреспонденцию с тем, чтобы «мой сын мог потом ее изучить».

Семнадцатилетний юноша понимал, что перед ним ставится огромная задача: его отец был пишущей письма человеком-машиной. Но, по своему обыкновению, Фриц добродушно согласился с мнением Альфреда. Жизнь с отцом научила его быть гибким.

В этой «борьбе за существование» Фриц развил в себе исключительную способность изворачиваться, которая в последние годы жизни его отца приносила фирме «Крупп» немалую пользу. Как глава фирмы Альфред производил теперь на клиентов крайне невыгодное впечатление. А за границей его необузданная вспыльчивость могла иметь катастрофические для дела последствия. Поэтому именно Фриц посещал балканских монархов и царя всея Руси, а также представлял фирму на международных выставках. Его ловкость и изворотливость были одинаково полезны и в Эссене.

Альфред не дал сыну никакой специальной должности на заводе. Поэтому Фриц просто поставил себе письменный стол в Штаммхаузе и погрузился в изучение переписки между Альфредом и администрацией завода. Правда, основанный на этом изучении вклад Фрица в управление фирмой вряд ли признавался в то время полезным. Тем не менее Фриц многократно служил буфером между членами совета и старым Круппом. Дважды он убедил ценных для фирмы людей (Софуса Гоозе и Вильгельма Гросса) взять обратно свои заявления об уходе после ссоры с «пушечным королем».

Конечно, если бы Альфред обнаружил, что Фриц вмешивается в его распоряжения, гром отцовского гнева потряс бы весь Рур. Но он никогда этого не подозревал. Он хорошо вымуштровал Фрица, но не в том направлении, в каком ему хотелось. Альфред желал передать сыну свою волю, свои чувства, свою манеру поведения, а вместо этого создал свое зеркальное отражение. Старший Крупп действовал напрямик, молодой Крупп шел окольными путями. Владелец фирмы отличался мужеством, в натуре его наследника было много женственного. Альфред был груб, Фриц — ловок и хитроумен. Отец был весь как на ладони, характер сына распознать было трудно. Иначе и быть не могло: молодой Крупп был вынужден развивать в себе отличные от отцовских черты, потому что ему не хватало силы воли противостоять человеку, который в схватке, не задумываясь, рубил с плеча. Возможно, сын любил отца. Никто этого не знает. Но несомненно то, что оп смертельно его боялся. Он готов был пойти на все, лишь бы избежать открытого столкновения с отцом, и, так как был умен и находчив, дело до крайностей никогда не доходило.

До столкновения чуть не довела женитьба Фрица. В одиночку даже он, Фриц, не смог бы обойти своего «старого любящего отца» и стать у алтаря. В данном случае ему потребовались два мощных союзника — мать и невеста, которые обладали большей стойкостью, чем он сам. Вполне возможно даже, что именно Берта, а не Фриц, выбрала Маргариту фон Энде в качестве своей будущей невестки. Именно она с первого взгляда почувствовала расположение к Марге, познакомила ее со своим сыном, помогала им встречаться и задумала их союз, надеясь тем самым достигнуть цели, которая ускользнула от ее мужа: передать свои личные качества будущему поколению.

Бароны фон Энде были потомками разорившихся аристократов, доведенных до «благородной нищеты» Наполеоном I. Уже в течение двух веков их род постепенно приходил в упадок, и к 1870-м годам женщины из семьи фон Энде дошли до такого обнищания, что были вынуждены сами стирать белье и шить себе платья. И все же старый титул сохранял в какой-то мере магическую силу: барон Август фон Энде был избран в первый рейхстаг от Дюссельдорфа.

Несмотря на строгий запрет своей чопорной матери, Марга, воспользовавшись знанпем языков, решила зарабатывать себе на жизнь. Она поступила гувернанткой сначала к детям одного английского адмирала, а затем — к наследнице маленького немецкого княжества Дессау. Время от времени Марга навещала своих близких. Во избежание сплетен ее даже брали с собой в семейные поездки, благодаря чему ей удалось познакомиться с Круппами. Как-то у Августа было официальное дело к Альфреду. Он привез с собой жену и детей в Хюгель, чтобы они полюбовались диковинным замком. Берта отвела Маргу в сторону и, узнав, что та одного возраста с Фрицем, замыслила сочетать их браком.

В сущности, сомнительно, чтобы нашлась такая кандидатура в невестки, которая подошла бы мужу Берты.

Собственный опыт Альфреда с женщинами принес ему одни лишь разочарования и обиды; к тому же он слишком ревновал сына, и поэтому угодить ему было крайне трудно. Вынужденный иметь дело с бароном, Альфред считал его мелочным бюрократом. Как человек, сам проложивший себе дорогу в жизни, Крупп вообще питал отвращение к праздному прусскому дворянству, но, кроме того, имел и конкретные возражения против кандидатуры Марги. Она была своенравна, набожна и вдобавок ко всему, по мнению Альфреда, уродлива. Выступил ли сам Фриц в защиту своей любви, неизвестно. Скорее всего он остался в стороне: раз его мать включилась в борьбу, ему не было нужды беспокоиться. После того как Берта покинула виллу Хюгель, чтобы никогда больше не переступать ее мрачный порог, Альфред сказал Фрицу, что если ему уж так приспичило жениться, то он может это сделать. Фриц воспользовался моментом и на следующий же день послал письмо барону фон Энде, прося у него согласия на брак с его дочерью.

