Оружие Круппа. История династии пушечных королей

* * *

Между тем Альфред Крупп даже не подозревал об эффектной перемене в своей судьбе. Война началась, как ему казалось, в самое неподходящее время. Он еще нё завершил перевод своего предприятия на мартеновский литейный процесс, и Альберт Пипер выбрал этот исключительно неудачный момент для своей кончины.

Строительство виллы требовало от Круппа все больше и больше забот. На холме полным ходом шло трудное дело пересадки сюда другой партии взрослых деревьев; их корни высовывались из холщовых мешков. А теперь вот возникли все эти неприятности с французами. Можно подумать, что кто-то нарочно строит против него козни. Альфред настаивал, чтобы его каменщики-французы продолжали работать на вилле Хюгель (они согласились) и чтобы из Шантильи продолжали посылать ему строительный известняк (как ни странно, это тоже делалось окружным путем — через Бельгию, а он сам продолжал отправлять во Францию — через Англию — судовые роульсы и железнодорожные колеса, пока критический поворот событий в начале сентября не нарушил это двустороннее движение). Заботы, связанные с постройкой фамильной резиденции, всецело овладели Альфредом, и, когда 12 июля король провел всеобщую мобилизацию, он просто игнорировал ее. Вилла Хюгель должна расти ввысь, говорил он четырем директорам фирмы: «Любой ценой, даже если нам придется снять для этого людей с завода!»

Когда Франция объявила войну Пруссии, Альфред сразу перестроился на новый лад. Еще в самом начале франко-прусского конфликта Крупп предложил Берлину в случае войны с Францией принять в дар от него стальные орудия на сумму один миллион талеров. Известие об объявлении Парижем войны достигло Эссена 22 июля 1870 года; Крупп тотчас же обратился с письмом к Роону, готовясь «выполнить свое обещание» с тем, однако, условием, что его щедрый дар останется «совершенно секретным». Альфред знал Роона. Он не хотел, чтобы его предложение истолковали как желание воспользоваться военным кризисом в целях широкой рекламы. Но дар Альфреда все равно был отклонен по типично рооновским мотивам, что лишние пушки нарушат священный «план организации» армии. Тем не менее пыл Круппа не остыл. В конце того же письма к Роону он написал: «Да хранит бог Пруссию!» — и с тех пор в течение нескольких следующих месяцев всякий раз заканчивал свои послания такой же или аналогичной выспренней фразой, воздавая должное патриотическому энтузиазму немцев, их страстному желанию служить фатерланду и «ни с чем не сравнимому подвигу нашей славной армии».

Через восемь дней после начала войны Альфред расклеил свои «боевые приказы» работникам цехов и депо своего завода. В отмену одного из самых строгих заводских правил он разрешил прибегать к помощи субпоставщиков, если это ускорит выполнение военных заказов. Он призывал все смены «работать в каждом цехе день и ночь, используя всех людей и все имеющиеся в нашем распоряжении машины, не останавливаясь ни перед какими затратами и жертвами».

Проявляя «разумный подход» к делу, Крупп со своей стороны прикидывал, какое значение может иметь для него война теперь и в будущем. Он не был, как впоследствии утверждал один из его немецких почитателей, «идеалом патриота, поразительно скромного, стремящегося незаметно раствориться в массе ничем не примечательных людей». Ни при каких обстоятельствах Альфред не мог оставаться незаметным и если и был в известной мере патриотом, то все же на его отношение к войне неизбежно накладывала свой отпечаток его особая роль как фабриканта оружия. Когда Роон попросил Круппа дать Пруссии некоторые запасные части, предназначенные для России, Альфред ответил, что, как деловой человек, он должен сначала заручиться согласием своих клиентов. Как и все остальные, Крупп полагал, что война начнется с форсирования французами Рейна. Эссен находился на расстоянии лишь одного перехода от границы, но предложение Карла Мейера вооружить крупповцев винтовками было решительно отвергнуто Альфредом. Это было бы, заявил он, колоссальной ошибкой; если войска Луи-Наполеона достигнут Рейна, «мы предложим им жареную телятину и красное вино, иначе они уничтожат наш завод». Однако главной заботой Круппа была эффективность его продукции на поле боя. Воспоминания 1866 года были еще болезненно свежими, и новая победа немцев оказалась бы для него ничего не стоящей, если бы сопровождалась сообщениями о неисправных пушках.

Известия с фронта долго не поступали. Альфред слышал о победах пруссаков в Эльзасе и Лотарингии, но пе знал, как они достигнуты. Затем через его верного друга Фойгтс-Ретца стали просачиваться очень важные новости. Корпус генерала Фойгтс-Ретца был расположен в семидесяти милях от Седана в составе войск, осаждавших Мец. Начиная с 6 августа он находился либо в бою, либо на марше, но теперь, получив небольшую передышку, генерал стал бомбардировать Эссен своими посланиями. Сначала он мог описать только те боевые действия, в которых участвовал сам, но, когда сражавшиеся под Седаном влились в его корпус, он, расспросив их, сообщил также и их наблюдения. Забудьте о Кёниггреце (Садовой.— Ред.), советовал Альфреду Фойгтс-Ретц и утверждал, что первые недели боев «уже доказали превосходство нашей артиллерии над французской...» Всей этой «бронзовой бутафории» пришел конец. Под Седаном Крупп подвергся «великому испытанию». И что же? «Огромное преимущество» крупповских стальных пушек, заряжаемых с казенной части, перед бронзовыми, заряжавшимися с дула орудиями Луи-Наполеона теперь «совершенно очевидно», подчеркивал Фойгтс-Ретц в письме Круппу. По существу, отпала всякая необходимость в запасных частях: эссенские полевые орудия действительно «оказались несокрушимыми».

Крупп был на седьмом небе от радости. В юности он добивался восстановления репутации своего отца. Теперь он утверждал свою собственную репутацию, проходя великое испытание на службе у фатерланда. В очередном письме к Роону Альфред заявил, что, раз его дар в виде пушек оказался неприемлемым, он найдет другие пути доказать свою преданность родине. Он уже выделил 120 тысяч талеров в распоряжение Национального фонда помощи инвалидам войны, сделал взнос в фонд помощи вдовам погибших воинов, послал во Францию полностью оборудованный госпиталь для раненых и отправил дополнительный провиант для избранных им офицеров.

Благодаря Круппа за заботу о прусской армии и за подарки, генерал Фойгтс-Ретц рассыпался ему в похвалах: «Ящик с превосходными сигарами, которые Вы, бесценный мой друг, так любезно прислали мне, прибыл в полной сохранности. Приношу Вам за них самую горячую благодарность от себя лично и от всего своего многочисленного штаба. Вы снабдили нас куревом самых изысканных марок в таком изобилии, что мы можем наслаждаться им в течение очень долгой кампании!.. Добрая молва о Вашем госпитале, который принес уже так много пользы, достигла нас даже здесь. Вы думаете обо всем для всех».

Это была такая же бутафория, как и бронзовая пушка. Альфред вовсе не думал обо всех. Сигары и коньяк были предназначены офицерам, которые поддержали в свое время предложение Круппа о производстве стальных пушек. К сожалению, помешать противникам стальных орудий пользоваться госпиталем и Национальным фондом помощи инвалидам войны было практически невозможно, однако при чтении переписки Альфреда за 1870—1871 годы создается ясное впечатление, что его сочувствие к ним было довольно слабым. В известной мере его можно понять: твердолобые консерваторы были упрямы как ослы. Документы свидетельствуют о том, что даже после Седана они пользовались каждым удобным случаем для дискредитации крупповских орудий. 11 декабря кронпринц, будучи в Версале, записал в своем дневнике, что «во время вчерашней канонады под Божанси 24 из наших стальных четырехфунтовых пушек были полностью выведены из строя, так что стволы пришлось послать обратно как непригодные к употреблению, заменив их новыми. Противники крупповской артиллерии ликуют по поводу этой неудачи; во главе их стоит генерал фон Подбельски».

Главный квартирмейстер генерал Евгений А. Теофиль фон Подбельски был влиятельным противником Круппа. Занимая такой ответственный пост в армии Мольтке, он, казалось бы, должен был отличаться большой проницательностью, однако его интерпретация артиллерийской дуэли 10 декабря на подступах к Парижу оказалась полностью ошибочной. Опыт этой дуэли отнюдь не мог подорвать уверенности сторонников Круппа в их правоте, а только подтвердил тот факт, что четырехфунтовые пушки были слишком малы и тем самым не отвечали новым требованиям; главный урок Седана заключался в том, что стальные крупнокалиберные пушки могут всегда находиться вне пределов досягаемости для ответного огня бронзовых батарей. Иными словами, Фойгтс-Ретц был прав: достаточно крупные стальные орудия действительно были несокрушимы. Альфред задался целью создать гигантские орудийные стволы. В письме к Роону он сообщал, что еще до начала войны проводил опыты с новой полевой пушкой, и предлагал, чтобы Пруссия вскоре заказала ему 24 такие пушки. Военный министр с присущей ему бесцеремонностью попросил Круппа больше не докучать ему своими проектами. Но Круппа не так-то легко было угомонить. Увлеченный новым замыслом, он телеграфировал Роону, что сконструировал фантастический монстр:

«Предполагая возможное применение под Парижем, предпринимаю выпуск на собственный риск, чтобы не терять времени, шести гладкоствольных мортир литой стали калибр 21V2 дюйма, угол подъема ствола 60°, вес 30 тысяч фунтов, для 60-фунтовых зарядов и тысячефунтовых бомб с 60-фунтовыми взрывными зарядами, дальнобойность 5 тысяч шагов; поставка вместе с лафетами, транспортными фургонами и шестьюстами снарядов. Надеюсь закончить две мортиры около середины февраля. Дальнейшие подробности письмом. Если такие мортиры не требуются, пожалуйста, сразу телеграфьте ответ».

Роон ответил: «Нет». На этот раз консерваторы впервые оказались правы: армия не нуждалась в тысячефунтовых бомбах и разверстых жерлах гигантских орудий. Она действовала очень успешно с теми крупповскими пушками, которые у нее были. Весной этого года в Эссене были заказаны 15-слс осадные пушки и 21-см мортиры, и теперь они впервые испытывались в бою. Между тем аспекты войны продолжали драматически меняться. «Разгром», как назвал ее Эмиль Золя, с каждой неделей принимал все более широкие масштабы. Два дня спустя после капитуляции Луи-Наполеона под Седаном Париж восстал. Императрица Евгения, назначенная своим супругом регентшей на время его отъезда в действующую армию, бежала из города. Парижане провозгласили республику и стали рыть окопы. Они были полны решимости, но все же обречены на неудачу. В июле Австрия, Италия и Дания дали понять Луи-Наполеону, что сочтут за честь быть союзниками Второй империи. Они предполагали, что будут поддерживать победителя. После сокрушительных поражений в августе, достигших кульминации в тот трагический день на Маасе, министры иностранных дел этих государств пробормотали свои извинения и поспешно ретировались.

Последняя регулярная армия Франции — 173 тысячи ветеранов маршала Франсуа Ахилла Базена — была заперта в Меце. Базен по своей натуре был слаб и нерешителен; впрочем, он вряд ли мог что-либо предпринять; даже Мольтке на его месте был бы беспомощен. Вера Франции в неприступность Меца была иллюзией. Пока немецкие оркестры торжествующе наигрывали бравурные марши, снаряды пушек Круппа не спеша и методично крушили толстые стены древней крепости. Не имея надежды на какую-либо помощь, видя, что запасы провианта иссякают, а стены крепости рушатся, Базен 24 октября сдался.

Париж остался в одиночестве. Поднявшиеся на борьбу лидеры парижан были гораздо более стойкими, чем император при Седане или маршал в Меце, и еще в течение почти четырнадцати недель мужественно отвергали пушечный диктат.

Используя французские железные дороги, Мольтке быстро двигался к Марне. 15 сентября он уже находился в Шато-Тьерри, планируя осаду столицы. Два дня спустя начался грандиозный маневр по двустороннему охвату Парижа: кронпринц Прусский стремительно окружал город с юга, а кронпринц Саксонский двигался навстречу ему с севера. Окружение было завершено за сутки. 18 сентября из города вышел последний почтовый поезд. На следующий день были перерезаны телеграфные линии. Париж был изолирован и оставлен на произвол судьбы перед безжалостными пушками Круппа.

После того как рассеялся дым на Шатильонских высотах, один парижанин, который назвал себя в своих послевоенных мемуарах «осажденным жителем», навестил некоторых своих знакомых и заметил, что все они, «казалось, были заняты одним и тем же — измеряли расстояние от прусских батарей до своего дома. Одного приятеля я нашел спрятавшимся в погребе, обложенном сверху матрацами для защиты от снарядов».

Больше всего батарей было сосредоточено на Шатильонской возвышенности. Главный квартирмейстер генерал Подбельски втайне злорадствовал по поводу каждого случая истребования новых стволов из Эссена взамен вышедших из строя, хотя в действительности сами артиллеристы сознательно приводили орудия в негодность. Сверхтяжелые пушки Круппа выпускали снаряды на расстояние 6130 ярдов, и они достигали только предместий Парижа. Однако артиллеристы обнаружили, что, увеличив заряд сверх нормы и подняв ствол вверх на тридцать градусов, они смогут перейти на дистанцию в 7500 ярдов — неслыханное прежде расстояние. На город каждый день стало падать от 300 до 400 снарядов.

За трехнедельный период в 1400 зданий попало 12 тысяч снарядов; 20 тысяч парижан остались без крова. Мольтке сосредоточил 76 наиболее мощных крупповских орудий для бомбардировки одного форта к востоку от города. Кто-то из защитников этого укрепления измерил одну из образовавшихся воронок; к его изумлению, она оказалась в ярд глубиной при ширине 4,5 фута. Мелкие французские траншеи быстро разрушились, похоронив заживо часть солдат. У командира не было иного выбора, как покинуть форт.

К началу 1871 года на заводе Альфреда работало уже 10 тысяч человек, причем 3 тысячи из них были наняты на работу после июля. Французам этот год запомнился как Гаппёе terrible (страшный год), но Крупп расценивал его иначе. Впервые Пруссия стала ведущим потребителем эссенской продукции. Не смущаясь возражениями Роона, Альфред продолжал обдумывать новые виды орудий. Одно из них все же получило путевку в жизнь. Единственным средством связи у вражеской столицы, если не считать, конечно, почтовых голубей, были воздушные шары. Поэтому Альфред и его лучший конструктор Вильгельм Гросс спроектировали «прусскую защиту против воздушных шаров» — первое в мире зенитное орудие. В некоторых отношениях оно предвосхищало конструкцию своего знаменитого правнука — орудия «88» Альфрида Круппа времен второй мировой войны. Ствол, предназначавшийся для наводки, был длиной шесть футов; лафет высотой 15 футов включал стальной лафет, спусковое устройство и предохранитель, как у винтовки. Модель была моментально одобрена.

Вскоре из Рура под Париж прибыла первая противовоздушная пушка Круппа. Свидетельства о ее эффективности сильно расходятся. Однако число воздушных шаров, посылаемых французами днем, резко сократилось, и сторонники Круппа радостно приветствовали этот успех. С другой стороны, его противники утверждали, что в Париже просто не хватало умелых воздухоплавателей.

28 января, на сто тринадцатый день осады, все споры окончились. Париж капитулировал. Впереди были Коммуна, гражданская война, вторая осада. Победителей ожидала добыча. Подписывая договор, Бисмарк потребовал от Франции контрибуцию в размере пяти миллиардов франков и — территориально — Эльзас и Восточную Лотарингию. Как отмечал профессор Говард, Пруссия доказала свое огромное военное превосходство и стала политическим лидером других немецких государств, что, естественно, повлекло за собой объединение Германии под ее руководством.

Объединение Германии произошло в тот момент, когда жерла пушек на Шатильонских высотах все еще дышали огнем. 2 декабря король Людвиг Баварский обратился к королю Пруссии с письмом (автором которого был Бисмарк), предлагая ему принять титул императора, и 18 января 1871 года, за десять дней до падения Парижа, Бисмарк в Зеркальном зале Версальского дворца торжественно провозгласил Вильгельма германским императором.

Участники драмы еще продолжали доигрывать свои роли, но финал ее уже был предрешен в кузницах Эссена задолго до первого выстрела немецких пушек. Европа начала по-иному судить о природе прусского характера. Лондонская газета «Таймс» протестовала против жестокости германских солдат (прусские пушки потопили пять английских кораблей-угольщиков в нижнем течении Сены), а военный корреспондент лондонской газеты «Дейли ньюс» Арчибалд Форбс записал в своем дневнике самоуверенное заявление одного молодого юнкера, что «не пройдет и двух лет», как его полк «будет осаждать Виндзорский замок».

В Версале новый кайзер дал Бисмарку титул князя и назначил его рейхсканцлером. На этот раз с юга не донеслось ни малейшего ропота. Разъединенная Германия уже отошла в прошлое. Спаянные вместе величием боевых успехов, германские государства охотно расстались со своим суверенитетом и подчинились духу времени; саксонские капелланы проповедовали в Версале: «Будучи уже одной расой, одним народом, мы теперь стали и одной нацией». По-настоящему проиграл от этого германский парламентаризм: его защитниками были либералы, выступавшие против политики «железа и крови» нового канцлера и теперь лишившиеся былого влияния. Подданные нового кайзера, не подозревая, что являются свидетелями последней победоносной войны Германии, были (в различной степени) исполнены благоговейного трепета и почтения к своим лидерам и становились все более высокомерными по отношению к другим народам. Альфред Крупп ликовал. 28 ноября 1875 года он писал в Лондон своему агенту Лонгсдону на нескладном английском языке: «Now see what has done our army!» («Посмотрите, что совершила наша армия!»)