Согласие отца Марги последовало незамедлительно. Вероятно, барон с трудом мог поверить своему счастью. Г од назад все родственники семьи фон Энде считали Марту немногим лучше уличной девки. А теперь она выходит замуж за самого богатого наследника во всем фатерланде! Летом 1882 года все они нагрянули отпраздновать помолвку в Вёрлице и свадьбу в Блазевице.

Берта присутствовала на свадьбе, Альфред — нет. После свадебной церемонии он встретил молодых на ступеньках замка формальной, заранее написанной приветственной речью.

Новобрачные уехали проводить медовый месяц в Мадрид, где гостили у королевской семьи, презентовав в благодарность за гостеприимство дальнобойную пушку. Вернувшись в Хюгель, молодые Круппы узнали, что «старый господин», как всегда называла своего тестя Марга, решил поместить их в нелепо построенном «малом доме» виллы. Как только Марга там поселилась, Альфред стал письменно «обстреливать» ее из своей главной резиденции. В ехидных записках Маргу отчитывали за поведение приглашенных ею гостей. Если она и Фриц собирались куда-нибудь съездить, Альфред следил за ними в щелку между шторами и, как только они усаживались в карету, требовал Маргу к себе будто бы по важному делу, которое на поверку оказывалось сущим пустяком. Но Марга не поддавалась на провокации тестя. Она ежедневно приглашала его к себе на обед, внимательно выслушивала его длинные наставления и спрашивала у него советов по хозяйственным вопросам. Альфред при каждом удобном случае пытался всячески уязвить невестку.

Так продолжалось в течение пяти лет. Тем временем Фриц старался найти для себя на заводе конкретные обязанности. В период помолвки сына Альфред назначил его членом совета директоров. Одновременно Фрицу было дано право на получение двадцати процентов годового дохода фирмы или ста тысяч марок (в зависимости от того, что было ему выгоднее). При таких условиях он, казалось бы, должен был чувствовать себя легко и беззаботно. В действительности же Фриц вел огромную, напряженную работу. Ему пошел тридцать первый год, но он выглядел лет на пятнадцать старше: голова покрылась сединой, глаза смотрели устало сквозь золотые очки, и вся его фигура не по возрасту расплылась. Не имея определенных обязанностей, установленных отцом, Фриц сам находил себе работу и рьяно ею занимался. Прежде всего он решил изучить все технические тонкости сталелитейного производства. Затем сам себя назначил «министром иностранных дел» Круппа. Постепенно результаты его ловкой дипломатии начали сказываться в Пекине, Буэнос-Айресе, Рио-де-Жанейро, Сант-Яго и в столицах всех Балканских государств. Он стал знатоком по части методов Армстронга, Шнейдера и Мицуи. Теперь в его досье значились имена, биографии и прошлая деятельность всех коммивояжеров иностранных фирм, изготовляющих оружие, статистические данные о военном производстве, анализ военных расходов всех правительств, а также растущая переписка с германским исследователем Африки Густавом Нахтигалем. Фриц встретил его в Каире и, увлеченный рассказом об аннексиях африканских земель, пришел к мысли о необходимости создать мощный германский флот. Незаметно для остальных директоров Фриц стал самым эрудированным человеком в Эссене.

За флегматичной внешностью Фрица скрывался первоклассный ум, о чем наглядно мог бы свидетельствовать его дебют в роли хозяина виллы Хюгель. В Рур как-то прибыла проездом из Парижа миссия японских экономистов, инженеров и офицеров, разочарованная оказанным ей в столице Франции приемом. Занятый другими делами, Альфред поручил Фрицу принять гостей. Еще до отъезда миссии все ее симпатии и иены, предназначенные для Шнейдера, попали к Круппу — это был блестящий ход и прямое следствие упорных занятий и исследований молодого Круппа, хотя более опытные его коллеги и не сумели этого подметить.

Старый Крупп считал сына добродушным, мягким, старательным, но недостаточно рассудительным человеком. Подтверждение этому он видел в женитьбе Фрица на Марге. Альфред до конца жизни оставался непримиримым врагом своей невестки. Все, что бы она ни делала, по его мнению, было плохо, а самой грубой ее ошибкой было родить в марте 1886 года дочь. То, что девочку окрестили Бертой, не спасло положения. Альфред умер в твердом убеждении, что и новый ребенок, которого в 1887 году ждала Марга, окажется девочкой, и он не ошибся. Вторую дочь назвали Барбарой в честь святой-покровительницы артиллерии. Однако род Круппов по-прежнему не имел наследника по мужской линии.

Одно за другим сходили со сцены главные действующие лица старого периода крупповской истории. Альфред покоился на кладбище Кеттвиг Гате, а следующей зимой туда последовала и его жена. Ее смерть не могла привлечь к себе внимания, ибо взоры всех немцев были прикованы тогда к Берлину. Дважды за тот год в Германии сменились кайзеры. 9 марта 1888 года скончался первый кайзер Германии Вильгельм I, и на престол взошел кронпринц, став кайзером Фридрихом III. Он пробыл на троне только 99 дней и 15 июня того же 1888 года умер от рака горла. Бразды правления перешли от Фридриха к его двадцатидевятилетнему сыну. Сам Фридрих считал своего сына напыщенным и тщеславным; теперь всей Европе предстояло убедиться в этом. Первое обращение кайзера Вильгельма II было адресовано не народу, а армии. Сухим языком он подтверждал свою веру в «божественное право королей». «Воля монарха, — заявил он, — высший закон государства». Императорский трон занял теперь человек, который должен был стать самым влиятельным (не считая Адольфа Гитлера) патроном Круппов. Начался тот период германской истории, который в дальнейшем получил название вильгельмовской Германии.