Героями войны являются генералы, а не промышленники. Окончание франко-прусской войны, как и конец гражданской войны в США за шесть лет до этого, было ознаменовано установкой в городских скверах монументов в честь победителей. Такова, например, фигура умирающего героя, без каски, распростертого на поле битвы; этот герой — что весьма характерно — одной рукой поднимает кверху прусский флаг, а другой опирается на крупповскую пушку. Изобретателя пушки здесь нет. На территории современного Западного Берлина стоит колонна, увенчанная позолоченной статуей победы. До сих пор берлинцы с присущим им грубоватым юмором говорят про нее, что это самая грузная, самая дорогостоящая и в то же время самая дешевая женщина Германии, потому что всего за 60 пфеннигов вы можете взгромоздиться на нее и любоваться прекрасной панорамой города. В эту панораму входили также сооруженные в Тиргартене статуи Бисмарка, Мольтке и Роона. За исключением Эссена (где Альфред заказал три свои статуи), в Германии не воздвигли ни одного памятника Круппу.

Да в них и не было нужды. Альфреду воздавали должное в валюте всех стран мира. Повсюду его имя отождествляли с победой Пруссии. Он убедился, что успешная война рекламирует его фирму гораздо лучше, чем всемирные выставки.

Период времени до Берлинского конгресса 1878 года был первым золотым веком фабрикантов оружия. Фирму «Крупп» завалили заказами; крупповские пушки стали своеобразным символом самоутверждения нации. Турция пользовалась ими для охраны Босфора, Румыния — для защиты сорока бастионов Бухареста. Легенда о Круппе гласит, что даже миниатюрная Андорра купила крупповскую дальнобойную пушку, но затеи обнаружила, что не может пользоваться ею, так как снаряды падают на французскую территорию. В 1873 году штат крупповского предприятия по сравнению с 1870 годом возрос в полтора раза; фирма превзошла наивысший уровень своего производства военного времени. Несмотря на то что «азиатский Бисмарк» Ли Хун-чжан выплатил Круппу огромную сумму, Китай не получил из Эссена оружия новейшего образца, которое поставлялось той же зимой Санкт-Петербургу. Форты китайской крепости Дагу были вооружены устаревшими пушками Круппа, и прекрасный заказ из Бангкока был выполнен по тому же рецепту. По этому поводу 26 июля 1873 года Альфред иронически писал совету своей фирмы: «Китайцы и сиамцы могут с успехом разносить своих врагов в клочья и такими пушками!»

Глава V. «ВЕЛИКИЙ КРУПП»

Встреченная с должным благоговейным трепетом Германская империя 1871 года была конгломератом четырех королевств, пяти великих герцогств, шести герцогств, семи княжеств, трех вольных городов и имперской территории Эльзас-Лотарингии, объединенных верховной властью единого германского кайзера или, как стали называть его придворные чипы, «всевысочайшего». Новая империя должна была по идее отличаться более широкими, просвещенными взглядами. Но объединение немцев в одно целое произошло слишком стремительно.

Юнкерство — эта основа нового рейха — сохраняло и в новых условиях свое типично прусское слепое упорство, которое раньше мешало военным заправилам Пруссии понять ценность эссенских пушек, а теперь, как это ни странно, сводило на нет все усилия Круппа, да еще в такой момент, когда, казалось бы, наступил час его торжества. Каждое сражение — от Верта до Парижа — ясно подтверждало, что в период войны крупповская сталь была дороже золота. Эту истину признал весь мир, включая Китай и Сиам. Даже такая отдаленная страна, как Чили, постучалась в дверь Гусштальфабрик, пригласив крупповскую миссию в свою столицу Сант-Яго. Все это было известно конкурентам Эссена: коммивояжерам Армстронга и Шнейдера-Крезо посылались шифрованные депеши с приказом днем и ночью следовать по пятам за агентами Альфреда. Понимали это и более проницательные немцы.

И все же военные специалисты штаба «всевысочайшего» расходились в оценке значения «Фирмы», как теперь в просторечье называлась фирма «Крупп». Подбельски пытался убедить «всевысочайшего», что увеличение начальной скорости снаряда «не имеет особого значения». Продолжая питать непримиримую вражду к Круппу и в послевоенный период, Роон предлагал, чтобы кайзер отдал на слом свои стальные орудия и ввел снова бронзовые пушки.

Альфред наносил ответные удары. Он был уверен, что «французы, сознавая свою отсталость по части артиллерии», энергично возьмутся за быстрое перевооружение; чтобы закрепить победу, Германия должна быть «впереди их». 13 апреля 1871 года, через шесть недель после того, как новое Национальное собрание Франции в Бордо приняло условия мирного договора, Альфред, находясь в Берлине, писал Мольтке:

«...Разрешите почтительнейше сообщить Вам, что я проектирую сооружение испытательного полигона для всех видов орудий, так как, при достигнутой уже степени эффективности стрельбы и возможном ее усовершенствовании в будущем, в стране пока нет соответствующего места, которое годилось бы для такой цели с точки зрения безопасности и удобства наблюдения. Территория его должна быть расположена у железной дороги и вблизи моего предприятия или по крайней мере около административного района Дюссельдорфа».

В ответ Мольтке посоветовал Альфреду обратиться по данному вопросу к «его превосходительству военному министру фон Роону». Писать так было бестактно: фельдмаршал знал о крайне напряженных отношениях между Круппом и Рооном. Тем не менее Крупп «бросил перчатку» Роону, доказывая ему в своем письме от 17 апреля, что «быстрое перевооружение» Германии абсолютно необходимо, и обещая «внести 25 тысяч талеров для покрытия расходов по самым тщательным испытаниям, которые, как можно надеяться, будут проведены между стальными и бронзовыми полевыми орудиями».

Ответное письмо военного министра от 22 апреля привело Альфреда в ярость. В настоящий момент, сообщал Роон, он воздержится «от каких-либо определенных высказываний по поводу предложений» Круппа, хотя он немало удивлен «той легкостью», с какой тот относится «к своим собственным финансовым интересам». На следующий день Альфред обратился с письмом непосредственно к кайзеру. Он повторил свою просьбу об организации «сравнительных испытаний». Крупповская пушка, которая сокрушила Луи-Наполеона, говорил он, уже устарела. Сейчас требуется начальная скорость снаряда в 1700 футов. Альфред готов представить соответствующее орудие на испытание и хочет снабдить армию Вильгельма двумя тысячами таких пушек.

Частным образом Вильгельм был склонен согласиться с Альфредом; кайзер заявил Подбельски, что тот говорит ерунду. Бисмарк тоже соглашался с Круппом, что большую часть контрибуции, полученной победителями, следует истратить на укрепление новой границы для защиты от мстительных французов. Но сейчас было не время грубо нажимать на Роона. В своей области он тоже внес большой вклад в создание новой империи. Проведенная им реорганизация армии сделала возможной молниеносную мобилизацию 1866 и 1870 годов, и весь генералитет прекрасно знал это. Позднее Роона можно будет перехитрить. А пока «пушечному королю» посоветовали набраться терпения. Но терпения Альфреду как раз и не хватало. В течение пяти недель он «стоял лагерем» в Берлине под носом у военного министерства и напоследок в письме к Фойгтс-Ретцу от 1 мая 1871 года поклялся: «Я приложу все усилия к тому, чтобы вооружить Пруссию новейшим оружием, и буду бороться против растущего стремления самых влиятельных людей вернуть в армию бронзовые пушки». Тем не менее Крупп возвратился в Рур, потерпев поражение.

Он становился уже несколько стар для такой напряженной борьбы. Альфред чувствовал, и не без основания, что фабриканты оружия, как и армия, имеют право на мирную передышку. Его частная жизнь оставалась по-прежнему неустроенной. В апреле этого года у него не было даже нормальных бытовых удобств. Из-за неудачного выбора им строительного материала (не говоря уже о столь же неудачном исполнении им обязанностей архитектора) вилла Хюгель продолжала оставаться без крыши. Альфред ожидал, что с подписанием мирного договора с Францией возобновятся поставки известняка из Шантильи, но в Париже возникла Коммуна, вслед за тем вспыхнула гражданская война, и каменоломни не действовали до осени. По той же причине Круппам нельзя было попасть в Ниццу; поэтому в середине сентября Альфред повез жену и семнадцатилетнего сына в Англию. Они устроились на зиму в Торки, который понравился Берте, потому что посаженные там средиземноморские пальмы напоминали ей Ривьеру.