* * *

Вильгельм I все еще правил Германией, а Барбара была во чреве своей матери, когда Фриц Крупп нанес первый визит в столицу в качестве единоличного владельца крупнейшего в мире промышленного предприятия. Новый глава семьи Круппов не походил на короля, но путешествовал, несомненно, как монарх. Его личный поезд отправился непосредственно из Хюгеля по специально сооруженной железнодорожной ветке, везя чемоданы, наполненные необходимыми для различных церемоний костюмами, и дары в виде пушек всевозможных калибров, установленных на красивых лафетах. Огромная свита Фрица возглавлялась Гансом Йенке, членом совета директоров Карлом Менсхаузеном, шурином Фрица Феликсом фон Энде и личным врачом рейхсканцлера Бисмарка и семьи Круппов доктором медицины Эрнстом Швенингером. Их лидер уже давно планировал эту поездку. Он назвал ее своим «королевским турне». Фактически Фриц просто посещал главных клиентов своей фирмы, но если принять во внимание, что все они были монархами, то казалось вполне естественным снабдить миссию пурпурным вымпелом. После дружеской, непринужденной беседы Фрица с его величеством кайзером Германии поезд кружил взад и вперед по Европе, останавливаясь, пока хозяин Эссена обменивался любезностями с бельгийским королем Леопольдом, саксонским королем Альбертом, румынским королем Каролем и турецким султаном Абдул Хамидом. Каждый из этих монархов был, по снисходительному выражению семьи Круппов, «старым другом нашего дома».

Вернувшись в Эссен, Фриц распорядился, что отныне следует «избегать писания ненужных бумаг и все, даже самые важные, вопросы будут решаться устно». Его целью было приостановить лавину внутрифирменных письменных распоряжений, которая прежде обрушивалась из Хюгеля на заводы. Это намерение было неправильно понято. Согласно неопубликованным мемуарам бывшего казначея Круппа Эрнста Хаукса, которые являются нашим самым ценным источником для данного периода истории Круппов, члены совета директоров «выглядели как гвардейские офицеры» и обращались с наследником Альфреда, как с зеленым новобранцем. Они думали, что Фриц предпочитает оставаться на заднем плане, где именно, по их понятиям, ему и следовало быть. Когда же они убедились, что он намерен сократить количество бумажных отчетов, так как будет лично председательствовать на совете, их возмущению не было границ. Мятеж возглавил Йенке. Старый хозяин хотел, чтобы фирмой управлял совет директоров, заявил он. Конечно, сын не пожелает оскорбить память отца. Фриц, продолжал он, должен избегать излишней нагрузки; ему следует помнить, что он не вполне здоровый человек. Как в свое время и сам Альфред, директора были обмануты вялой наружностью Фрица и его сфинксоподобной невозмутимостью. Они воображали, что имеют дело с тупицей. Но они имели дело с Круппом, и в своей по-змеиному хитрой манере он дал им это понять.

Прежде всего Фриц ликвидировал совет директоров, заменив его правлением фирмы. Затем состав правления пополнил более молодыми и преданными ему людьми. Наконец, он изменил «Общие правила» отца: все административные решения принимались отныне не директорами, а главой фирмы. Период регентства кончился: во главе предприятия опять стоял единоличный владелец. Затем Фриц принялся проводить программу расширения предприятия. Был перестроен плавильный цех Гусштальфабрик. Создана техническая школа для обучения крупповцев. Обмелевший Рур не мог пропускать гигантские баржи с рудой из Швеции; поэтому Фриц приказал выстроить второй сталелитейный завод на двухмильном лугу около Рейнхаузена, вдоль западного берега Рейна. Завод будет применять томасовский процесс, объявил Фриц, и называться «Фридрих-Альфред-Хютте». Скромность молодого Круппа была притворством. Под своей личиной он был так же тщеславен, как и его отец.

Представители первого поколения рурских баронов во главе с Альфредом были мастерами по обработке металла. Фриц, промышленник нового типа, никогда не прикасался к наковальне и даже редко видел ее. В сущности, он мало находился в Эссене и больше был в разъездах, преодолевая с присущей ему хитростью и ловкостью вновь возникающие трудности. На пятом году своего правления Фриц блестяще продемонстрировал умение сокрушить даже такого противника, который успешно бросал вызов его отцу. Герман Грузон впервые выступил против Альфреда в 1848 году, когда, работая мастером-механиком на железной дороге Берлин — Гамбург, послал образцы крупповских осей на экспертизу конкурирующей фирме. Почти сорок лет Крупп и Грузон были злейшими врагами.

Броня Альфреда никогда не могла сравниться по качеству с броней Германа, и, чтобы доказать это, Грузон создал собственный испытательный полигон в Тангерхютте. Там иностранные офицеры могли наблюдать, как снаряды отскакивают от его брони и пробивают крупповскую. Зная, что завод Грузона в саксонском городе Магдебурге занимает ведущее положение в этом виде продукции, Йенке посоветовал Фрицу забыть о производстве орудийных башен, так как они безнадежно отстают от грузоновских. Но Грузон совершил одну роковую ошибку, которой в свое время избежал Крупп: в период экономического кризиса 1873—1874 годов он передал свое личное предприятие в руки акционерной компании. Весной 1892 года акционеры фирмы «Грузон акциенгезелыпафт», собравшись на очередное заседание, были удивлены, увидев тут же Фридриха Альфреда Круппа. Пока Герман Грузон изумленно разглядывал Фрица через стол, сын его старого врага подсчитывал свои акции. В конце концов он вынул карандаш и подвел несложный итог. Оказывается, Фриц владел 51 процентом всех акций. Теперь фирма «Грузон> принадлежала Круппу. Потрясенный этим открытием, Герман отправился домой сводить счеты с жизнью, а к маю следующего года магдебургский завод был формально включен в состав Эссенской империи, крупповская броня стала для всей Европы синонимом высококачественных броневых плит.

К этому времени Фриц Крупп уже пользовался репутацией промышленника, выпускающего изделия отличного качества; такое мнение о нем все время подкреплялось новыми фактами, и если кто-то изобретал действительно ценную вещь, то прежде всего посещал виллу Хюгель. 10 апреля 1893 года здесь появился тридцатишестилетний немецкий инженер-механик с патентом номер 67207 на новый вид двигателя внутреннего сгорания, основанного на принципе самовоспламенения топлива. К нему был приложен объяснительный текст — «Теория и конструкция рационального теплового двигателя». Звали изобретателя Рудольф Дизель. В разговоре с Фрицем он особенно подчеркивал ту мысль, что «весь двигатель должен быть сделан из стали». Крупп кивал головой, листая одной рукой чертежи, а другой уже доставал бланк контракта. На вилле Хюгель появился также Хирам Максим с лицензией, разрешающей Круппу производство изобретенного им пулемета, а затем Альфред Бернгард Нобель, принесший Фрицу свою новинку — формулу бездымного пороха, баллистита. Применение баллистита гарантировало скрытность боевых позиций и исключало необходимость пользоваться дымовой завесой. Бездымный порох был, в частности, очень важен для скорострельного орудия Максима. И так как баллистит сгорал медленно, давая при этом снаряду максимальный толчок, то он изменил внешний вид и огневую мощь артиллерии.

Одаренность Альфреда Круппа не подлежит сомнению, но у него был талант первооткрывателя. Теперь же для процветания фирмы требовалась максимальная способность эксплуатировать открытия, сделанные другими, и по этой части никто не мог превзойти Фрица. К концу шестого года своего руководства фирмой он модернизировал каждый станок в своей «империи». Паровые молоты были заменены штамповочными прессами, устаревшие печи — мартеновскими конверторами, краны с приводными ремнями — электрическим оборудованием. В одном только Эссене у Фрица было пять заводов, оснащенных мартеновскими печами, и каждый из них превосходил по величине старый Гусштальфабрик, реконструированный под томасовский процесс. «Империя» Круппа быстро разрасталась по всем направлениям. За пределами Эссена Фрицу принадлежали три сталелитейных завода (причем любой из них мог бы создать ему славу солидного предпринимателя): Грузонверк, Рейнхаузен и новый завод в Аннене, в шести милях к юго-западу от Дортмунда, на восточной окраине Рурской области. В других землях Германии Фриц имел четыре чугунолитейных завода, три огромные угольные шахты, 547 рудных месторождений и полигон в Меппене, а за границей к своим испанским владениям он добавил еще скандинавские разработки.

Однако сердце всех его владений оставалось в Эссене. В самом городе он имел свыше пяти миллионов квадратных футов крытых помещений. Там были электростанция, котельная, коксовый завод с 281 батареей. Имелись там термические цехи; цехи, производящие рессоры, станки и паровые котлы, рельсы, броневые плиты и стальной прокат; сушильные цехи, литейные цехи и химические лаборатории. Каждый год все эссенские печи поглощали 1250 тысяч тонн руды и выдавали 320 тысяч тонн обработанной крупповской стали.

И все это были только производственные объекты. Но помимо того, что Фриц служил фатерланду в качестве промышленника, оружейника и дипломата, он имел еще один облик в Руре: это был феодальный сюзерен, владевший по особому статуту домами и бараками, в которых проживали 43 тысячи его вассалов. Среди руководителей сотни департаментов, над которыми стояли Фриц и его штаб, были начальники отделов, ведавших системой образования, полицейскими силами, пожарными бригадами и системой связи, обслуживаемой 196 телефонными станциями и двадцатью телеграфными отделениями и подключенной к имперской сети. Сверх того, для Эссена Фриц был и мясником, и булочником, и торговцем подсвечниками. Он владел девяноста двумя бакалейными лавками, бойней, мельницей, двумя гостиницами, четырьмя текстильными фабриками, фабриками обуви, часовым заводом, мебельной фабрикой и заводом по производству искусственного льда и даже школой ведения домашнего хозяйства, где молодые жены крупповцев могли научиться тому, как сделать счастливыми своих мужей. Фамилия Круппа встречалась буквально повсюду. Даже библии, церковные облачения и распятия в городских кирках имели на себе штамп: «Bewegliche habe Fried. Krupp» («Частная собственность Фридриха Круппа»). За семь лет капитал фирмы вырос на 68 миллионов марок, а личный доход Круппа утроился.

Стальная промышленность рейха росла в семь раз быстрее, чем промышленность Великобритании; немецкие сталелитейщики стояли на втором месте после заокеанского вундеркинда — США, и лицом, платившим самый высокий подоходный налог в империи, был Фридрих Альфред Крупп из Эссена: его доход был даже выше, чем доход самого кайзера.

Между тем Вильгельм II был вынужден выступать в защиту крупповской артиллерии против своего ближайшего окружения. С момента окончания франко-прусской войны прошло почти двадцать лет, а германские генералы все еще тосковали по бронзовому оружию, и их поддерживал даже новый военный министр Вильгельма генерал Юлиус фон Верди дю Вернуа. Защитники бронзы неизменно козыряли тем, что она не поддается разрыву. А теперь как на грех взорвались три бронзовые пушки.