Берта Крупп лениво слонялась без дела или сидела в шезлонге на берегу моря. Рьяный ботаник, юный Фриц собирал свои гербарии. Альфред же неустанно бомбардировал Германию письмами. Обилие его торкийской корреспонденции наводит на мысль, что он только этим и занимался. В самом деле, Альфред по-прежнему направлял елейные послания в Берлин, уверяя кронпринца, что «я с утра до вечера любуюсь Вашим портретом». Директорам фирмы он посылал подробные инструкции о том, как надо чистить котлы, предостерегая против «применения руды низкого качества, которая может погубить завод», а также наставления морального характера и некоторые распоряжения относительно строительства виллы.

2 марта 1872 года Альфред писал генералу Фойгтс-Ретцу: «С тех пор как я нахожусь здесь, все мои думы связаны только с постройкой дома в Эссене». Это было неверно. В том же самом письме он просит генерала сообщить ему, «какого успеха Вы и князь Бисмарк добились у кайзера». Голословные утверждения Королевской испытательной комиссии можно быстро опровергнуть, считал он, «поскольку мой эссенский испытательный комитет внимательно разобрался в них и в состоянии незамедлительно ответить на любой вопрос».

* * *

Между тем в Эссене возникли разногласия между советом директоров и техническим отделом фирмы. Этот спор не имел существенного значения, но «пушечному королю» все же пора было возвращаться домой. Кстати, Фойгтс-Ретцу удалось организовать в Тегеле испытания бронзовых и стальных орудий. Круппа ожидало восторженное описание этого события, составленное генералом: «...Недавно было проведено в больших масштабах испытание орудий с самыми блестящими результатами... и благодаря этому разумно мыслящее большинство членов испытательной комиссии высказалось в пользу Вашей пушки, как единственно пригодной для нашей артиллерии». В результате, сообщал генерал, Бисмарк «теперь впрягся в Вашу триумфальную колесницу со всей присущей ему напористостью». Торжествуя, Альфред написал поперек всего листа: «Теперь великий вершитель судеб Германии действует заодно с нами!» — и направил письмо Фойгтс-Ретца членам совета фирмы для ознакомления. Он обещал Берлину поставить тысячу пушек в текущем году и вторую тысячу к концу 1873 года.

В январе русский царь заказал Круппу 500 пушек, оговорив калибр и конструкцию, чтобы орудия могли стать «столь же сокрушительными по своему действию», как прусские, но Альфред распорядился сделать пушки для Санкт-Петербурга «более тяжелыми и поэтому менее маневренными». Если такое указание кажется довольно-таки нечестным по отношению к клиенту, который, в сущности, был гораздо более щедрым, чем Берлин, то здесь следует иметь в виду щекотливое положение Круппа. Проталкивая в Берлине свой контракт, он неоднократно утверждал, что во всех случаях руководствуется только чувством патриотизма.

Круппу предстояло поставлять орудия одновременно Германии и России. Но при существующей производственной мощности Гусштальфабрик было явно не по силам выпускать ежедневно по четыре безупречно сделанных гигантских ствола и выполнять, кроме того, другие обязательства. Поэтому Альфред решил расширить свое предприятие. Тратить на эту цель свой капитал он фактически начал, еще будучи в Англии. Из Торки Альфред дал указание купить контрольный пакет акций у горнорудной компании «Орконсера», которая должна была приступить к разработке оцененных в миллион долларов залежей железной руды около Бильбао, в Испании. Размышляя над проблемой транспортировки этой руды КЗ района Бискайского залива, Крупп решил, что ему нужен свой флот. «Фрахт на английских судах непомерно высок»,— объяснял он в июле члену совета фирмы Эйхгофу, договариваясь о постройке четырех судов с голландскими верфями в Флиссингене и Роттердаме. Эта сделка была только началом его новой экспансионистской лихорадки. В Германии он уплатил сразу за триста шахт и купил предприятия двух своих конкурентов: «Германсхютте» в Нейвиде и «Иоганнесхютте» в Дуйсбурге. Один только завод Иоганнесхютте имел четыре доменные печи, а Крупп купил оба завода по повышенным ценам. Концерн «Крупп» явно шел на большой коммерческий риск.

В новой Германской империи широко распространилось увлечение куплей-продажей. За период между 1871 и 1874 годами немецкая тяжелая индустрия удвоилась, и, хотя никто из промышленников не достигал размаха Альфреда Круппа (он увеличил свой дебет на 32 миллиона марок), фактически каждый, кто располагал какой-то суммой капитала, пускался в рискованные операции. Разжигаемое топливом из французских репараций, пламя азарта разгоралось все ярче и ярче. Даже осторожный Бисмарк тайно, пользуясь услугами своего маклера Блейхрёдера, принимал участие в биржевой игре, правда, на сравнительно скромные суммы. Политика «железа и крови» сменилась лозунгом «Обогащайтесь!». Затем наступил кризис. В сентябре 1873 года французы произвели последний платеж. Вслед за этим началось падение биржевого курса, сопровождавшееся крахом целого ряда венских банков. Биржевый кризис, охватив весь Европейский континент, перекинулся за Атлантический океан и нанес удар Уолл-стриту. 20 сентября нью-йоркская биржа была вынуждена закрыться на десять дней.

Совершенно очевидно, что в сложившейся обстановке Альфреду следовало сократить свои расходы. Но в данном случае он действовал как сын своего отца. Вместо сокращения расходов он увеличил свою краткосрочную задолженность (уплатив 900 тысяч марок за одну шахту и 4 миллиона марок за другую). Он был фанатически убежден, что именно теперь наступил самый благоприятный момент, чтобы создать путем скупки максимальные резервы сырья. Kpyпп хотел иметь прочную материальную базу для своего сына, внука и правнука.

На бумаге Альфред был владельцем крупнейшего промышленного объекта в Европе. Однако, когда наступило время для погашения краткосрочной задолженности, выяснилось, что все здание фирмы едва держится, так как, говоря образно, построено на песке. Каждый день откуда-то выплывали огромные суммы по текущим долговым обязательствам. Казалось, возможен только один выход из тяжелого положения — превратить единоличное владение Круппа в собственность акционерной компании. Альфред отверг этот вариант, он твердо заявил: «Мы не имеем и не будем иметь никаких акционеров, ожидающих своих дивидендов». Однако он не мог по своему желанию устранить кредиторов, требующих расчета по обязательствам. Создавался настоящий тупик, начало того кризиса, которому потомки Альфреда в XX веке дали название «кризис основателя фирмы». В тот момент для «основателя» выход был совершенно ясен: он обратится за помощью к кайзеру. Написав Вильгельму в Эмс, Альфред просил его «пожаловать ему аудиенцию», чтобы обсудить «частный вопрос, одно пожелание». Его величество был вежлив, но неотзывчив.

В начале февраля 1872 года, размышляя за письменным столом о знаменательной для него двадцать пятой годовщине единоличного владения «заводом-развалиной», Крупп сочинил наставление и вывесил его на стене Штаммхауза, чтобы все крупповцы могли хорошенько его продумать: «Целью Труда должно быть Всеобщее Благоденствие; тогда Труд — это Благо, тогда Труд — это Молитва». Настроившись на молитвенный лад, Крупп вновь принялся за обработку императора. Он рассматривает свое предприятие, писал Альфред Вильгельму 17 июля 1872 года, «как общенациональную кузницу». Его заводы «в известной степени неотделимы от концепции роста и значения государства и, следовательно, необходимы». Поэтому ставить его в один ряд с теми промышленниками, которые являются «просто ловкими дельцами», было бы вопиющей несправедливостью.

Альфред не допускал даже мысли об отказе императора. Его величество просто не в курсе положения Круппа. Как-то надо заставить его прозреть. Даже в марте следующего года Альфред все еще пытался воздействовать на Вильгельма через канцлера.

Никто не мог хлопнуть дверью громче, чем Бисмарк, и, когда его громовое «nein» («нет») послышалось в Эссене, глава фирмы слег в постель.

Между тем кредиторы Круппа добивались оценки его имущества. Скрепи сердце Альфред разрешил Карлу Мейеру связаться для этой цели с экспертами. Их вердикт еще больше расстроил Круппа. Выяснилось, что стоимость всех его активов — заводов, источников сырья, незавершенной продукции и прочего — была явно завышена. В отчаянии он признавался своему «проконсулу» Софусу Гоозе: «Мне нужно десять миллионов!» Это тоже была неправильная оценка. Фактически ему требовалось 30 миллионов марок. Решительно отвергнув идею коллективного владения, Альфред имел только один выход-обращение к банкирам. Как оказалось, ни один финансовый туз не решался взвалить на свои плечи такое бремя целиком. Это было по средствам лишь группе банкиров, которая под контролем «Заморской торговой компании» Прусского государственного банка собрала нужную сумму наличными деньгами. Однако, прежде чем Альфред мог использовать хотя бы один пфенниг из этой суммы, от него 4 апреля 1874 года потребовали подписать то, что он назвал «позорным документом». В действительности условия кредитования были льготными. Заморская торговая компания только сохраняла за собой право назначить контролера и избрала для этой цели служащего фирмы «Крупп» Карла Мейера. Для Альфреда личность контролера не имела значения. С его точки зрения, 4 апреля было «черным днем» в истории фирмы.

Неудачи, постигшие Круппа в этом деле по его собственной вине, еще больше укрепили в нем недоверие к людям. Он готов был обвинять кого угодно, только не самого себя. В данном случае гнев Альфреда всей тяжестью обрушился на его верных слуг — пятерых членов совета фирмы. На них посыпались бесчисленные обвинительные записки. Потрясенный несправедливостью укоров, Эрнст Эйхгоф не выдержал и умер. Скончался также Генрих Хаасс, который никак не мог оправиться от позора, испытанного им в Париже в качестве представителя Круппа в 1870 году. Софус Гоозе постепенно стал терять интерес к делам фирмы, а Ричард Эйхгоф так возненавидел «господина шефа», что, хотя остался на должности управляющего литейным производством, перестал разговаривать с Альфредом.

К этому времени Альфред уже окончательно обосновался на вилле Хюгель. Новое поместье было окружено высокой чугунной оградой, и по воскресеньям рабочие со своими семьями, прильнув лицом к прутьям решетки, любовались густыми рощами и весело журчащими ручейками. Трещины в главном корпусе были заделаны, фундамент надежно укреплен; апартаменты кайзера ожидали прибытия высокого гостя. Над ними возвышался флагшток, готовый принять императорский штандарт Вильгельма. На лужайке перед домом находилось еще десять флагштоков. На четырех из них должен был красоваться личный флаг Круппа, рисунок которого пока еще создавался; на шести других будут развеваться флаги тех государств, представителей которых он захочет почтить своим вниманием. Альфред спроектировал специальную ветку до парка Хюгель, чтобы избавить прибывающих к нему в гости монархов от унизительной необходимости выходить из поезда на эссенском вокзале.

Вполне понятно, что здание, созданное из камня и стали, дышало холодом. Размеры виллы были грандиозны. Холл у главного входа, с его пятью огромными люстрами, равнялся почти половине футбольного поля, а длина обеденного стола в банкетном зале составляла 60 футов. Тщательно продуманная Альфредом отопительная система оказалась неудачной. Первую зиму своего пребывания на вилле Хюгель Крупп почти замерзал. А летом было, пожалуй, еще хуже. Накаленная солнцем железная крыша превращала внутренность дома в горячий котел. Вентиляторы не работали, и так как Альфред приказал закрыть навечно все окна, то сам постоянно задыхался от недостатка свежего воздуха.

1 сентября 1877 года, в годовщину седанской победы, кайзер Вильгельм I прибыл в Эссен, чтобы в четвертый раз посетить Гусштальфабрик и впервые остановиться в Хюгеле. Ему сопутствовали целая свита генералов и князей в блестящих остроконечных касках и широко распространившиеся в печати слухи, что «всевысочайший» проверяет состояние своего небольшого капиталовложения в предприятие Круппа. Такие слухи, вполне естественно, раздражали Альфреда, который предпочел бы, чтобы досужая болтовня оказалась правдой, и вынуждали монарха давать в печать через своего министра финансов многократные опровержения. Единственной причиной визита кайзера был его неуемный интерес ко всем деталям военного производства. Его впечатления о неуклюже раскинувшемся на холме крупповском замке до нас не дошли, зато известно, что он был в восторге от подарка Круппа в виде двух отполированных до блеска пушек, предназначенных для императорской яхты «Гогенцоллерн». В свою очередь кайзер преподнес Альфреду свой портрет в натуральную величину в знак вечной благодарности за вклад «пушечного короля» в победу Пруссии семь лет назад.

Несмотря на отрицательное отношение Альфреда к живописи, вилла Хюгель исподволь загромождалась произведениями разных мастеров кисти.

Иностранные монархи не проявляли любопытства к финансовым делам Круппа; их гораздо больше интересовали данные о дальнобойности орудий и начальной скорости снаряда, и с момента поражения Франции каждый глава государства, отличавшийся воинственным духом, как правило, либо обменивался с Круппом подарками, либо выбивал медаль в его честь. Исключениями из общего правила были в Европе только английская королева Виктория и президент Франции Мак-Магон, которые поощряли свою военную промышленность, а на другом континенте — президенты США. Альфреду следовало бы найти какой-то способ выразить свою благодарность США, так как с помощью американских заказов он быстро погашал свой огромный долг. Он не видел Томаса Проссера с 1851 года, но корреспонденция между Нью-Йорком и Эссеном, связанная с заключенным ими в Лондоне контрактом, с каждым месяцем становилась все обширнее. Из первого рекламного объявления Проссера от имени Альфреда («Для всякого рода дорожных инструментов — таких, как стамеска, клещи, кернер и прочее, — джентльмены всегда предпочитают крупповскую сталь») вырос мощный трансатлантический бизнес. Теперь эту сталь рекламировали уже клиенты Проссера: железнодорожная компания «Канейдиен Пасифик рэйлуэй» заявляла своим пассажирам, что «в целях обеспечения вашей безопасности, на всех линиях компании «КПР» применяются бандажи колес только из крупповской тигельной стали».

Железные дороги «Нью-Хейвен», «Сентрал рэйлроуд оф Джорджиа», «Чикаго — Берлингтон — Куинси», «Эри — Луисвилл — Нашвилл», «Мичиган сентрал», «Чикаго — Норсвестерн», «Бостон — Мэйн», «Филадельфиа — Рединг» также снабжали свои вагоны цельнолитыми бандажами колес Альфреда. Почти все железные дороги США пользовались крупповскими рельсами. Спустя несколько лет после визита кайзера в Эссен молодой американский железнодорожный магнат некто Э. Г. Гарриман дал фирме «Крупп» заказ сразу на 25 тысяч тонн 80-фунтовых рельсов для компании «Саузерн Пасифик рэйлуэй», что составляло ее годовую потребность в этом виде изделий. В 1874 году, когда Альфред вел мучительные для него переговоры с прусскими банкирами, Эссен отгрузил 175 тысяч тонн рельсов из Гамбурга в порты восточного побережья США. Книги заказов Проссера в Нью-Джерси показывают, что телеграммы с заявками на рельсы и бандажи колес отправлялись в Рур почти ежедневно. Годовой объем этих заказов в денежном выражении достигал суммы в несколько миллионов долларов.

По указанию Альфреда торговой маркой концерна «Крупп» стали три сцепленных между собой кольца, символизирующих бандажи колес. В XX веке тысячи европейцев привыкли считать, что на торговой эмблеме Круппа изображены дула трех пушек, но 7 июня 1875 года, когда Лонгсдон впервые зарегистрировал марку фирмы в английском журнале торговых марок («Трейд марке мэгэзин»), ни у кого даже не возникло такой мысли. Хотя пушки Круппа составляли все возраставшую часть его экспозиций на больших международных выставках тех лет — в Сиднее, Мельбурне, Амстердаме, Берлине и Дюссельдорфе, — фирма «Крупп» продолжала славиться своей железнодорожной продукцией.

В течение десятилетия, последовавшего за вступлением кайзера Вильгельма I на престол, в Эссене занимались главным образом экспериментами в области технологии производства, организационными и административными делами, некоторыми внутриполитическими проблемами и, к огорчению Альфреда, вопросами финансирования нового металлургического процесса. В 1875 году в связи с изобретением Сидни Гилкриста Томаса произошел большой сдвиг в области сталелитейного производства. Изобретение Томаса, запатентованное два года спустя, известно теперь как «основной бессемеровский процесс». С помощью основной доломитовой футеровки бессемеровского конвертера и присадки извести новый процесс уничтожал «рокового врага» Генри Бессемера — фосфор, освобождая чугун от этой вредной для литья примеси и выбрасывая ее наружу в виде шлака. Вначале Крупп был встревожен появлением нового процесса. Он только что вложил большой капитал в Испании, чтобы приобрести там свободные от фосфора руды. Фактически оказалось, что его испанские руды действительно несколько обесценились, но «томасовский процесс» дал ему нечто гораздо более ценное — возможность использовать богатые залежи фосфоресцирующей руды в Эльзасе и Лотарингии, которые благодаря «железному канцлеру» принадлежали теперь Германии. Говоря словами одного из биографов Томаса, «за Эльзас-Лотарингию стоило драться».