Это было триумфом для Фрица, хотя оставалось неясным, что же делали в армии эти три бронзовые пушки до последнего времени. Его величеству не хватало терпения его деда: 1 октября 1890 года Верди был смещен со своего поста. Кайзер хотел расположить Фрица в свою пользу и пригласил его в Берлин, но отнюдь не для пустой светской болтовни, а для сердечной беседы на тему о вооружении.

Фриц охотно принял такое приглашение. Он давно уже пытался ликвидировать вражду между домом Круппов и генеральным штабом, длившуюся в течение полувека, но «воз был и ныне там». Все испробовал Фриц: и приглашения в Меппен, и предложение устроить специально для генштаба показ экспериментального оружия, и снижение продажных цен. Ни один из его вариантов не дал результата, и, когда кайзер спросил, есть ли у него какие-нибудь претензии к штабу, Крупп ответил, что у него их масса. Почему германская армия игнорирует его испытательные стрельбы? Почему военное руководство рейха всегда размещает заказы на пушки в последнюю минуту и притом настаивает на немедленной поставке? Почему военное министерство отказывается даже от встреч с инженерами Круппа? Вильгельм смотрел на Фрица с изумлением. «Неужели это правда?» — спросил он. Фриц выразил радость, что его величество задал такой вопрос, потому что у него, кстати, есть случайно в кармане чертежи — проект скорострельного полевого орудия с применением бездымного пороха Нобеля. Немецкие артиллеристы отказываются рассматривать этот проект; может быть, у их верховного главнокомандующего найдется немного времени взглянуть на него? У кайзера время нашлось. Чертежи сразу же произвели на него большое впечатление, и, бережно отложив их в сторону, Вильгельм начал стучать кулаком по столу, крича, что он хочет видеть свой генеральный штаб.

В свое время офицеры штаба получали немалое удовольствие, часами потешаясь над неудачами Круппа; теперь им предстояло пережить довольно неприятный момент. На следующий день, в «черную пятницу», как позже выражались штабные офицеры, их вызвали к кайзеру. Пока Фриц сидел молча, глядя задумчиво перед собой, Вильгельм обрушил свой гнев на штабистов. Разнося их на все корки, он потребовал, чтобы они приняли на вооружение новое скорострельное орудие Круппа, регулярно посылали миссии в Эссен и присутствовали на каждом испытании в Меппене. Для проверки исполнения его приказа он сам время от времени будет посещать полигон. Для него будет праздником, сказал кайзер, избавиться, хотя бы ненадолго, от покрытых плесенью тупоголовых бюрократов-юнкеров и поразвлечься немного стрельбой.

Глава VIII. КОНЕЦ «ДЕЛА КРУППА»

Посетив Меппен, кайзер пришел в восторг. Там все было ему по душе: рвались настоящие снаряды, поражались цели, земля под высокими сапогами Вильгельма содрогалась, как во время землетрясения. Стоило слегка пофантазировать (а у него фантазии хватало с избытком), и можно было вообразить, что идет настоящая война. Для кайзера такое зрелище было преисполнено неизъяснимого величия. При одной мысли о боевой схватке у него навертывались на глаза слезы — не от огорчения, конечно, а от гордости за свою армию, и Фриц Крупп позаботился о том, чтобы этот эффект был усилен музыкой: он приказал своему оркестру играть: «Славься, наш кайзер!»

Визиты в Меппен так захватили его величество, что кривая крупповских прибылей, которую выводил на диаграмме Эрнст Хауке, скакнула за ее пределы. Штабная верхушка, пережив унижение «черной пятницы», оказалась в еще более затруднительном положении, когда Крупп познакомил его величество с новым металлом, создававшимся на его предприятии. Еще в самом начале своей деятельности как главы фирмы Фриц отдал распоряжение производить опыты с никелевой сталью. Опыты блестяще удались: Крупп выпустил металл, твердый снаружи и упругий внутри. Так одним ударом были сведены на нет все прежние патенты на изготовление броневых плит. Новая броня оказалась пригодной не только для флота; стало абсолютно необходимым использовать ее и в полевой артиллерии. Новый бездымный порох Нобеля, с основой из пикриновой кислоты, был настолько мощным, что разрушал как бронзу, так и литую сталь. У Фрица возникла мысль, что пушки из никелевой стали смогут решить эту проблему, и в начале девяностых годов были готовы для испытаний его первые стволы. Он попросил военное министерство прислать комиссию.

Однако сын Альфреда натолкнулся на такое же отношение, какое встретил его отец, когда впервые предложил военному министерству стальные пушки: генералы ответили, что они довольны тем, что имеют. Тогда Фриц обратился за помощью к Вильгельму, и его величество появился в Меппене, буквально таща за шиворот офицеров штаба («члены комиссии присутствовали на испытаниях,— отмечает один хроникер, — бранясь и возмущаясь»). Штабисты опять потерпели поражение. Как показали испытания, новые полевые орудия могли выдержать самый мощный заряд, и его величество провозгласил, что нелегированная сталь теперь так же устарела, как бронза.