Затруднения Круппа в области управления делами концерна отпали в 1879 году с назначением председателем совета фирмы Ганса Йенке — коренастого, крепко сколоченного человека с моржовыми усами. Альфреду он понравился потому, что хорошо ездил верхом. Йенке имел еще другую, более важную рекомендацию: он прибыл в Эссен из правительственных кругов и до этого занимал ответственный пост в казначействе рейха. В течение последующих двадцати трех лет Йенке руководил деятельностью фирмы на международных рынках, действуя как представитель главы концерна и консультируясь с ним только по жизненно важным для фирмы вопросам торговой политики. Его появление на предприятии Круппа положило начало регулярному обмену персоналом между правительством и фирмой «Крупп»; с этого момента предложения Круппа значительно легче получали благоприятное разрешение в Берлине. В то же время Альфред — самый крупный промышленник рейха — полностью поддерживал Бисмарка. Он делал бы это в любом случае в силу своих политических убеждений, но преданный кайзеру состав совета фирмы гарантировал ему вдобавок искреннюю поддержку со стороны его директоров.

Хотел ли этого «пушечный король» или нет, но он прочно увяз во внутренней политике рейха. За каждым шагом Альфреда внимательно следили в верхах, расценивая его по тому влиянию, которое он оказывал на избирателей.

С довоенного времени в империи сохранились три партии: консервативная, прогрессивная и партия национал-либералов. Теперь недовольная новыми порядками католическая партия (партия Центра) стала четвертой, а еще более оппозиционно настроенные социал-демократы — пятой партией Германской империи. Именно этой пятой партии было суждено отравить последние годы жизни «великого Круппа», как называли теперь Альфреда. «Великий Крупп» смотрел на социал-демократию вначале с пренебрежением. Но когда социал-демократическая партия призвала к забастовке всех шахтеров Германии и стачка охватила также шахты Круппа в Граф-Вейсте, социал-демократы внезапно перестали быть для него только забавными чудаками. Он тут же составил приказы, предупреждавшие рабочих, что «ни сейчас, ни когда-либо потом» бывший стачечник «не будет принят на наш завод, какую бы нехватку рабочей силы мы ни испытывали». Альфред хотел, чтобы все ясно поняли, что он имеет в виду «стачки во всех областях производства... Я намерен действовать беспощадно, так как вижу, что другого возможного пути нет... То, что не гнется, должно быть сломано».

Чтобы истребить «дьявольские плевелы», Альфред составил один из самых многозначительных документов за все четыре века существования династии Круппов. Он назвал свое произведение «Generalregulativ» — («Общие правила»), датировав их 9 сентября 1872 года. Выпущенные спустя три месяца после забастовки шахтеров, «Общие правила» состояли из семидесяти двух статей и были подписаны Альфредом как единоличным владельцем фирмы. Затем их вручили персонально каждому рабочему. Почти целое столетие «Общие правила» оставались основным законом фирмы «Крупп». С полным правом можно считать их также образцом для всей германской промышленности. В то время Альфред Крупп был занят больше всего вопросом борьбы с профсоюзами. В «Общих правилах» излагались права и обязанности каждого крупповца, причем главный упор делался на обязательства рабочего перед фирмой.

Начальнику цеха предоставлялось право требовать от каждого рабочего «полной и безраздельной энергии», и от всех рабочих фирма ожидала проявления «пунктуальности», «лояльности», любви к «установленному порядку» и отказа от «любых предвзятых мнений». На тот случай, если кто-то поймет неправильно последний пункт, имелось дополнительное уточнение, что «отказ от работы» или «подстрекательство к этому других» повлечет за собой то, что виновный «никогда не станет больше членом концерна». Более того, «никто из принимавших ранее участие в беспорядках такого рода где бы то ни было не может получить работу на предприятиях фирмы». Короче говоря, на заводах фирмы «Крупп» был гласно заведен «черный список».

Иностранцу может показаться странным, что «Общие правила» Альфреда считались в то время — да и до сих пор считаются в Эссене — либеральными. Возможно, это произошло потому, что в них впервые немецкая фирма излагала свои обязанности по отношению к сотрудникам. Крупповцы могли претендовать на «медицинское обслуживание, фонд пособий... пенсионное обеспечение, больницы и дома для престарелых», а также (хотя это будет введено в действие не раньше 1877 года) на крупповскую «систему страхования жизни». Конечно, человек, уволенный с работы, лишался всего, включая пенсию.

Несмотря на постоянные утверждения Альфреда, что как предприниматель он стоит «вне политики», «Общие правила» были политическим документом. Альфред послал кайзеру один экземпляр правил, который сохранился в семейных архивах Круппа; на титульном листе решительным, острым почерком Альфреда сделана надпись: «Предназначено в первую очередь для защиты интересов завода и его процветания. Кроме того, полезно для предотвращения социалистических заблуждений». Среди тех, кто понял смысл этой надписи, был канцлер Вильгельма. Параллель между «правилами» Альфреда и социальным законодательством Бисмарка 1883, 1884 и 1889 годов не вызывает сомнений. Выпустив в 1911 году Имперский кодекс страхования рабочих, германское правительство вынуждено было распространить на всех трудящихся права, которые «великий Крупп» дал своим рабочим почти четыре десятилетия назад, а на следующий год кайзер Вильгельм II заявил в Эссене, что «железного канцлера» подтолкнул к социальным мероприятиям Крупп. Отголоски «Общих правил» будут слышны и в «третьей империи».

Процесс закабаления рабочих во имя призрачных материальных благ протекал не так уж гладко. Социал-демократическая партия Германии продолжала быть жизненной, объединяющей трудовые массы силой. Рур с его огромным притоком людей из самых отдаленных концов империи, а также из-за границы был особенно уязвим для агитаторов, которые разъясняли рабочим, что «промышленный феодализм» не является «единственным способом покончить с их затруднениями», как утверждают капиталисты. Альфред, встревоженный (несмотря на принятые им предупредительные меры) создавшейся обстановкой, заявил совету фирмы, что он одобряет «проверку благонадежности». 24 февраля 1870 года он приказал установить «постоянное тайное наблюдение за настроениями наших рабочих, так чтобы мы не смогли упустить начальный момент какого-либо брожения где бы то ни было; я вынужден требовать, чтобы даже самый способный и умелый рабочий или мастер, намеревающийся возражать против чего-либо или принадлежащий к одному из этих профсоюзов, был уволен в наикратчайший срок независимо от того, можно ли обойтись без него или нет».

Первое донесение осведомителей фирмы потрясло Круппа. Гусштальфабрик стал «рассадником социал-демократов». С тех пор в комплексе страхов Альфреда все шире разрастался призрак красного движения.

Много позже, в письме к сыну от 16 января 1885 года, он выразил желание: «Хотелось бы, чтобы какой-то высокоталантливый человек начал контрреволюцию для избранной части немецкого народа — с летучими отрядами и трудовыми батальонами молодежи!»

Эти случайно сказанные Альфредом слова, отразившие его заветное желание, запомнились многим и были впоследствии подхвачены нацистами.

В последней четверти XIX века рурские промышленные бароны, убедившись, что они необходимы для военной мощи Второй империи, выдвинули свои собственные условия сосуществования с Берлином. Претензии Альфреда были огромны и все же удовлетворялись полностью. О точном размере его вклада в последовавшую затем кампанию гонений на Социал-демократическую партию Германии можно только догадываться. Очевидно, он высказывал Берлину определенные взгляды, затем проводилась соответствующая акция. Поскольку «всевысочайший» и его канцлер разделяли взгляды Круппа, какие-то меры против социалистов были бы приняты при любых условиях. Но несомненно, что размах репрессий во многом зависел от «великого Круппа». Он был самым влиятельным промышленником в империи, самым близким к «всевысочайшему» лицом и самым злобным противником социал-демократов.

Как мизантроп Крупп не доверял избирателям и хотел, чтобы всеобщее избирательное право для мужчин было урезано. «У людей, не имеющих собственности, нужно отнять избирательное право»,— говорил Альфред.

То, что Крупп по своим убеждениям превратился в законченного тирана,—бесспорный факт. Даже в юности он обращался с крупповцами как с личной собственностью. С возрастом Крупп становился все более беспощадным. При всей жестокости «исключительного закона против социалистов», введенного Бисмарком, он был только пародией на деспотизм, царивший на вилле Хюгель и на Гусштальфабрик. Альфред приближался уже к своему семидесятилетию. С наступающей старостью черты безрассудства в его характере ширились и углублялись. Теперь он на долгое время укрывался от общества, сносясь с нужными ему лицами только при помощи карандаша.

Рабочие и служащие Круппа испытывали на себе в полной мере его деспотические причуды. В одном из своих странных писем, начинавшихся обращением: «Дорогой завод!», Альфред предложил, чтобы все крупповцы носили форменную одежду со знаками различия по годам службы, с шевронами для мастеров и погонами для инженерного состава. К письму были приложены эскизы этой формы. Пять членов совета фирмы, изучая их, поняли, что будут выглядеть, как швейцары в «Эссенерхофе» — новой гостинице Альфреда для приезжих коммерсантов. Йенке дипломатично указал владельцу фирмы, что пропитанный сажей воздух завода делает золотые нашивки непрактичными, и Альфред (который, по всей вероятности, сам оделся бы в мундир фельдмаршала) отказался от своего проекта. Тем не менее он никогда не оставлял своих попыток диктовать другим, как надо одеваться. На дверях покоев для его гостей красовались объявления, указывавшие положенную форму одежды. Его вкусы всегда отставали от моды. Заметив, что горничные в Хюгеле носят черные чулки — а это был, несомненно, разумный выбор цвета, ибо заводской дым достигал холма, — Альфред резко отчитал их; в дни его молодости служанки всегда носили белые чулки, и у него в доме должны носить только белые.

На заводе он был одержим одной мыслью — как повысить дисциплину и производительность труда. Штрафы взыскивались за все: за медлительность, дерзость, за накопление долгов в потребительской лавке и за проступки, которые в других местах относились бы к юрисдикции городских властей. Крупповских охранников было больше, чем полицейских в Эссене. Лица, хотевшие покинуть свое рабочее место на несколько минут, даже по естественной надобности, должны были получить письменное разрешение от мастера. И все же Крупп не был вполне удовлетворен. Всю свою жизнь он мечтал о «порядке», но, как ему казалось, никогда не мог его достигнуть.

От каждого рабочего и служащего требовали принесения присяги на верность фирме, хотя Альфред мало верил в ее действенность. У него по-прежнему существовали «секретные цехи» (где людей в буквальном смысле слова запирали на все время смены), но и в этом случае он понимал, что любой рабочий на складе руды или сварщик, который возьмет расчет, может унести с собой самые важные технические секреты фирмы. Однажды мастер, работавший на одном из новых, усовершенствованных томасовских конвертеров, уволился с завода и поступил на работу в Дортмунде. Крупп преследовал его на новом месте и даже уговаривал местную полицию арестовать мастера.

Предоставляя своим работникам квартиры, школы, лечебницы и питание, Крупп считал себя вправе распоряжаться их нерабочим временем и вмешиваться в их частную жизнь. Всего удивительнее, что большинство из них соглашались с такой точкой зрения или, во всяком случае, не проявляли признаков недовольства. Нет, например, никаких данных, что Альфред вызвал негодование или насмешки своим приказом «Людям моего завода», который по любому критерию был самым поразительным из всех издававшихся им приказов. По зрелом размышлении, говорил в нем Крупп, он пришел к выводу, что к числу рабочих мест каждого преданного фирме работника относится также и его брачное ложе. Как он сам, будучи единоличным владельцем фирмы, приобретает источники сырья в таком количестве, чтобы их хватило для поддержания династии Круппов и фирмы на девяносто девять лет, так и всякий сознательный крупповец должен стараться полностью обеспечить государство верноподданными и дать своему заводу особый, нужный ему сорт людей.

* * *

Когда после бессмысленного покушения на жизнь кайзера, совершенного 11 мая 1878 года анархистом Эмилем Гёделем, Бисмарк распустил рейхстаг, надеясь обеспечить в новом его составе подавляющее большинство мест для консервативной (националистической) партии, Крупп согласился стать кандидатом в депутаты рейхстага от этой партии. С его стороны это был огромный просчет. С притоком поляков и южных немцев Эссен стал городом, где преобладало католическое население. Соперником Круппа на выборах оказался Герхард Штотцель — кандидат партии Центра. Добродушный, общительный по натуре человек, бывший слесарь-сборщик, а затем токарь на заводе Круппа, ставший позже редактором местной газеты «Эссенер блеттер», он пользовался большой популярностью. Если учесть, что против Круппа выступали сообща и социалисты, и центристы, то результаты голосования были для Альфреда на редкость хороши: когда к вечеру 28 июля подвели итоги, оказалось, что Штотцель получил большинство менее чем в тысячу голосов при общем количестве их 27 тысяч. Но Круппу возможность поражения даже не приходила в голову.

Директора завода пытались успокоить шефа, утверждая, что только что в беседе с рабочими выяснили истинную причину его неудачи: крупповцы, привыкнув видеть имя владельца фирмы напечатанным повсюду, не поняли, что появление его на избирательном бюллетене означает выдвижение кандидатуры Круппа в депутаты рейхстага; они приняли его за официальный штамп на бланке. Объяснение звучало наивно, но могло быть и правильным: Альфред ведь не вел никакой предвыборной кампании, всецело полагаясь на своих крупповцев. Однако он не рискнул подвергнуться повторному унижению и, когда консерваторы предложили ему снова попытать счастья на очередных выборах, сразу же отказался. Крупп сообщил местному руководству консервативной партии в лице редактора партийного органа Бедекера, что подобная возможность исключена. Альфред подчеркивал, что, будучи «очень благодарен за оказанную честь», он не имеет «ни навыка, ни сил, ни времени заниматься какими бы то ни было общественными делами».

Крупп говорил неправду. Старый властолюбец был весь поглощен политикой. Его силы и время были заняты самым близким его сердцу вопросом —- программой Бисмарка, связанной с планами перевооружения Германии. Канцлер оказывал давление на рейхстаг, требуя довести численность армии мирного времени до 400 тысяч человек. Рейхстаг с ним согласился. Затем Бисмарк предложил, чтобы сумма бюджетных ассигнований военному министерству не определялась, как это принято, ежегодно, а была утверждена раз и навсегда. Депутаты отказались пойти на это. Тогда Бисмарк предложил в виде компромисса семилетние ассигнования, и это предложение вызвало в стране острые политические разногласия.

Постепенно правительство убедилось, что списывать со счета Социал-демократическую партию Германии было преждевременно. Введенный в империи «исключительный закон против социалистов» не помешал потенциальным его жертвам быстро воссоздать подпольные силы, за которыми пошло 550 тысяч избирателей; и теперь их число приближалось уже к одному миллиону. Они хотели иметь рейхстаг, который сверг бы Бисмарка, и к ним присоединились члены партии Центра, которые не забыли и не простили Бисмарку его «Культур-кампфа» *.

К ужасу Круппа, большой ценитель пива и острой шутки, весельчак Штотцель на этот раз точно следовал программе католической партии. В прошлом он искусно лавировал по вопросу о «Силлабусе» папы Пия IX[23] [24]. Теперь же он выступал с речами по всему Эссену, разоблачая вооружение. Действовать подобным образом — все равно что нападать на судостроение в Гамбурге или на производство фарфора в Дрездене. Такого человека надо было убрать, и, чтобы покончить с ним, Альфред лично выбрал кандидата националистов. Конкурентом Штотцеля, как информировал Бедекера «великий Крупп», станет собственный сын Альфреда — Фриц.

На этот раз уже не будет путаницы со штампами на бланках. Имя Фридриха Альфреда Круппа не было напечатано ни на чем, кроме его свидетельства о рождении и протоколов фирмы. Более того, «пушечный король» решил развернуть мощную предвыборную кампанию в его пользу.

Были разработаны тщательные планы по уничтожению противника, включая самые грубые формы запугивания работников Гусштальфабрик. Не все из них оказались практически осуществимыми. Альфред потребовал, чтобы каждый мастер прислал ему список всех своих подчиненных, где против каждой фамилии были бы указаны политические взгляды рабочего. Большинство крупповцев хитроумно заявили, что не имеют твердых политических убеждений, и затея Круппа таким образом провалилась. Но он все же выяснил то, что хотел. Пользуясь тем, что муниципальный совет находился под его контролем, Альфред обеспечил нужную ему процедуру голосования. Самые преданные из числа его подчиненных были назначены помощниками контролера по выборам. Под предлогом «упрощения» процедуры они ввели, попросту говоря, меченые бюллетени, отпечатанные на бумаге разного цвета и формата. Эти бюллетени давали полную возможность проследить, за кого голосуют тепли иные избиратели. Однако что-то здесь не сработало. Возможно, людей оттолкнули угрозы Альфреда; может быть, их не сумел привлечь на свою сторону его сын Фриц, которому недоставало внушительных манер отца. Во всяком случае, в то время, как Бисмарк побеждал в масштабе всей страны, его приспешник в Эссене терпел поражение от наседавшего на него Штотцеля.