Никелевая сталь прочно скрепила союз между молодым Гогенцоллерном и молодым Круппом. Кайзер назначил Фрица тайным коммерции советником, дав ему право именоваться его превосходительством, и твердо решил не менее одного раза в год посещать апартаменты в Хюгеле, выстроенные для его деда. Принимать императора в качестве гостя представляло собой нелегкое испытание. Вильгельм был взбалмошным, напыщенным щеголем, часто действовавшим под влиянием минутного настроения. При этом он никогда не переставал играть в войну. Кайзер перестроил все вокруг себя на военный лад. Так, например, его канцелярия стала «главной штаб-квартирой», а каждый, даже самый мелкий служащий гражданских ведомств получил военный чин и соответствующую форму. Министр просвещения был произведен в майоры, министр финансов — в лейтенанты. Если министр справлялся со своим делом хорошо, его повышали в звании, если нет, то его предавали неофициальному военному суду, очень часто заседавшему за обеденным столом в Хюгеле.

Сам его величество Вильгельм II всегда гремел саблей — действительно гремел настоящей саблей, вложенной в настоящие ножны, потому что, как правило, приезжал на виллу в полной фельдмаршальской форме, включая шпоры. Хранение личного гардероба кайзера было сложной военно-хозяйственной проблемой; он состоял из двухсот мундиров и требовал неослабного внимания двенадцати камердинеров, или, как обычно называл их Вильгельм, «офицеров личного эскорта императора».

Благодаря покровительству кайзера его превосходительство господин Фридрих Крупп добился той абсолютной монополии, о которой мечтал «великий Крупп». Годовой доход Фрица возрос с 7 миллионов до 21 миллиона марок, а доля берлинских заказов увеличилась с 33 до 67 процентов всего крупповского производства. В то время суммы облагаемых налогом капиталов стали достоянием гласности, и любой человек мог подробно узнать о них из «Ежегодника прусских миллионеров». Вместе с тем, так как пурпурный штандарт его величества очень часто реял над виллой Хюгель, опять ожили старые слухи, будто кайзер получает какую-то долю крупповских прибылей. И хотя в крупповских архивах нет абсолютно никаких данных, подтверждающих выплату кайзеру во время его наездов в Хюгель даже самых мелких сумм, некоторые из приближенных Вильгельма не сомневались, что он набивал там себе карманы.

Единственная серьезная размолвка между Круппом и Вильгельмом произошла в связи с событиями в Китае. Кайзер был крайне взволнован и возмущен событиями в Пекине во время восстания ихэтуаней[27], в частности убийством германского посланника в июне 1900 года, и чрезвычайно обрадовался, узнав, что немецкая канонерка добилась там эффектной победы. Международный экспедиционный корпус, спешивший на выручку осажденным в Пекине европейцам и американцам, был обстрелян артиллерией из старых фортов крепости Дагу и отброшен на левый берег реки. Небольшая германская канонерка «Ильтис» под командой капитана Ланса поднялась вверх по реке и стала обстреливать форты. Орудийный огонь неприятеля быстро превратил судно в пылающий факел. Капитан Ланс был тяжело ранен, но все же сумел высадить на берег десант военных моряков. Они атаковали китайских артиллеристов с фланга и обезвредили орудия, обнаружив при этом на металлических пластинках, прикрепленных к казенной части пушек, надпись «Фридрих Крупп из Эссена». Вслед за тем из главной штаб-квартиры в Берлине сообщили, что его величество с восторгом отнесся к подвигу Ланса и наградил его высшим военным знаком отличия Пруссии — орденом «За военные заслуги». В ответ «всевысочайший» получил донесение отважного капитана, гласившее:

«В наш корабль попало 17 снарядов, причем большая часть их разрывалась на палубе, убивая и калеча моих смелых матросов. И какая ирония судьбы! Все вражеские пушки и снаряды прибыли сюда с нашей родины — это современные крупповские скорострельные орудия и боеприпасы».

Вне себя от ярости, кайзер направил Фрицу телеграмму:

«Сейчас, когда я посылаю своих солдат в бой против желтых бестий, недопустимы всякие попытки наживаться на столь серьезной ситуации».

Для Эссена сложилась действительно серьезная ситуация: Ланс стал национальным героем. Фриц терпеливо объяснял, что если храбрость капитана вне всяких подозрений, то имеется достаточно оснований сомневаться в точности его донесения. Конечно, это печальный факт, что китайские форты вооружены крупповскими пушками, но эти пушки не скорострельные, а устарелого образца. Его отец продал их Ли Хун-чжану несколько десятков лет назад, когда Фриц был еще совсем малышом. Как может кайзер винить в чем-то ребенка? И если на то пошло, как он может винить отца этого ребенка? Ведь во времена продажи Ли был большим другом Германии. В сущности, он и теперь по-прежнему ее друг и к тому же не Несет ответственности за восстание в Пекине. Ему сейчас семьдесят семь лет, и, как губернатор провинции, он с явным риском для самого себя выступал против «желтых бестий». Но императору все это, конечно, уже известно — он знает Ли Хун-чжана и был в числе монархов, которые назначили его комиссаром по восстановлению мира после того, как разгромили ихэтуаней.

Молчание Берлина угнетало Фрица. Но, конечно, Берлину трудно было признать, что офицер, награжденный орденом «За военные заслуги», мог что-то напутать; еще труднее было признать кайзеру, что ошибся и он сам. В течение месяца телеграфные провода между Берлином и Эссеном бездействовали. Затем Вильгельм, скучая по божественному грому Меппена, пригласил его превосходительство герра Круппа в Берлин. Они говорили о посторонних вещах. Император делал вид, что ничего не случилось. Фриц тем более не питал уже зла.