«Пушечный король» и на этот раз провалился. Вся эта избирательная канитель — мошенничество, объявил Крупп, дьявольский заговор, чтобы ошельмовать его фамилию! Прекрасно! Теперь, заявил он совету директоров, противник узнает, каков его характер. Йенке устало спросил, что он намерен сделать. «Взорвать завод!» — рявкнул Альфред. Председатель совета пробормотал, что это будет плохо выглядеть в годовом отчете. Как представитель банкиров, Мейер был вынужден протестовать. Раздался вопрос: «Как вы взорвете шахту?» Альфред на мгновение умолк. Затем снова заговорил: «Я все распродам! Я рассчитаюсь со всеми преданными мне работниками так, что они будут довольны; никто из них не потеряет ни пфеннига, если я уйду от дел!» Распродать все можно, согласился Йенке, но почему делать это именно сейчас, когда консерваторы обеспечили себе прекрасное, надежное большинство в Берлине? Бисмарк добьется своих семилетних ассигнований, и фирма получит огромные заказы. Альфред, не проронив ни слова, гордо проследовал к выходу, оставив поле боя за членами совета.

Но Крупп еще не покончил с Социал-демократической партией Германии. В номере берлинского отеля он набросал новый приказ для своего вконец задерганного совета фирмы. Он потребовал, чтобы все социал-демократы были уволены без предупреждения, а в цехах расклеены объявления, оповещающие об этом факте. «Следующий раз, проходя по заводу, — говорилось в приказе Круппа,— я хочу чувствовать себя там как дома; я предпочту увидеть завод пустым, чем найти там какого-нибудь субъекта с змеиным ядом в душе, каким является каждый социал-демократ». Дальше следовали подробные инструкции. Инспектора должны осматривать каждую мусорную корзину в цехах и каждое мусорное ведро в домах; всякий, кто читал литературу, критикующую администрацию завода или правительство, должен быть уволен. Никакие объяснения не должны приниматься и действительно не принимались в расчет. Был уволен пожилой вахтер, прослуживший на заводе тридцать три года, а также рабочий, которому хозяйка снимаемой им комнаты завернула завтрак в «запрещенную» газету. Воодушевленный такими успехами, Альфред приказал нанять еще одного инспектора для просмотра бумажного мусора и «использованной туалетной бумаги» — в поисках «подрывных» заметок.

В семейной хронике отмечается: «В это десятилетие великих перемен Крупп заметно постарел». О судьбе безвестного «инспектора туалетной бумаги» не говорится ни слова.

Глава VI. НОВЫЕ ОРУДИЯ СМЕРТИ

В течение шестнадцати лет, прошедших между падением Парижа и смертью Альфреда Круппа, в мире почти все время шли войны. Не считая восстаний, аннексий, государственных переворотов и политических кризисов, за это время произошло не менее пятнадцати прямых вооруженных столкновений. Германия была единственной великой державой, не принимавшей участия в военных действиях. В условиях мирного Рура Крупп мог изучать фронтовые сводки и извлекать оттуда полезные для своего предприятия уроки. Каждое залитое кровью поле битвы служило для него испытательным полигоном и лучше, чем что-либо иное, способствовало созданию широкой рекламы для его фирмы.

В прейскурант разнообразных крупповских изделий теперь входили полностью укомплектованные тяжелые пушки, легкая горная артиллерия, орудия береговой обороны и огромные гаубицы; все они могли быть снабжены снарядами, изготовленными в новом, предназначенном для этой цели токарном цехе с производственной мощностью тысяча снарядов в день. К середине 1880-х годов Альфред использовал труд уже двадцати тысяч крупповцев.

Владея флотилией судов в Нидерландах и железорудными копями в Испании, а также располагая собственной агентурой в столицах всех больших государств, концерн «Крупп» стал институтом международного значения. Главным образом из рекламных соображений Альфред твердо решил по-прежнему выпускать самые большие в мире слитки своей фирменной литой стали. В 1876 году на Международной выставке в Филадельфии, открытой в ознаменование столетия Соединенных Штатов Америки, Крупп показал гигантский вал для немецкого военного корабля и семь пушек, в том числе 60-тонное чудовище, выпускавшее снаряды весом в полтонны каждый через дуло диаметром 35,5 см. Прошло ровно четверть века с тех пор, как Крупп экспонировал в Лондоне свою маленькую шестифунтовую пушку калибром 6,5 см, что показывает, как стремительно шло развитие промышленной техники в Руре.

Теперь на Круппа работало нечто большее, чем его собственная изобретательность. В его распоряжении все в возрастающих масштабах оказывались ресурсы германского правительства. Каждый успех Круппа теперь расценивался как новый плюмаж в военном уборе Германской империи; каждая его неудача — как удар по тевтонскому престижу. Прошли те времена, когда пруссаки в ответ на пренебрежительное отношение к их национальному достоинству могли выражать свое возмущение лишь беспомощным пожиманием плеч. До 1870 года типичным представителем немецкой нации считался добродушный ученый. И только. Сокрушительная победа над императорской Францией придала прусским триумфаторам зловещую черту — заносчивость. Это были годы, когда кайзеровские солдафоны отвечали кулачными расправами на «дерзость» штатских в Эльзас-Лотарингии и когда даже свои немецкие дамы были обязаны уступать дорогу идущим навстречу им офицерам. В то время и престиж Круппа, способствовавшего своим оружием победе Пруссии, отождествлялся со священным отныне понятием армейской чести и поэтому был неприкосновенен.

В Берлине ожидалось прибытие румынского короля Кароля I. Румыны были недовольны своей артиллерией; вступив в русско-турецкую войну на стороне России, они сильно пострадали при осаде Плевны. Фриц Крупп находился тогда в Берлине, и отец поручил ему встретиться с Каролем. «...Хорошо было бы подготовить почву,— писал Альфред сыну 22 марта 1887 года, — не в отношении пушек, которые мы можем продать в любое время и которые, во всяком случае, будут рекомендованы «всевысочайшим» в Берлине (курсив мой. — У. М.), но если тебе подвернется случай, расскажи ему о наших успехах со стальной броней». Не только Вильгельм, но и Бисмарк, и почитатели Круппа в генеральном штабе с энтузиазмом расхваливали румынскому королю мастерство немецкого оружейника, и результатом этого был огромный заказ из Бухареста.

В 1883 году Германия послала военную миссию в Константинополь. Глава миссии блестящий сорокалетний генерал барон Кольмар фон дер Гольтц получил специальные инструкции «заставить турок покупать пушки у фирмы «Крупп»». Сам Альфред рассматривал немецких дипломатов в Турции как своих уполномоченных. Не известно, действовало ли германское посольство в Турции в интересах Круппа, но Гольтц действовал, причем с поразительным успехом. В июле 1885 года турки внесли большую сумму наличными за 926 гаубиц, полевых пушек и орудий береговой обороны. До тех пор пока долг не был выплачен полностью, весь доход от константинопольских таможен должен был поступать непосредственно в Эссен.

Когда 9 декабря 1880 года Альфред посылал своего сына в Санкт-Петербург с инструкцией повидать «его величество царя и царевича, а также великого князя Константина», он не считал нужным напомнить о событиях 1870—1871 годов; все правительства мира слышали эхо тех канонад, и его клиентура включала Швейцарию, Голландию, Португалию, Швецию, Данию, Италию, Россию, Бельгию, Аргентину, Турцию, Бразилию, Китай, Египет, Австро-Венгрию и все Балканские страны, за исключением Сербии. В общей сложности 24 576 крупповских пушек нацелились одна на другую, причем в это число входили и пушки Германии, о чем Альфред, конечно, умалчивал.

* * *

Альфреду Круппу пришлось еще дважды вступить в схватку с прусской военной кастой. Сначала он снова столкнулся лицом к лицу с армейскими рутинерами. Самый влиятельный союзник Альфреда в военной среде Константин фон Фойгтс-Ретц вышел уже в отставку. На посту начальника отдела военного министерства его сменил младший брат — Юлиус фон Фойгтс-Ретц. Как и другим высшим офицерам, ему была известна установка кайзера, что имперскому оружейнику позволено торговать с «дружественными государствами». Но чем больше Юлиус и его коллеги размышляли об этом, тем больше убеждались, что позиция Круппа уязвима. Питомцам военной академии в Лихтерфельде казалось логичным, что меч должен быть обоюдоострым; если Крупп может продавать свой товар за границу, рассуждали они, то почему они не могут покупать то, что им нравится, за границей?

Так старое пугало воскресло вновь. Узнав об этих опасных рассуждениях, Альфред сразу почуял, какую угрозу они представляют для фирмы. Он безгранично верил в свой товар, но на прошлом опыте убедился, что для питомцев Лихтерфельде наилучшее качество орудий — пустой звук. 11 января 1876 года Альфред написал Юлиусу длинное послание, изложив в нем историю своей борьбы с офицерами штаба начиная с первых отвергнутых ими в 1840-х годах стальных стволов и прося молодого человека следовать примеру своего старшего брата.