* * *

Фриц Крупп не только поддерживал славу своего отца в производстве предметов вооружения, но и всячески приумножал ее. Единственным военным конфликтом девяностых годов, в котором оружие Круппа потерпело поражение, была японо-китайская война 1894 года, когда клиенты Альфреда китайцы были обращены в бегство новыми покупателями Фрица японцами. Подобно своему отцу, Фриц был награжден многими орденами, носившими такие громкие названия, как командорский крест ордена «Румынской короны», большой крест «Белого сокола», командорский крест ордена «святого Генриха» и орден «Короны» 1-й степени с бриллиантами (последний орден был пожалован Фрицу кайзером Вильгельмом, на которого произвело впечатление хладнокровное поведение Фрица под огнем в Меппене).

Хитроумным коммерческим выдумкам Фрица, казалось, не было конца. Пожалуй, самой выгодной из них была та, которую забавлявшийся ими кайзер прозвал «Schutz-und Trutzwaffen Schaukeln» («качелями с оборонительно-наступательным оружием»). Суть ее заключалась в следующем. Усовершенствовав свою броню из никелевой стали, Фриц разрекламировал ее всем правительствам. Армии и флоты вложили в закупку брони определенные суммы. Тогда он раскрыл секрет своих снарядов из хромовой стали, которые были способны пробивать никелевую сталь. Армии и флоты снова израсходовали некоторые средства на покупку. Затем Фриц выступил с броневыми плитами из высокоуглеродистой стали (это было на Всемирной выставке в 1893 году в Чикаго, и прибыли от одной такой операции оказалось достаточно, чтобы оправдать затраты в размере 1,5 миллиона долларов на сооружение выставочного павильона). Но как раз в тот самый момент, когда все генералы и адмиралы полагали, что обеспечили свои вооруженные силы несокрушимыми щитами, Фриц опять появился на сцене. Есть хорошие новости для сторонников смелой наступательной тактики, сообщил он. Выяснилось, что даже усовершенствованную броню можно пробивать «капсюльными снарядами» с разрывными боеголовками, которые стоят дьявольски дорого. Правительства многих стран мира глубоко запустили руки в свои казначейства и снова стали выгребать оттуда нужный для закупок капитал. В целом Фриц поймал на эти «качели» 30 правительств.

Фриц показал цифры доходов от такой «игры» императору, который хихикал над ними. Вильгельм онемел бы от изумления, если бы знал истину до конца: он сам попался в один из вариантов «качелей». Берлин только что уплатил 140 миллионов марок за новейшие полевые орудия Круппа («образец 96»). Как и у любых пушек на протяжении всей военной истории, вплоть до этого момента, у них было жесткое сцепление ствола с лафетом, то есть отсутствовало противооткатное устройство[28]. При выстреле пушки откатывались целиком, и для следующего выстрела надо было снова наводить их на цель. Шнейдер из Крезо следил за делами Круппа. В тот день, когда Эссен поставил последнюю партию пушек в Тегель, Париж стал вооружаться шнейдеровскими полевыми орудиями 75-мм калибра, поглощавшими собственную отдачу. Генеральный штаб в Берлине пришел в замешательство. Тогда Фриц телеграфировал в столицу, чтобы там не волновались: он сам туда едет. Прибыв в Берлин, Крупп торжественно объявил, что его конструкторское бюро только что завершило работу над орудием с цилиндрическим противооткатным устройством. Оно действует точно так же, как французская 75-лш пушка. Все облегченно вздохнули, и никому не пришло в голову задать Фрицу вопрос, почему пушка была закончена именно теперь и во что она обойдется. А стоила она недешево: перевооружение немецкой армии раздуло крупповскую прибыль еще на 200 миллионов марок.

За последние четыре года XIX века Фриц умудрился выжать немало наличных денег даже из конкурирующих с ним промышленников. Для этой цели он использовал простейший трест в области вооружений. В 1897 году существовало два основных процесса производства цементированных броневых плит. Один — крупповский; другой — американца Хейуорда Огастеса Гарвея. Под маской фирмы «Гарвей юнайтед стал компани», которая существовала только на бумаге и председателем которой числился Альберт Виккерс, происходил обмен патентами. Все члены организации — Крупп, Виккерс, Армстронг, Шнейдер, Карнеги и компания «Бетлхем стал» — договорились собрать воедино информацию об усовершенствовании процесса закаливания стали, и Крупп получал отчисления со своего патента в размере 45 долларов с каждой тонны выпущенной судовой брони.

Броня является оборонительным видом вооружения, чего нельзя сказать о снарядах. Между тем в 1902 году Крупп и Виккерс заключили второе соглашение, о последствиях которого, казалось, никто из них пе задумывался. Инженеры Фрица создали взрыватели, которые были признаны лучшими в мире и так понравились Альберту Виккерсу, что тот захотел поставлять их своим заказчикам. Фриц послал в Шеффилд соответствующие чертежи и обещал сообщать о всяком дальнейшем усовершенствовании. Со своей стороны Виккерс обязался на каждом снаряде ставить штамп КПВ (крупповский патентованный взрыватель) и платить Эссену один шиллинг и три пенса за каждый израсходованный снаряд. В таком случае, если бы вспыхнула война между азиатскими и южноамериканскими клиентами обеих фирм, это условие выглядело бы относительно невинным. Но в случае войны между Англией и Германией возникла бы чрезвычайно некрасивая ситуация: Крупп получал бы прибыль прямо пропорционально числу убитых солдат Германии.

* * *

Возможность такого столкновения начинала угрожающе возрастать. Немецкие и английские студенты, встречаясь на континенте, открыто говорили о назревающем конфликте. Офицеры германского флота усвоили привычку провозглашать тосты за «день», то есть день объявления войны. Уже в начале 1891 года вновь созданный Пангерманский союз [29] разослал коммерсантам выставочные значки с надписью: «Мир принадлежит немцам». В своей главной штаб-квартире кайзер — эта реальная сила, подогревавшая воинственные настроения, — продолжал играть с огнем. Вильгельм считал, что франко-прусская война подняла мощную волну тевтонских побед, и опасался только одного: чтобы эта волна не спала.

На вилле Хюгель Фриц размышлял о способах оказать помощь своему другу. Одним из таких способов было добавить еще один ручей к потоку шовинистической литературы. В соответствии с этим он основал в 1893 году в столице ежедневную газету «Берлинер нейсте нахрихтен» и открыл телеграфное агентство. Политическая направленность газеты и агентства была ясна. Они поддерживали фирму «Крупп», «всевысочайшего», армию, военно-морской флот, немецкую промышленность и Пангерманский союз. Вильгельм по достоинству оценил услуги Круппа. Однако слова — это далеко не все, что требуется, с грустью вздохнул кайзер. А как насчет дел? Почему бы Фрицу не выставить свою кандидатуру в рейхстаг? Фриц поморщился. Однажды он уже пытался это сделать. Тогда попробуйте снова, настаивал Вильгельм. В рейхстаге слишком много депутатов-предателей! Кайзер просил их проголосовать за ассигнование 100 миллионов марок, чтобы он мог увеличить свою армию на 60 тысяч солдат. Но эти свиньи имели наглость ответить, что ему уже было отпущено 12 миллиардов марок, что численность армии со времени Седана утроилась и что этого более чем достаточно. В ответ на это нахальство пришлось распустить рейхстаг, и кайзер был бы очень благодарен Круппу, если бы тот выставил свою кандидатуру в новый рейхстаг.

Как лояльный немец, Фриц — правда, нехотя — согласился, а его мастера, как правоверные крупповцы, эскортировали рабочих к избирательным урнам и следили за их голосованием. Первый раунд не принес решающих результатов, дав 19 484 голоса Круппу, 19 447 — католическому кандидату и около 5000 голосов представителю Социал-демократической партии Германии. Однако в заключительном туре Фриц одержал победу ничтожным большинством голосов: социал-демократы на этот раз сочли неприемлемым блокироваться с католиками и тем более с Круппом. Провалившийся кандидат жаловался, что избирательная процедура на участках крупповского концерна была в корне неправильной, но официальные наблюдатели заявили, что ничего предосудительного не заметили. Торжествующие победители бесплатно угощали пивом всех эссенцев и организовали факельное шествие по городу. Хотя Фриц с 1893 по 1898 год был депутатом рейхстага от Эссена, он никогда не выступал на его заседаниях и, казалось, был очень удивлен необходимостью соблюдать строгую партийную дисциплину в парламенте, где сторонники императора имели лишь незначительное большинство.

Фриц проголосовал за принятие закона о военных ассигнованиях, и это было его предельным вкладом в партийную политику. Однажды он голосовал против своего партийного руководства, а проявленная им политическая бестактность дважды ставила правительство в весьма неловкое положение. В 1894 году Крупп заявил на одном банкете, что неудача в торговых переговорах с Россией повлечет за собой войну. Это ему известно, продолжал он, потому что так высказался Бисмарк в беседе со своим врачом, а тот передал его слова Фрицу. На следующий день сенсационное заявление Круппа было напечатано на первых полосах всех берлинских газет, за исключением его собственной. Отставной канцлер был вынужден сделать формальное опровержение. Здесь Бисмарка можно заподозрить в неискренности. По всей вероятности, подобные мысля приходили ему на ум: нужно было что-то сделать, чтобы обезвредить новый франко-русский военный союз.

Четыре года спустя, в разгар англо-французского кризиса по поводу Фашоды [30], Фриц беседовал в замке Го-генцоллернов. Тогда германский министр иностранных дел между прочим сказал, что если бы он был премьер-министром Великобритании, то немедленно объявил бы Франции войну, использовав Фашоду как предлог, так как для Англии это на редкость благоприятный момент: соотношение сил сложилось временно в ее пользу. Вернувшись к себе в отель, Фриц написал письмо одному другу в Лондон, прося его, чтобы точка зрения немецкого министра была сообщена британскому премьеру. Результат легко можно себе представить: сконфуженный Берлин был вынужден оправдываться.

Неудачнее всего Фриц действовал на открытой политической арене и успешнее всего — за ее кулисами. Он всегда понимал это, а теперь и кайзер должен был с ним согласиться. Идя своими, только ему одному ведомыми окольными путями, депутат из Эссена создавал будущее фатерланда такими средствами, какими не располагал ни один из членов рейхстага. Вильгельм мечтал о могучем германском флоте и в 1895 году на торжествах по случаю открытия Кильского канала, соединившего Северное море с Балтийским, попросил Круппа помочь ему в строительстве такого флота. Сложилась недопустимая ситуация, заявил кайзер: Германия заняла второе место в мире по объему торговли, а в то же время по мощи ее военно-морского флота находится на пятом месте. Даже Италия имеет больше боевых кораблей. За всю историю цивилизации ни одна развитая в торговом отношении держава не могла обойтись без поддержки военно-морских сил. Кроме того, теперь идет напряженная борьба за колонии. Если рейх намерен подобрать несколько оставшихся лакомых кусков, то ему абсолютно необходим мощный флот. Не присоединится ли Крупп к кайзеру в этом «крестовом походе»?